Ивановна (джен)

Ивановне восемьдесят три. У нее сердечная недостаточность, гипертония, камни в желчном пузыре... в общем, целый букет, но она еще скрипит. Держится.

"Деревья умирают стоя, — мрачно заявляет Нина, дочь, забравшая старуху к себе на покой, в ответ на участливые расспросы знакомых. — Мать нас всех переживет. Порода. Генетика".

Ивановна мудреных слов не знает. Ей на генетику все равно. Просто характер у нее закаленный. И войну пережила, и голод, и разные семейные неурядицы — не сломалась. А в стойком характере, по словам врача, больше половины успеха при любом диагнозе.

Когда баба Поля, восьмидесятилетняя соседка, жалуется на болячки, Ивановна раздражается.

— Помрем однажды, вот и вся недолга, — отмахивается она от нытья бабы Поли. — Чего раньше срока печалиться?

Одно горе у Ивановны — сын. Коля, Колюшка, Николай...

Десять лет не был у матери. Живет в соседнем районе, мимо каждую неделю ездит, а к матери — ни ногой. Давно у них нелады. С тех самых пор, как женился на Сонечке.

— Не нашего они круга, Николай, — сказала ему как-то Сонечка. Ивановна этого, конечно, не слышала, но догадалась по Сонечкиному поведению, что имел место такой разговор. — Мы с тобой люди интеллигентные. А они... Ну подумай, разве это не сельпо? "Ихний", "дрыхнуть", "кишка тонка"... Фу. И кричат каждый раз, будто резаные. Голова от них кругом. Ты, конечно, решай сам, но...

Николай первое время противился вердикту Сонечки, изредка заезжал к матери, то с гостинцами, то просто так, постоять смущенно у порога, переминаясь с ноги на ногу, — всё наскоком, налетом, впопыхах. А потом как-то отвык, замотался, забыл дорогу. Все-таки главный агроном района, дел невпроворот, некогда по гостям разъезжать.

Это Сонечке делать нечего. С утра до вечера музицирует да вертится перед зеркалом. Красивая, молодая... На двенадцать лет моложе Николая. Попробуй скажи хоть слово против — посмотрит так, что сквозь землю провалишься. Сонечка — натура утонченная. Перечить Сонечке — себе дороже.

А мать... Ведь и правда разные они, как ни крути. О чем с ней говорить? Сколько ни приезжал, всё воспитывала, жизни учила, отчитывала, словно школьника. Нина, старшая сестра, лишь угрюмо молчала при встрече, волком смотрела, видно, упрекала за то, что редко мать навещал...

— Дерьмо твой Колюшка, вот и весь секрет, — вырывается у Нины в порыве злости, когда разговор невольно касается Николая. — Хотел бы мать повидать, никакая Сонечка ему бы не помешала. Дерьмо. Самое обыкновенное. Не жди понапрасну. Не рви себе сердце.

Ивановна не спорит, не ругается. Лишь вздыхает тяжело, крепко сжимает губы и произносит глухим, отстраненным голосом:

— Умру — не вздумай ему сообщить. Чтоб духу его здесь не было. И Сонечки этой, с ее фортепьянами...

Ночами Ивановне не спится. Все думает о Николае. Зажигает свечу перед образами, молится тихонько. Не плачет, нет — только просит. Хоть разок повидать Колюшку перед смертью. Вдруг возьмет да приедет, уважит старуху, не побоится своей Сонечки. Ведь не чужие они друг другу. Мать и сын. Раньше душа в душу жили, а нынче вот так. Словно враги. Даже внука матери не показал. Внуку, говорят, уже шесть лет... Как будто подменили Николая или гадость ему какую подсыпали. Один бог ведает.

Ивановна умирает во сне. Тихо, без боли и страданий. Сердечная недостаточность ставит на долгой жизни Ивановны жирную точку.

Обнаружив почившую мать, Нина осторожно склоняется над ней и пристально смотрит в безмятежное лицо. "Мать нас всех переживет", — вспоминает она собственные слова, качая головой. Даже самым крепким деревьям когда-то приходит конец.

