Когда плачет королева мафии (джен)

На этаже, где находились жилые комнаты Портовой мафии, царила привычная тишина: в это время суток даже стража на постах клевала носом, а коридоры принадлежали только теням и тем, кто умел становиться тенью. Предрассветные сумерки коснулись плеча Коё, когда она вышла в широкий проход между жилыми зонами. Серые, ещё неосязаемые полосы света на востоке заглядывали сквозь огромные оконные проёмы как робкое обещание нового дня.

Коё ступала бесшумно. Шёлк её кимоно не шуршал, лишь мягко струился по полу. Коё знала дорогу наизусть: мимо тумбочки с чёрной вазой, где буйно цвела красная камелия, два поворота направо, мимо двери в комнату Тачихары, — и в самый конец западного крыла. Там, где в дальней комнате, жила девочка. Кека.

В её комнате, пропахшей лекарствами и травяным мылом, ещё царила ночь. В этом пространстве не было места для интриг Мори, кровавых отчётов или ледяного высокомерия Акутагавы. Только лунный свет, который пробивался сквозь узкие щели тяжёлых портьер, расчерчивая полумрак на болезненные полосы.

Кёка спала.

Четырнадцатилетняя девочка, измотанная ежедневными тренировками, лежала на боку, свернувшись калачиком, но даже во сне её пальцы крепко сжимали край одеяла. На её детских плечах, укрытых одеялом, лежал незримый груз — холод металла «Снежного демона», привкус крови и тяжесть приказов.

Коё опустилась на колени возле футона и тихо поставила на столик у изголовья поднос. На нём стояли глиняная кружка с тёплым молоком и мёдом и тарелка с печеньем, которое она испекла накануне. Комната наполнилась приятным запахом — тёплым, уютным, невозможным в этом здании. Осторожно, поти невесомо, Коё провела ладонью по спутанным тёмным волосам девочки. Через час её разбудят, накормят сытно и калорийно, как положено ценному активу. Через полтора — Акутагава уведёт её на тренировку. В мафии об «инструментах» заботятся, но тепла не дарят. Только приказы. Но сейчас Кёка спала. Но сейчас Кёка спала, и Коё могла позволить себе посидеть рядом.

— Кёка, — прошептала Коё так тихо, что это стало почти выдохом. — Бедная моя Кёка...

Голос сорвался. В горле встал ком.

...Коё помнила всё. Помнила горький вкус безысходности в четырнадцать лет, когда её ломали под тяжестью чужих амбиций. Помнила, как в шестнадцать жизнь почти оборвалась. Она ещё не знала, что такое месть. Знала только, как унизительно сжиматься в комок под тяжестью чужого пропахшего потом тела, как плакать без звука, чтобы не услышала стража за дверью.

Но потом появился и другой запах. Тёплый. Парень, который работал в порту, — тот, кто смотрел на неё не как на вещь. Они планировали побег. Ночью, когда стража менялась, когда туман с моря скрывал берег. Она помнила его руки — шершавые, сильные, но такие осторожные, когда он касался её живота.

— ...Мы уйдём. Нас никто не найдёт.

И она поверила. Глупая, наивная девчонка, которая ещё не знала, что у мафии есть глаза даже в темноте.

Их поймали через два часа после того, как они ступили на причал.

Её держали двое из Исполнительного комитета мафии — личной охраны бывшего главы, — выворачивая руки так, что хрустели суставы. Она почему-то не могла ни отвернуться, ни закрыть глаза. Не верила до последнего.

Его же поставили на колени.

— Смотри, — сказал кто-то рядом. Или приказал...

Парень не кричал. Даже когда его заставили укусить бордюр и ударом ноги по затылку раздробили челюсть. Он просто рухнул лицом в асфальт, захлёбываясь кровью. Она слышала, как он пытается дышать. Этот звук — мокрый, хриплый, похожий на всхлип — остался с ней навсегда.

А затем его перевернули на спину и трижды выстрелили в грудь.

Всё.

А потом бывший глава, тот, чьё лицо она стёрла из памяти, презрительно бросил, глядя на неё сверху вниз:

— Выньте это из неё. Мне не нужны проблемы.

