Марьюшка. Айсуль (джен)

Тихое время, лишь стрёкот ночных насекомых раздаётся в безмолвии. Густой воздух пахнет дикими травами. Лает где-то вдалеке собака, от соседних юрт доносится глухой стук чаш для кумыса и смех приглушённый.

— Ой баю-баю-бай, — раздаётся в ночи тоненьким чистым голосочком, прерываемое плачем младенца.

В полутёмном кожаном шатре — юрте, обтянутом войлоком и сукном мерцает огонь кагана, маленького очага посередине. Дым лениво вьётся под куполом, выходя через отверстие наверху. И сидит на полу девочка. Маленькая, волосёнки светлые, длинные. Сидит на толстом ковре, устало прислонясь к колыбельке, рядом стоящей. Колыбель вся украшена знаками басурманскими — оберегами. Айсуль, как зовут её здесь, хотя когда-то, в далёкой Руси, её звали Марьюшка — имя, как и всё другое, отняли, спать хочет, сильно хочет. Да нельзя: увидит хозяин, Салик-бей, что заснула она рядом с его дитятей, палок велит дать. Больно будет. Да и если услышит, что поёт на своём, славянском наречии, жди беды. Уже не раз за то ругана была. Однако не успокаивается дочка хозяйская без слов знакомых напевных. Вот и поёт Марьюшка колыбельную, которую от мамы слышала давненько, стоит только голосочек подать младенцу, руками с мозолями колыбель толкая:

— Спи, моя лунная,

Звёздочка тихая,

Спи, не тревожься,

Всё в доме уж стихло...

Голос дрожит, срывается — пить хочется. Да не оставить ребятёнка. На какое-то время помогает пение её, унимается дочка хозяйская, а глаза у Марьи — не хочет она чужеземным именем именоваться, слипаются.

А видится во сне её родное поселенье. Мамочка, папочка. Братья старшие, силачи румяные. Бежит, бежит Марьюшка по двору под звон колоколов, от церкви святой Параскевы доносящихся, много дел у неё: и щепы нащипать для растопки — отец любит, чтобы с утра уж печь протоплена была. И воды натаскать, и птицу покормить, в люльке за младшеньким присмотреть, вовремя маму позвать. Хоть и семь зим всего минуло, а ведь хозяйка будущая. И сейчас уже первая помощница.

Забывается во сне Марьюшка, рада она, что опять сторонка её родимая пригрезилась. Всё своё, всё любимое: и изба с резными наличниками, и двор, и курочки важные. Так бы и смотрела картины эти дивные, да снова хозяйский ребятёнок плачет-заливается.

— Спи, спи, дитя, — шепчет Марья, колыбель встряхивая.

Снова картины перед глазами встают. На сей раз лихо: горят вдалеке пожары. Мать, прижимая к себе братишку меньшого, крепко за руку Марью держа, бежит быстро к возвышающимся впереди стенам града-крепости. Кремль, надежда их. Застит глаза дым, крики в ушах звенят.

Чу! То не крики с земли родной, то плач младенца неумолчный.

Вздыхает Марьюшка, с пола поднимается, вытаскивает ребёнка из колыбельки, к себе прижимает, доставая рожок — глиняный, с отверстиями проделанными, наполненный хлебом, молоком и водой сладкой. Затихает дитё, жадно чавкая, а Марье лишь бы не заснуть — сронит ведь ребёнка, тут уж палок не миновать, а то и похуже что сделают.

Вновь засыпает, кажется, младенец. Марья надеется, что уж точно до утра — что ему плакать да ночи не спать? В своём доме живёт, на родной земле, а не на чужбине. Богатые его родители, будут в ткани шелковые девочку свою рядить. Будет юная Гульнур в золоте ходить.

А Марьюшке уж больше никогда не бегать по родимой земле. С тех пор как пришёл Тохтамыш на Русь, так и повернулась судьбинушка её. Пришлось многое узнать, всё в сердце сохранить: и боль чудовищную, когда пали в бою обережном и отец, и братья, и свет ослепительный, когда Кремль горел вместе с градом всем, и страх липкий, когда вырывали её из рук маминых. Не сдавалась мамочка, крепко прижимала последышей своих. Но разве устоит женщина, пусть и сильная, супротив нескольких мужчин? Марьюшка тоже кусается, царапается, когда, схватив её за пояс, уносит ворог. Но и сделать может ещё меньше — по затылку тяжёлый удар, и в глазах всё темнеет.

Разлучили Марьюшку с мамой да братишкой, увезли на чужую дальнюю сторонку, да и продали Салик-бею. Богатый человек, лучшие кони в степи — его. С ханом дружбу водит. Встаёт теперь Марьюшка до свету, холодная земля ноги обжигает, мочи нет. А даже привыкнуть нельзя. Ни минуточки постоять — воды из колодца натаскать, очаг растопить наново, лепёшки к пробуждению хозяев напечь. А уж как встанут хозяева, так и вовсе покоя нет. Убрать, постирать, скотину досматривать да за Гульнур присматривать. А как ночь собирается, так бдение Марьюшки начинается. Так и живёт.

Марьюшка всматривается в темноту отверстия. Сияют там точки-звёздочки далёкие, может, души ушедших. За пологом хозяин храпит, вторит ему хозяйка тонким посвистом. Напоминает, кто теперь Марьюшка — Айсуль. Рабыня, девчонка, нянька.

— Спи, Гульнур, спи чужая девочка, ничего тебе не грозит. — шепчет тихо на родном языке.

Засыпает, положив Гульнур в колыбель, и Марьюшка. И чудится ей звон колоколов на родной стороне.