— Не дождалась ты своего Колюшку, — бесцветным голосом говорит Нина. По щекам катятся слезы. — Ты не сердись, мать, но я сообщу. Как-то не по-людски — не сообщать. Он же твой сын. Что соседи скажут! Может, прошибет его маленько, что-нибудь ёкнет внутри... Как же это? Четырнадцать лет мать не видеть... Четырнадцать лет!

Николая прошибает. Увидев Ивановну в гробу, он плачет. Неловко садится рядом, в ногах, прячет от людей покрасневшие глаза, вытирает мокрое лицо крупной обветренной рукой. В комнате звенит тишина — все взгляды обращены на него. Что-то тяжелое повисает в воздухе, а что — высказать никто не в силах. Этому нет названия.

Внук Ивановны, десятилетний Егорка, тоже здесь. Держится за отцовскую куртку, растерянно глядя по сторонам.

— Богатырь, весь в папку, — изобразив подобие улыбки, произносит сидящая напротив Нина. Она с интересом рассматривает Егорку, а потом обращается к Ивановне, словно Ивановна просто прилегла отдохнуть: — Видишь, мать, какой внук у тебя большой. Эх ты, еще чуть-чуть, и повстречались бы...

Сонечка стоит у порога, небрежно опершись о косяк. То ли брезгует проходить, то ли боится наследить новыми сапогами. Всем своим видом показывает, что она здесь лишняя. И с тревогой посматривает на мужа.

— Не плачь, Николай, — наконец выговаривает она. — Анастасии Ивановне это не понравится. Она никогда не плакала. Сильная была. Деревья умирают стоя, или как вы там говорили?

После ее слов тишина становится густой и напряженной. Николай по-прежнему молчит. Делает вид, что не слышит Сонечку или вовсе забыл о ее существовании. Смотрит на умершую мать осовелым взглядом, глубоко задумавшись.

— Николай, ты слышишь? — Сонечка подходит ближе и заглядывает мужу в лицо. — Не плачь, не надо... — В голосе — капризный холодок, в глазах — растерянность и недоумение. — Николай, мне дурно, давай выйдем на воздух... Николай!

Николай не отзывается. Даже головы не поворачивает. Будто при виде умершей матери у него отказали все органы чувств. Будто Сонечка для него чужая и он видит ее впервые в жизни.

Нина наблюдает за ними, затаив дыхание. Не хватало скандала на похоронах. Сообщила на свою голову, нарушила материнский наказ. Теперь вот расхлебывай. Позорище.

Так и не дождавшись ответа, Сонечка резко хватает за руку Егорку, словно он безвольная тряпичная кукла, и выскакивает с ним до двор. Подышать воздухом или насовсем — непонятно. Тяжелая входная дверь жалобно скрипит ей вслед.

За Сонечкой, прервав неловкую паузу и в десятый раз выразив соболезнования, один за другим прощаются соседи. Старшие внуки Ивановны тоже выходят. На всякий случай. От греха подальше.

Нина и Николай остаются возле гроба Ивановны вдвоем. Оба молчат. Комната наполняется невысказанными обидами. Едва уловимым сожалением о том, что ничего не вернуть.

Николай осторожно поднимает взгляд на сестру.

— Здравствуй, Нина, — хриплым голосом произносит он запоздалое приветствие.

— Здравствуй, Коля, здравствуй, — тихо отвечает Нина. Они долго и пристально смотрят друг на друга.

Нина хочет многое сказать своему брату. О том, что не был у матери четырнадцать лет. О том, что вел себя, как жалкий подкаблучник. О том, что приехал слишком поздно и слезы его теперь никому не нужны.

Но не сегодня. Не сейчас. Да и зачем говорить ему то, о чем он и сам прекрасно знает? И поэтому, с трудом сдерживая слезы при виде осунувшегося, в один миг постаревшего Николая, Нина говорит совсем другое:

— Смотри, кто приехал. Колюшка твой долгожданный. Николай. Прости его, мать. Прости.