Мало кто из присутствующих знал, что несколько лож второго яруса неизменно закреплены за британским Министерством магии. Эти места не отмечались в официальных списках, но никогда не пустовали. В мире, где магия предпочитала оставаться незримой, существовали и свои способы быть рядом с центром светской жизни, не привлекая излишнего внимания.

Сегодня в одной из таких лож находился Альбус Дамблдор. Высокий, седовласый, с безупречно уложенной бородой, он выглядел скорее университетским профессором на заслуженном отдыхе, чем одним из самых влиятельных магов Британии. Его мантия — неброская, тёмно-синяя — легко могла сойти за эксцентричный вечерний костюм. За тонкими очками-полумесяцами скрывался внимательный взгляд человека, привыкшего видеть дальше и глубже прочих.

Пожилой политик питал слабость к классической музыке. «Травиату» он слушал бесчисленное количество раз — на итальянском, французском, английском, в старых и современных постановках, в камерных театрах и на величественных сценах Европы. И всякий раз находил в ней нечто новое. Сегодняшнее исполнение не стало исключением: в трагедии Виолетты он вновь слышал отголоски вечной борьбы между долгом, страстью и жертвой.

Компанию ему этим вечером составляли лорд и леди Монтегю. Лорд — сухощавый, с безупречной осанкой и бесстрастным, проницательным взглядом старик — принадлежал к числу тех аристократов, чьи убеждения формировались в прошлом столетии. Леди Монтегю, напротив, излучала мягкость и сдержанное достоинство; жемчужная нить на её шее и спокойная полуулыбка придавали ей вид дамы, умеющей слушать и поддерживать любую беседу.

Несмотря на диаметрально противоположные взгляды на будущее магической Британии, Дамблдор предпочитал их общество многим другим. В их споре не было суетливой злобы нуворишей — только логичный расчёт и искреннее убеждение в собственной правоте. А для Альбуса это значило больше, чем показная лояльность.

Оперу он любил ещё и по иной причине. Под эту музыку удивительно хорошо думалось. Мелодии Верди текли плавно и величественно, словно задавая ритм размышлениям. Политика — грязная игра для пожилых мужчин, как однажды заметил Уинстон Черчилль. Дамблдор был склонен с этим согласиться. Сэр Уинстон был для него не только коллегой по непростым временам, но и в некотором роде наставником. Их связывало взаимное уважение и понимание того, какую цену порой приходится платить за принятые решения.

И сегодня, до пронзительных аккордов финала второго акта, Дамблдору предстояло сделать очередной выбор — сложный, неоднозначный, способный изменить расстановку сил. Он сидел неподвижно, сложив тонкие пальцы на подлокотниках кресла, и казался полностью погружённым в музыку.

Американский глава рода Блэк действовал именно так, как Альбус и предполагал. Никакой суеты, ни одного лишнего шага — чёткий расчёт, аккуратное давление, точечные удары. И при всём этом юноша оказался куда более милосердным, чем многие из тех, с кем Дамблдору доводилось вести дела за долгие десятилетия политической игры.

Надо же — пощадил Миллисент Дож. Гуманист, не иначе. В памяти Альбуса всплыло бледное лицо этой ведьмы, её упрямо поджатые губы и фанатичная преданность прежним порядкам. Другие на месте молодого Блэка предпочли бы действовать жёстче, без сантиментов. Но тот выбрал иной путь.

Дамблдор понимал его прекрасно, со временем от крови и грязи действительно устаёшь. Даже если убеждаешь себя, что действуешь ради высшего блага. Даже если знаешь, что иначе нельзя.

А ещё юноша прибрал к рукам тётушку Гонорию. При одной мысли о ней в уголках губ Альбуса мелькнула тень усталой усмешки. Вот уж кто полностью соответствовал своему имени — властная, упрямая, не терпящая возражений. Гонория Дамблдор умела превращать семейные советы в военные кампании, а бытовые споры — в идеологические баталии. Подчинить такую женщину — задача не из простых.