Когда её везли в подземный лазарет, она не плакала. У неё не осталось слёз — только липкий ужас, приросший к позвоночнику, и его дыхание. Всё ещё в ушах. И хриплое «пощадите Коё», которое она запомнила на всю жизнь.

Её действительно пощадили — сделали исключение из-за её способности. Ведь негоже раскидываться такими ценными кадрами.

Молодой хирург с холодными глазами — Огай Мори — смотрел на неё дольше, чем требовалось.

— Ты хочешь оставить? — спросил он так тихо, чтобы стоявшая за дверьми стража не услышала.

Коё не ответила. Она смотрела в потолок, где трещина напоминала молнию. Потому что знала — ответа не существует. Даже если бы она захотела оставить, всё равно не смогла бы защитить своё дитя. Мир, в котором она родилась, пожирал детей заживо.

Мори кивнул и сделал всё аккуратно и чисто, как умел. Потом он долго промывал инструменты, не глядя на неё.

— Ты ещё сможешь иметь детей, — сказал он, вытирая руки. — Технически. Если захочешь.

Но Коё уже знала, что не захочет. Потому что каждая клетка её тела помнила: любовь убивают, детей забирают, а надежда — это приговор, который приводят в исполнение незамедлительно.

Позже она научилась существовать в мире, лишённом света и чувств. Стала холодной и опасной, как сталь. И эта сталь могла бы вечно пребывать в мраке пустоты, если бы однажды в её тьму не вошла Кёка.

Коё моргнула. На край футона упала горячая, солёная капля. Коё замерла, прислушиваясь к дыханию девочки. Кёка спала. Только хмурилась во сне и сжимала пальцами край одеяла. Наверное, ей снились одни и те же кошмары: залитая светом комната, родители с остекленевшими глазами, Снежный демон с окровавленной катаной. Или Акутагава, отдающий очередной приказ.

— Я не смогу тебя защитить, — прошептала Коё, гладя тонкое запястье. Под пальцами бился пульс — живой, упрямый, отчаянный. — Если я проявлю слабость, ты умрёшь. Поэтому я отдала тебя ему. Прости... Прости, что он учит тебя быть сильной и жестокой.

Она склонилась ниже, почти касаясь лбом лба девочки. Ей хотелось забрать чужую боль, но она знала: если Кёка станет слабой, если её сердце смягчится, она погибнет в жерновах мафии. Поэтому днём Коё была холодна и без сомнений отдавала её Акутагаве, позволяя ему учить девочку жестокости. Коё ненавидела Акутагаву и презирала его методы, но знала: лучше он даст ей стимул жить дальше, научит обращаться со смертоносной способностью и убивать, чем чужая пуля оборвёт её жизнь в подворотне.

Каждый синяк на теле Кёки был ножом в сердце Коё. Каждая ссадина — напоминанием о том, что она сама никогда не сможет поднять руку на девочку. Даже в учебном бою. Даже во имя спасения. Потому что Кёка — не просто ученица. Не носительница «Снежного демона», пусть и столь похожего на её собственного «Золотого». Для мафии Кёка была лишь орудием, способным без колебаний разить врагов. Но для Коё она была цветком, раскрывшим лепестки в непроглядной тьме. Её дыханием, нерожденным дитя, той, что не успела родиться под сенью вишневых деревьев.

Кёка вздрогнула, её веки задрожали.

— Мама… — сквозь сон позвала она, и в этом звуке было столько детской тоски, что сердце Коё сжалось.

Она замерла. Девочка смотрела на неё, не проснувшись до конца, и в её глазах не было страха. Только усталость и что-то ещё, от чего у Коё перехватило дыхание. Надежда.

— Спи, дитя моё, — прошептала Коё, и её голос, обычно жёсткий, как сталь, превратился в тихий шелест.

Она сглотнула и начала тихо напевать старую колыбельную. Ту, которую когда-то пела ей мать до того, как её собственный мир рухнул. Мелодия лилась едва слышно, окутывая комнату теплом, которого здесь не бывало днём. Слова тонули в тишине, превращаясь в молитву.

Коё гладила волосы девочки и смотрела, как веки Кёки тяжелеют, как надежда в глазах сменяется покоем.

