Кэрроу (джен)

Вьюга, начавшаяся на исходе дня, к ночи и вовсе разъярилась. Крохотное окно все залепило снегом, ветер гудит в трубе, свистит под крышей и мешает Алекто спать. Брат давно уже сопит носом и, наверное, видит волшебные сны, а она вертится с боку на бок под ворохом густо пахнущих звериных шкур, смотрит на неровную полосу света, просачивающегося из-под двери, и гадает, что же наутро окажется в вывешенных над кроватью носочках. Вот бы конфетки... или куколка! Алекто зажмуривается, представляя, как стала бы играть с заветной игрушкой, но тут из зала доносятся приглушенные голоса, и она прислушивается.

Кажется, мама снова плачет, а Кирли пытается ее утешить. Внезапно мамин голос становится громче:

— Я не могу! Не могу так больше! Зачем мне успокаиваться, если он скоро придет и опять!.. — выкрикивает она навзрыд. Алекто подтягивает к груди и обхватывает руками свои жесткие худые коленки. Предвкушение праздничного волшебства стремительно исчезает.

Бубнеж домовушки не разобрать, но ясно, что толку от него никакого, потому что мама только больше расстраивается:

— Будь проклят тот день, когда отец согласился выдать меня за это чудовище!

— Госпожа!..

— Богатый... Знатный... — всхлипывает мама. — Будешь жить в достатке, в крепком просторном доме... Конечно! У моей тюрьмы крепкие стены!

— Госпожа...

— Даже хуже! Это не тюрьма, это склеп, в котором меня похоронили заживо!

— Нельзя такое говорить! — повышает дребезжащий голосок Кирли — снова ей придется себя наказывать за грубость хозяйке. — Особенно в такую ночь!

Амикус возится и прижимается к спине замершей от необъяснимого страха сестре.

— Такую ночь! Такую но-очь! — восклицает мама, в зыбком ручейке света мечутся тени, а Алекто явственно видится, как она ходит перед камином и размахивает слабыми руками. — Какая ночь?! Он ведь Рождество запретил, видите ли, неправильный праздник.

— И что вам с того? Пусть хозяин зовет его модранит⁽¹⁾ — праздник все равно остается. Только и того, что не еловые веточки Кирли приносит, а остролистовые...

— Да ты издеваешься надо мной? — Холодная ровность маминого голоса пугает даже сильнее, чем крики. — Веточки... А это? — Алекто почему-то кажется, что в этот момент мама показывает Кирли некрасивые полосы на своих руках: то синие, то желтеющие. Она часто их рассматривает, а если про них спросить, то сильно сердится.

— Да пропади оно все.

— Прекратите же уже, госпожа Бьянка! То вы шлете проклятия браку, в котором у вас детки! То дому, в котором вы все живете. А вы же ведьма! Подумайте же хотя бы о малышах. — Похоже, что теперь Кирли хлюпает своим большим бугорчатым носом.

— Что о них думать. Это его дети. Амикус еще ничего, но Алекто!.. Чем дальше, тем сильнее на него похожа. Его уродливое лицо. Видеть ее не могу.

— Тише, госпожа! — громко шепчет эльфийка.

— Да они спят!

— Вы их наверняка разбудили.

К двери стремительно приближаются шаги, и в детскую врывается желтый свет. Алекто притворяется спящей и надеется, что Амикус поступит так же. Она просто не представляет, как ей сейчас посмотреть на маму.

— Спят, — устало роняет та, и снова становится темно.

Голосов теперь почти не слышно, но Алекто выбирается из постели и на цыпочках по ледяному полу подкрадывается к двери, чтобы прижаться ухом к щелке.

— Алекто... — тихонько раздается у нее за спиной.

— Ш-ш-ш!.. — Бестолковый.

В животе и в горле у нее что-то скребется после маминых слов, и поэтому очень нужно услышать, что она скажет еще.

— Хозяин Амос вовсе не уродлив, — бубнит Кирли и, судя по тихому постукиванию и журчанию, наливает маме чай. — Хозяйке так только кажется, потому что он жестокий и грубый, но девочка будет такой, какой вы ее вырастите.

— Да она уже такая, как он. Ты видела, с каким удовольствием она сегодня утром обдирала кроликов? Уродливое чудовище...

Алекто отлепляется от двери и возвращается в кровать. В темноте белеет лицо приподнявшегося на локте брата.

— Что там?

— Ничего, — буркает Алекто, забираясь в постель, и поворачивается набок, к Амикусу спиной.

Ей вовсе не нравилось сдирать шкурки с еще теплых кроликов. Но она так надеялась заслужить похвалу.

1) Модранит — древнеанглийский языческий праздник, отмечавшийся, по сообщению Беды Достопочтенного, в ночь на 25 декабря.

Вернуться к тексту