Омела (гет)

Она сидела напротив него в тускло освещенном углу кофейни, которую посещала столько лет, что потеряла счет времени. Это было маленькое уютное заведение, которым управляла милая пожилая леди, напомнившая Тихиро ее бабушку.

Это был не первый раз, когда Хаку сопровождал ее, хотя ему никогда не хотелось что-либо пробовать — ни кофе, ни пирожные, ни печенье или кексы. Он довольствовался тем, что просто сидел и смотрел, как она наедается досыта.

Сегодня на ужин был черничный маффин и чашка дымящегося капучино. К этому моменту Тихиро перестала чувствовать себя виноватой за Хаку, вынужденного таскаться за ней все время. Как он сказал, ему нравилось здесь бывать, даже если он ничего не пробовал.

С годами он все больше и больше привыкал к тому, что происходит в мире людей. Когда что-то с грохотом упало на пол на кухне, вне поля зрения, его рот уже не скривился в испуганном рычании, он не выхватил из-под одежды оружие, которое к тому же все равно не носил с собой. Вместо этого он одарил Тихиро понимающей улыбкой, и она улыбнулась в ответ, поднося теплую кружку к губам, чтобы сделать еще один глоток, который, казалось, проникал прямо в душу и согревал промерзшие на ветру кости.

Она посмотрела на Хаку поверх блестящего ободка чашки и поняла, как будто знала все, что он не выразил словами, что сегодня ему захотелось попробовать ее напиток. Не говоря ни слова, она подвинула чашку по столу, и дерево загрохотало под керамикой. Все еще не произнося ни слова, он повернул кружку к себе. Светло-розовый след губной помады на ободке теперь был с его стороны, и, сверкнув глазами, он сделал глоток, прижавшись губами к тому месту, где только что были ее губы.

— Вкусно?

Он закрыл глаза и сделал еще глоток. Когда он заговорил, его лицо было непроницаемым.

— Горько.

— В хорошем смысле или в плохом?

— Я бы предпочел, чтобы он был послаще.

— Подожди, — сказала она, забирая у него кружку. Открыла пачку сахара и высыпала его в чашку. — Но чай, который ты пьешь дома, разве он не горький?

— Это так, — сказал он, — но не совсем.

Должно быть, на ее лице отразилось замешательство, поэтому он попытался объяснить дальше без каких-либо подсказок, что было для него необычно.

— Чай похож на почву и камни, по которым текла моя река. Но это… ко... коби...

— Кофе, — поправила она его с усмешкой.

— Да, этот кофе совсем другой. Его горечь не похожа на горечь почвы. Она кажется искусственной.

— О. — Тихиро почти закончила размешивать сахар в чашке. — Кажется, теперь я немного понимаю.

И тут она заметила, что Хаку улыбается, и, сама не зная почему, пожала плечами.

— Что?

Он покачал головой и усмехнулся.

— То, как ты перемешиваешь, выглядит просто очаровательно.

Она смутилась во второй раз за последние пять минут и не была уверена, не смеется ли он над ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тоже не знаю, как это объяснить, — сказал он, забирая у нее чашку, когда она закончила помешивать. В его глазах появился искренний блеск.

— Я не шучу. — Он сделал глоток и улыбнулся. — Я... думаю, мне это нравится.

— Правда?

В голове у нее уже крутились миллионы вариантов — все виды кофе, которые она могла бы предложить ему попробовать, все новые магазины, в которые она могла бы его сводить.

— Да, правда, — его губы уже слегка подкрасились в том месте, где соприкоснулись с пятном ее помады на кружке. Прелестная, нежно-розовая помада. Та же самая, что была на ее губах в день их свадьбы. — Но ты все равно еще милее.

Она почувствовала, как тепло разлилось по щекам, распространяясь к низу живота и дальше. Она смотрела, как он допивает остатки кофе. С потолка свисали блестящие рождественские украшения красного, синего, зеленого и золотого цветов. Отражаясь в глазах Хаку, все они имели какой-то зеленоватый оттенок.

— Может, мне заказать еще один? — спросила она.

— Хорошо.

Но когда она попыталась сделать заказ, ей сказали, что магазин уже закрывается, что не было неожиданностью — она привыкла к тому, что часы, когда они были вместе, пролетали незаметно.

Она подошла к нему, качая головой.

— Нам придется прийти завтра.

Оплатив счет, они вышли, и от долгого сидения в уютном тепле магазина у нее подкосились ноги, словно они были сделаны из желе. Она, спотыкаясь, направилась к лестнице, и, хотя вовсе не собиралась падать, Хаку все же протянул руку и схватил ее за локоть. Лестница была узкой, но, прижавшись друг к другу, они спустились по ступенькам бок о бок, их путь был залит желтым светом фонарей и рождественских гирлянд, висевших над головой.

В стенах вдоль лестницы были вырезаны крошечные ниши, в центре каждой из которых находилось растение. Тихиро обратила внимание на одно из них, с ярко-оранжевыми листьями, и повернулась к Хаку.

— Как ты думаешь, стоит ли нам выращивать что-то подобное в саду?

Он засунул их сцепленные руки в карман своего пальто.

— Я подумал о том же.

Она посмотрела ему в глаза, и приятное головокружение вернулось к ней. Смех клокотал у нее в горле, и она бросилась вниз по последним ступенькам, все еще держа Хаку за руку. Они с легким стуком врезались в стену, и на мгновение Тихиро чуть не потеряла равновесие. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что стоит, прислонившись к стене. Хаку схватил ее за руки, на его лице читалось беспокойство.

— Тихиро, ты не ушиблась?

— Я в порядке, — видя сомнение Хаку, она одарила его почти застенчивой улыбкой. — Правда, в порядке.

Она схватила его за воротник и притянула к себе, указывая вверх:

— Посмотри туда.

— Растение, — заявил он, взглянув. — Красивое. Может, нам тоже стоит его вырастить.

— Я не это имела в виду, глупыш, — сказала она.

Хаку не возражал против «глупыша». Тихиро знала, что он осознает, сколько обожания скрывается за этим словом.

— Это омела.

— Она имеет какое-то значение? Сакральное?

— Очень сакральное, — сказала она, едва сдерживая смех.

Его глаза сузились — он понял, что она дразнит его.

— Какое же?

— Знаешь, — она прижалась лбом к его лбу, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Говорят, что если два человека находятся под ней, им нужно...

Она замолчала, когда он наклонился ближе, и когда она заговорила снова, у нее немного перехватило дыхание: «Им нужно...» — ее прервали его губы на ее губах, не в первый раз и определенно не в последний, нежные, глубокие, неистовые и восхитительные, и все чувства, что были между ними, одновременно воплотились в этом поцелуе.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Тихиро отстранилась, зная, что ее лицо покраснело, и не из-за холода на улице.

— Им нужно поцеловаться, — договорила она наконец, удовлетворенно улыбаясь.

Хаку погладил ее большим пальцем по щеке, целуя снова.

— Под омелой или нет, я все равно собирался это сделать.