«Забудь этот голос, — думала Коё. — Забудь это слово. Завтра ты должна ненавидеть меня, как ненавидят врага.

Кёка моргнула и послушно закрыла глаза.

А Коё продолжала петь, пока дыхание девочки не выровнялось, пока она не убедилась, что Кёка снова забылась сном.

Слёзы, которые Коё никогда не позволяла себе при свете дня, катились по щекам, оставляя дорожки на безупречном гриме. Она плакала беззвучно, подавляя каждое содрогание плеч силой воли, выкованной годами.

За окном светлело. Робкая полоса на востоке разгоралась, прогоняя последние клочья тьмы.

Коё поднялась, поправила одеяло и посмотрела на поднос: молоко остывало, печенье лежало ровным рядком.

Когда Кёка проснётся, то ничего не будет помнить. Обхватит кружку холодными пальцами, вдыхая запах мёда. И пока Акутагава не пришёл за ней, позволит себе одну минуту — выпьет молоко, съест печенье, вытирая слёзы, которые не сможет сдержать. И вспомнит о доме, который у неё когда-то был. Она никогда не спросит, кто приносит печенье и молоко. Думает, наверное, что прислуга. Кёка не ищет тепла там, где его не должно быть. А Коё не подаёт виду.

Никто не приходил. Так и есть.

Никто.

Коё знала: любовь к Кёке — её главная слабость, самая страшная уязвимость в Портовой мафии. Если враги узнают, что Озаки Коё можно сломить, это станет её концом. Но, глядя на спящее лицо девочки, Коё понимала, что готова сгореть в аду, лишь бы Кёка однажды проснулась с улыбкой.

Коё смахнула слёзы и вышла в коридор. Но в этот раз она не пошла в свои покои. Она спустилась вниз, мимо постов, где стража клевала носом. Никто не посмел спросить, куда направляется исполнитель Портовой мафии в предрассветный час. Личные дела. Не их забота.

Улица встретила её сыростью и тишиной. Йокогама спала — даже доки затихли в этот мёртвый час. Коё завернула за угол к старой телефонной будке и набрала номер, заученный наизусть. Тот, который когда-то дал ей человек, чьё имя в мафии произносили шёпотом..

Гудок. Второй. Третий.

— Слушаю, — голос на том конце провода был ленивым, почти сонным.

— Спаси её, — сказала Коё. Голос не дрогнул. Сталь. Только сталь. — Дазай.

На том конце повисла тишина. Всего на мгновение. Потом раздался тихий смешок, в котором не было веселья.

— Анэ-сан… Это интересно. И кого же?

Коё недовольно нахмурилась. Это обращение всегда раздражало её. Дазай знал об этом, но всё равно продолжал использовать его. Как и в те далёкие времена, когда они были на одной стороне.

— Ты знаешь кого, — ответила она. Голос не дрогнул.

Пауза. Коё слышала, как на том конце зашуршала ткань — Дазай, наверное, сел на кровати, отбрасывая притворную сонливость.

— Девочка со Снежным демоном, — его голос стал серьёзным. — Ты просишь меня украсть у мафии ценный актив. Это дорогого стоит.

— Я не прошу украсть. — Коё сжала трубку. — Я предлагаю обмен.

— О?

— Агентство получит её как сотрудника. Ты знаешь, чего она стоит. Одна из сильнейших бойцов в своём поколении. Уже обучена. Уже готова. Ей нужен только… другой путь.

На том конце провода молчали. Коё представила, как Дазай улыбается той своей улыбкой, за которой ничего не разобрать.

— Ты предлагаешь мне переманить твою же ученицу? — в его голосе прорезалось любопытство. — А как же Портовая мафия? Как же Мори-сан?

— Я предлагаю ей жизнь, — голос Коё дрогнул. Тонко, едва заметно. — Здесь её съедят заживо. Ты знаешь. Я знаю. Она не должна… стать мной.

Коё замолчала. Слова давались тяжело — говорить это вслух означало признать то, что она пыталась отрицать годами.

