Тени над Лувром (гет)

1898

— У нас все будет иначе, — обещает он, и Кэтрин только крепче хватается за перила роскошной верхней палубы "Британники".

Пароход уносит их прочь от берегов ненавистного Нью-Йорка с его чванливым, затянутым в корсет привычек и принципов обществом. Дерзкий июньский ветер норовит сорвать с Теодора шляпу и безжалостно треплет каштановые локоны Кэтрин.

Свобода и любовь — Теодор ощущает это так остро, что немного опасается за свое сердце. Доктор Аткинс давно предупреждал, что его сердечный механизм работает не слишком слаженно и что излишние тревоги не пойдут ему на пользу.

Теодор смотрит на полоску заходящего солнца, золотистой кровью окрашивающего небо. Еще два месяца назад он говорил, что ни он, ни Кэтрин никогда не сделают этот шаг, потому что это невозможно унизит их. Но теперь он твердо знает, что то был голос трусости. Любовь не может унизить, только вознести, в этом нет ни капли сомнений.

Несколько месяцев назад он был тем яростным сторонником идеи, что есть реальная жизнь, а есть мечта, и эти вещи строго полярны друг другу. Он полагал, что преследовать мечту, сжигая за собой мосты, нелепо: если мечта окажется иллюзией, то все будет тщетно и бесплодно, а жизнь рухнет навсегда и не предоставит второго шанса. В нью-йоркском обществе это — истинная правда. Но в Старом свете давно устали от обостренного предубеждения и принимают беглецов с пуританских земель ласково и с сочувствием.

— Я счастлива, как может быть счастлива женщина, обменявшая свою репутацию на любовь. — Кэтрин прижимается к нему в темной тесноте каюты. Теодор особенно остро ощущает близость ее тела. — Я до ужаса боюсь любить с той полнотой силы, на которую способна, но не могу иначе. И вместе с тем я страстно хотела бы увидеть сейчас их лица! Уродливые, вытянувшиеся от изумления и ярости, что кто-то — и кто, почти разведенная женщина! — украл из-под их вздернутых носов одного из самых добропорядочных джентльменов.

Теодор не смеется. Его храбрости хватает лишь на убеждение самого себя, что он не зря поставил на кон всю свою жизнь. Он еще не готов смеяться над теми, кто разотрет его в пыль одним носком лакированного сапога. В глубине души ему кажется, что Кэтрин по-настоящему отрешилась от всего, но ему невозможно отрешиться окончательно.

Они решают обосноваться в Париже: город благосклонен ко всем, кто желает укрыться среди его улиц и слиться с толпой. Париж научился не осуждать, и это преимущество перевешивает плату за наслаждение этим преимуществом. Теодор не беспокоится о средствах: денег у него достаточно, чтобы безмятежно существовать несколько месяцев, а за это время он найдет подходящую работу. Юристы везде нужны, особенно хорошо разбирающиеся в узких вопросах.

Они располагаются в небольшой квартире возле Монмартра, сочтя неприличным даже показаться в отеле. Все, что хоть как-то может намекнуть на пошлость их положения, Теодор яростно обходит стороной.

— Молодожены, я полагаю? — с сильным французским акцентом интересуется представитель владельца, записывая что-то в своем блокнотике. На его тонких губах играет поздравительная улыбка, и невозможно обвинять его в бестактности: сотни влюбленных стекаются в Париж на медовый месяц, как паломники в Иерусалим.

Но от представителя не укрывается тот стыдливый румянец, который ярко вспыхивает на щеках Кэтрин в такт убедительному кивку Теодора. И эта крошечная ложь становится первой червоточиной, первым пятнышком на их яблоке, украденном из Рая.