Горечь снов (гет)

Дейрон отрешенно разглядывает свое отражение на дне пивной кружки: нечеткий, искаженный овал лица в обрамлении растрепанной копны волос.

Пшеничных, не белых, как у его братьев. Выражение глаз не угадать — и к лучшему. В них ничего нет, кроме вина и горечи призрачных видений.

Таверна жужжит и кипит вокруг него, шумит своей разноликой жизнью. Здесь он завсегдатай, он свой — среди чужих.

Легкая женская рука ложится на его плечо и слабо сжимает. Дейрон от неожиданности вздрагивает: обычно никто не беспокоит его в тавернах, брезгливо и презрительно обходя стороной.

— Душно, — произносит мелодичный тембр. — Выйдем, мой господин?

Дейрон знает этот голос мучительно хорошо и предпочел бы остаться наедине со своей грязной кружкой. Но в его крови, помимо пива, эля и вина, течет и несколько капель совести.

На узкой террасе свежо. Во влажной тишине вечера слышно, как капают с крыши крупные тяжелые капли дождя.

— Я скоро уезжаю, мой господин. Леди Элейн возвращается в Старомест. Поедешь ли ты со мной? Тебя охотно примут, как доброго гостя.

Дейрон тоскливо опирается локтями о сырые перила. Есть люди, дерзко бросающие в свою судьбу копье и вступающие с ней в ожесточенную схватку, есть и другие — безвольные пленники своих судеб.

— Не могу.

— Или не хочешь?

Дейрон наконец справляется с отчаянием и поднимает глаза на молодую женщину. Рыжие волны с бронзовым отливом жидким металлом струятся по изумрудному ворсу шерстяного плаща. Водянистые голубые глаза смотрят выжидающе, но без всякой надежды.

— Миранда, я не лгу. Неважно, где я нахожусь, в Летнем замке или Староместе, я не сбегу от самого себя. Я буду видеть сны и заливать их элем — или тем, что первым подвернется под руку, и это бесконечное колесо никогда не перестанет вертеться.

— И что с того?

— Я не хочу, чтобы ты проводила время с человеком, чья заурядность не выносит его незаурядный дар. Я раскаленное золото, которое наливают в глиняную кружку. Понимаешь?

Миранда качает головой и приникает щекой к его плечу, ластится, как дикий котенок. Они знакомы лишь несколько месяцев, но Дейрону кажется, будто — всю жизнь.

— Я не боюсь, мой господин. Я ведь имею право выбирать, кого любить?

— Верно. — Он осторожно приподнимает ее лицо за подбородок, ощущая бархатистость кожи, разглядывает знакомые черты. — Но и я имею право не хотеть, чтобы женщина, которую я люблю, наблюдала за моим падением по бесконечной лестнице. Я хочу разрешить себе наплевать на все, потому что в этом — мое единственное укрытие от боли видений. Я не выбираю путь, по которому иду, потому что он давно избран за меня. У меня нет сил с ним бороться. Я — не герой.

Миранда долго смотрит на него, и Дейрон не отводит взгляд. Он отчетливо помнит и вкус ее губ — полынный, терпкий, пряный, и нежность ее гибкого молодого тела, и солоноватый пот, выступавший на ее лбу, когда они увлекались любовной игрой. Он помнит и долгие предрассветные разговоры — обо всем на свете, без ненужных ужимок и стеснения, без титулов, без имен. Миранда не похожа на тех шлюх, с которыми Дейрон старается забыться, когда его уже подташнивает от вина: она — молодая вдова из свиты Хайтауэров, свободная и храбрая женщина. И она пытается любить его — конечно, лишь из жалости. Ее любовь — иллюзия, она не спасет его, она бессильна. Рано или поздно он отправится в ад, где не подают вино.

— Прощай, мой господин, — произносит Миранда севшим голосом, на мгновение утратившим свою мелодичность. — Я буду молиться за тебя.

Дейрон кивает и зябко кутается в плащ. Он видел этот сон уже несколько раз, и всякий раз тот заканчивался одинаково: Миранда растворялась среди переливчатых роз Простора, он же неизменно оставался на террасе Летнего замка — один под весенним дождем.

Впрочем, одиноким Дейрон никогда не был, с раннего детства деля свое тело с проклятьем пророчества, которое обычные и потому беззаботно счастливые люди называют "даром".

— Мы еще встретимся, господин? — Миранда оборачивается, сделав несколько коротких шагов.

Дейрон старается улыбнуться. Защититься улыбкой, как щитом, отразить отчаяние, дать ей надежду, пусть даже крошечную. Тщетная и жалкая попытка.

Ему — нельзя любить.

Его — невозможно любить.

— Никогда.

Весенние капли срываются с крыши таверны и смачно падают на оттаявшую землю.

Дейрон кутается в плащ, прислушиваясь к удаляющимся женским шагам. Он знает все наперед из проклятых снов — и нож насильника, распарывающий горло Миранды, и огромные черные язвы на своем лице, и изрыгающего пламя огромного аспидного дракона, на спине которого сидит светловолосая женщина.

Мучительно больно ночь за ночью переживать сны — цветные, порой до тошноты правдоподобные, иногда обрывочные, иногда подробные до мельчайших деталей — и не иметь ни единой возможности изменить свои видения. Наблюдать, как умирают и калечатся близкие, и угадывать свою смерть, но молчать, скрывая ото всех правду. Чувствовать на языке ее привкус, горький, ядовитый и ослепляющий.

Дейрон садится за стол в таверне и, усталым жестом подозвав хозяйку, бросает ей золотой.

— Вина. Самого лучшего, что найдется.

И щелкает пальцами по пустой глиняной кружке.