— Её тренирует Акутагава. И он не щадит её. Каждый день он вбивает в неё жестокость, и каждый день она становится всё больше похожей на него. Он собирается отправить её на очередное задание, — продолжила она. — Что-то связанное с оборотнем и поездом. Спаси её, пока он не сломал её окончательно.

Тишина на том конце провода стала другой. Более плотной.

— Оборотень, говоришь? — голос Дазая потерял сонную ленцу. — В поезде?

— Да. — Коё закрыла глаза. — Они хотят сделать из неё оружие, которое не жалко потерять.

— Хм.

Короткое, тихое «хм». Коё знала этот звук. Так Дазай делал, когда в его голове уже прокручивались варианты, когда стратегия выстраивалась в идеальную цепочку.

— Это ценная информация, — сказал он наконец. — Очень ценная. Грех не воспользоваться.

— Значит, ты согласен?

— Я согласен на сделку, — в голосе Дазая прорезалась привычная усмешка, но под ней чувствовалось железо. — Ты права, анэ-сан. Агентству нужны сильные бойцы. А Мори будет приятно узнать, что его ценный актив перешёл к нам. Особенно если этот переход будет выглядеть как спонтанное решение самой девочки.

— Ты используешь это, чтобы досадить ему, — уверенно сказала Коё.

— Я всегда использую всё, чтобы насолить ему. — Дазай почти мурлыкал. — Но в этот раз я сделаю это чисто. Ради информации, которую ты мне дала. И ради того, чтобы лишить Акутагаву его маленького солдатика.

— Дазай, — Коё остановила его прежде, чем он успел положить трубку.

— М?

Пауза. Коё сжала трубку так, что побелели костяшки. Слова, которые она собиралась произнести, царапали горло. Но она должна. Ради Кёки. Ради той, кто ещё может быть спасена.

— Если бы Одасаку был жив… — начала она.

Тишина на том конце стала абсолютной. Коё почти физически ощутила, как напряжение пробежало по проводу.

— …он бы не допустил, чтобы ребёнка ломали ради чужой войны.

На том конце было тихо. Так тихо, что Коё показалось — связь оборвалась.

— Я знала его, — негромко произнесла Коё. Почему-то ей казалось важным сказать это сейчас. — Он постоянно носил в карманах мелкие игрушки и леденцы для сирот, которых приютил. Я думала, это слабость. Думала, что быть сильным — это выжить любой ценой. Стать сталью. Но я ошиблась. Быть сильным — это когда решаешься защитить и спасти, даже если это стоит всего.

Пауза. Коё слышала дыхание Дазая на том конце — ровное, но какое-то слишком отчётливое.

— Одасаку решился, — продолжила она. — И ты решился, когда ушёл. Теперь моя очередь.

Тишина была настолько густой, что Коё слышала, как гулко колотится её сердце.

— Ты… — голос Дазая прозвучал странно. В нём не было ни игры, ни тени усмешки. — Ты умеешь бить ниже пояса, анэ-сан.

— Я учусь, — просто ответила Коё. — Ради неё.

Ещё одна пауза.

— Она будет в безопасности, — сказал Дазай. Его голос звучал ровно, почти отстраненно. Без подтекста. Но за этой ледяной ровностью скрывалось нечто, что можно было принять за клятву. — Я обещаю.

И повесил трубку.

Коё стояла в телефонной будке, прижимая к уху гудящую трубку, всё ещё не веря в то, что только что произошло. Она сделала это. Продала Кёку. Но продала её в жизнь, в безопасность, в новый дом, где ей не придётся убивать, чтобы выжить. И возможно, Кёка вспомнит, как это — смеяться.

Коё медленно повесила трубку и посмотрела за стекло. Там серело. Город просыпался и готовился к новому дню.

Она вышла из будки и направилась к набережной. Над Йокогамой занимался рассвет — золотистый, но равнодушный. Стоя на краю пирса и глядя, как солнце лижет шпили небоскрёбов, Коё не чувствовала ничего, кроме пустоты в груди.

Никто никогда не узнает ни об этом звонке, ни о том, чего это стоило королеве Портовой мафии. И как она плакала, глядя на разгорающийся рассвет, который забирал у неё то единственное, что она любила.

Это будет самой горькой и самой светлой тайной, которую Озаки Коё унесёт в могилу.