Клавикорды (джен)

— До меня... доносятся некоторые слухи о тебе, дорогой брат, и я думаю, что они могут оказаться болезненными для малыша Максимиана, когда дойдут до него, — услышала Милли, вкрадчивый голос своего супруга, Берти, и на секунду помедлила, прежде чем шагнуть дальше.

Здесь, в этом доме, обыкновенно не было нужды в излишних церемониях, которым подчинялся императорский дворец — Берти никогда особенно не желал их и никогда не требовал того от жены, — однако сейчас здесь, в комнате, от которой Милли отделяла лишь одна дверь, находился император... Стоило ли Милли прерывать их беседу?

— Дорогой брат, кажется, мой сын Максимиан теперь живёт в твоём доме, разве нет? — нарочито лениво поинтересовался младший брат Берти, молодой император Стефан, и Милли невольно вздрогнула от звука его голоса. — И в твоей власти оградить его от ненужных слухов. Как я полагаю.

Что-то в едва ощутимо насмешливом голосе деверя всегда заставляло Милли замирать. Словно Стефан был грозным драконом, а она — всего лишь овечкой, случайно попавшей в поле его зрения. А теперь, когда он стал императором — это ощущение преследовало её и подавно.

Милли всё же решилась постучать в дверь и войти. Она присела перед деверь в непривычном реверансе, поприветствовала его кратким «ваше величество». Император Стефан ответил ей лишь сдержанным кивком, а потом вновь повернулся к Берти.

Взглянув за спину Стефана, Милли увидела, что в комнате, где Берти принимал брата-императора стояли клавикорды. Те самые клавикорды, что ещё совсем недавно принадлежали юной принцессе Марии — то есть, конечно, императрице Марии, что и не успела-то побыть императрицей, так как скончалась от осложнений после родов на следующий день после кончины своего свёкра, не успев ни вкусить новых хлопот и сложностей, ни насладиться новым положением. С тех пор минул едва ли месяц. Милли прекрасно помнила милое, почти детское даже в двадцать шесть лет лицо Марии, светлые с рыжеватым отливом красивые густые волосы, маленькие изящные ручки, легко порхавшие по клавишам...

А инструмент был красив. На крышке его был написан прелестный пейзаж, в центре которого выделялись развалины старинной башни, оставшейся ещё со времён Первого завоевания. И звук его всегда нравился Милли.

Милли вдруг увидела глубокую царапину на корпусе и едва сумела сдержать вздох — да, вероятно, хороший мебельщик мог бы это исправить, но сейчас царапина на ещё недавно идеальной лакированной поверхности Милли расстраивала. Приглядевшись, Милли заметила ещё две — одну на прелестном пейзаже и одну на одной из клавиш.

— Тебе стоит проявить больше уважения к памяти своей жены, брат, — с некоторым недовольством заметил Берти после того как коротко поцеловал Милли в щёку. — Хотя бы ради твоих детей. Что они скажут, когда...

До Милли и самой доносились эти слухи. Говорили, что император Стефан не больно-то соблюдает траур по недавно почившей супруге — впрочем, никто не говорил ничего определённого, не называл ни имён, ни титулов тех дам, что... Только вот после выходки Стефана на похоронах милой Марии Милли была склонна скорее доверять этим слухам, нежели беззаботно от них отмахнуться.

— Заберите этот инструмент, ваше высочество, а то Сесили из любопытства когда-нибудь разберёт его до щепок, — с непривычным ему нетерпением перебил Стефан брата, и, судя по едва заметно поджавшимся в следующее мгновенье губам, в следующее мгновенье пожалел о своей несдержанности.

А потом, обернувшись к клавикордам, Стефан задумчиво нажал сначала на одну клавишу, потом на вторую, стремительно обернулся, хмыкнул чему-то задумчиво, безжалостно захлопнул крышку и быстрым шагом пересёк комнату, оказавшись у окна.

Ещё совсем недавно пробил полдень, и сейчас, во дворе дома Берти и Милли, гуляли дети — младшие из пажей и маленький принц Максимиан. Они шумели, что-то кричали и были, должно быть, слишком увлечены игрой, чтобы заметить высокую фигуру в окне второго этажа.

— Мне клавикорды не нужны, ни чтобы играть на них, ни чтобы беречь как драгоценную память, — добавил Стефан отстранённо, сначала повернув печатку, императорский знак на своём пальце, в одну сторону, а затем вернув её в исходное положение. — У вас же они сохранятся скорее. И дети скорее смогут увидеть любимую игрушку своей матери.

Стефан не смотрел на них. Играл задумчиво множеством перстней и колец на своих пальцах, предпочитая уделять драгоценным побрякушкам больше внимания, чем старшему брату и его супруге.

Один из перстней, та самая старинная печатка с драконом, всего лишь какой-то месяц назад принадлежал свёкру Милли, покойному императору Максимиану. Ещё один, ещё более старинный и со здоровенным до безвкусия рубином — года четыре назад красовался на безымянном пальце левой руки Августа, герцога Туаредского. Перстень с треснувшим синим камнем и три тонких простых серебряных кольца, носимые Стефаном на среднем пальце левой руки — появились одиннадцать лет назад. Ещё два кольца — серебряное и золотое — появились на правой руке Стефана восемь и четыре года назад.

Были на руках у Стефана и ещё перстни, но они обычно менялись день ото дня. Только вот эти оставались неизменными.

И то, что Стефан, в отличие от своего покойного отца отчего-то совсем не носил изумрудов.

— Тебе стоит научить дочь бережному отношению к вещам, — нахмурился Берти, и Милли легко сжала его тёплую ладонь, не желая перечить супругу при посторонних, но не чувствуя в себе достаточно смелости, чтобы согласиться с его правотой при девере.

Должно быть, не следовало дразнить молодого императора этими разговорами, думала Милли теперь почти испуганно. Да, конечно, она всегда была трусихой, и над этим порой посмеивалась Хельга, одна из ятровок, но стоило ли раздражать Стефана упрёками и нравоучениями теперь, когда вся власть в стране сосредоточилась в его руках?..

— Ты можешь научить бережному отношению к вещам моего Максимиана, — безучастно то ли возразил, то ли согласился Стефан, продолжая перебирать перстни и кольца на своих пальцах.

Милли взглянула на мужа. Потом — посмотрела на Стефана. Вообще-то, они были не слишком похожи — Берти пошёл в родню по линии матери, и в его фигуре и жестах едва ли можно было найти резкие очертания.

Тогда как Стефан был высок, строен почти до худобы, как все Балары, и, несмотря на бросающуюся в глаза и тщательно контролируемую плавность жестов, коль уж забывался, двигался резко, стремительно и размашисто.

Однако сейчас, поймала вдруг себя на мысли Милли, было что-то общее в их обычно таких разных лицах родных братьев. Поймала — и тут же испугалась.

— Стефан, при всём уважении, я считаю, что тебе стоит...

Стефан, наконец, отвлёкся от колец и перстней и взглянул на Берти насмешливо, и было что-то едкое, ядовитое в этой насмешке. Сердце Милли сжалось от необъяснимого страха.

— Что ещё, по-твоему, мне стоит сделать, дорогой брат? — поинтересовался Стефан прохладно, и взгляд при этом у него в одно мгновенье сделался столь острым, что им легко можно было бы кого-то проткнуть.

И в это одно-единственное мгновенье от притворных лени и равнодушия не осталось и следа. Милли хотелось отпрянуть от Стефана, спрятаться от его пронзительного ледяного взгляда, который даже не был направлен на неё, и она невольно шагнула за спину мужу.

— Что тебе стоит проявлять больше тепла и участия к своему сыну, Стефан, — твёрдо сказал Берти, и Милли с нежностью и страхом одновременно подумала, что не сумела бы на месте супруга вымолвить и слова.

Маленький Максимиан тосковал по матери. Сердце Милли сжималось всякий раз при взгляде на бедного мальчика! Глядя на него, она всё время вспоминала о детских годах своего дорогого Карлоса, и о том, как их тоже разлучили, когда Карлосу исполнилось восемь. И что Максимиан был лишён даже того материнского и отцовского внимания, что доставалось когда-то Карлосу.

— Для тепла и участия, Бартоломью, у моего сына теперь есть ты, — отрезал Стефан, и отшагнул от окна так резво, будто бы заметил змею на портьере. — Именно поэтому я отправил сына к тебе.

Быстрым шагом Стефан подошёл к двери, у которой остановился, чтобы бросить на брата тяжёлый взгляд через плечо.

— Во мне сейчас нет ни того, ни другого, брат. Даже для тех, кого я... кто мне дорог, — сказал Стефан. — И, быть может, я и всего на три года старше милого покинувшего нас Карлоса, но прошу тебя не забывать, что я тебе — не сын.