Маяк посреди разноцветных огней (джен)

Уильям Нойран ещё не успел даже переступить порога своей комнатки, как туда влетел Тиберро. Коротко остриженные волосы неугомонного Тиберро было всклокочены, если не сказать хуже, тёмные глаза горели восторгом и, кажется, очередной бредовой идеей, что полностью его захватила, а щёки его раскраснелись так, словно за Тиберро кто-то гнался, и он только что пробежал не меньше мили.

Впрочем, зная Тиберро вот уже почти полтора года... Уильям вполне допускал, что тот, взволнованный каким-то событием или же даже одной-единственной мыслью, что на секунду взбрела в голову, запросто мог пробежать милю или даже больше, наматывая круги по особняку принца Бартоломью, словно сумасшедший.

Вообще-то, один визит Тиберро должен был Уильяма насторожить. Тиберро попадал в переделки чаще, чем кто-либо ещё в столице, не считая, может, разве что адмирала Немериса Аджентона, чья слава гремела так громко, что просачивалась даже за ворота дома его высочества принца Бартоломью. Только вот адмирал был взрослым, жил далеко от особняка принца Бартоломью и за его, адмирала, выходки — к счастью — Уильяму никак не могло попасть. А вот Тиберро не было ещё шестнадцати, жил он за стенкой от Уильяма и за его, Тиберро, прегрешения суровая кара могла настигнуть их обоих.

В комнате Уильяма Тиберро переминался с ноги на ногу, поглядывал то и дело в окно и всячески выражал нетерпение. Но отчего-то говорить не спешил.

— Рассказывай уже поскорее! — не выдержал Уильям и присел на кровать. — Если не начнёшь прямо сейчас, я засну!

Ноги его сегодня гудели после небольшого экзамена по фехтованию, а до того и мессы, на которой, как то иногда случалось по большим праздникам, не достало мест на скамейках, и терпения к Тиберро и его выходкам это не добавляло.

— Ты ведь помнишь, что сегодня день памяти святой Урсулы? — Тиберро склонил голову чуть набок и с нетерпением водил носком туфель по полу, чертя какие-то замысловатые фигуры.

— Прекрасно помню, — устало кивнул Уильям. — Потому что нас сегодня утром водили на мессу. И мои ноги нескоро дадут мне это забыть.

Тиберро посмотрел на Уильяма долгим взглядом, а потом вздохнул и закатил глаза. А потом вдруг крайне театрально плюхнулся перед Уильямом на колени.

— Уильям, миленький, давай сходим на карнавал! Ну, пожалуйста, давай сходим! Я что угодно для тебя сделаю! — взмолился Тиберро, складывая перед собой руки. — В столице карнавал бывает только раз в году, и до своего освобождения я здесь последний год! Отец обещал выслать меня как можно дальше от столицы, чтобы я его не опозорил!

Освобождением Тиберро называл окончание четырёхлетней службы-обучения, которую должен был пройти каждый дворянин по достижению шестнадцати лет. Кто-то — как Поль, полгода назад покинувший уютный дом принца Бартоломью — оставался в столице, например, в качестве писаря главного казначея. Кого-то — как Лайнола, поступившего в пажи одновременно с Полем — отправляли едва ли не на край света.

Тиберро, знал Уильям, вообще-то, не больно-то тяготился тем, что его служба должна будет пройти вдали от столицы. В столице Тиберро определённо не доставало свободы и размаха, и меньше всего на свете он желал просиживать штаны в каком-нибудь душном кабинете, согнувшись в три погибели над бумажками. А вот... увидеть карнавал в ночь после празднования памяти святой Урсулы — Тиберро очень хотелось.

Не то чтобы Уильяму самому не хотелось...

Говорили, что с тех пор, как воцарился император Стефан, к урсульским карнавалам вернулись прежние краски, что отличали этот день при всех прежних императорах, кроме покойного Максимиана, запретившего подобные увеселения после смерти жены. Якоб сказал, что в эту ночь вновь сверкали в небе огни — в прошлом году Уильям даже слышал, как они гремели, — вновь царило буйство красок, шуршали шёлковые юбки, мелькали кружева, сменяли одна другую причудливые маски... Даже отец сказал, что карнавалам вернулось былое великолепие. И что, наверное, новое царствование всем несло, всё же, надежду.

— А я здесь при чём, Тиберро? — поинтересовался Уильям, отворачиваясь в сторону и отчего-то вовсе не спеша снимать сапоги. — Если ты хочешь сходить на карнавал — иди. Я никому ничего не расскажу. Обещаю.

Впрочем, ответ Уильям, кажется, и сам прекрасно знал — вместе было несколько веселее, нежели одному. Даже на карнавале.

— Только не говори мне, что тебе самому не хочется посмотреть на огни в небе! — хохотнул Тиберро, а потом снова постарался изобразить на своём лице кроткую мольбу. — Хоть себе-то не ври, что тебе не хочется увидеть маскарад, представление, что обязательно дадут... Я видел, как у тебя горели глаза, когда месье Роджано рассказывал о том, как проходили ночи святой Урсулы в былые времена! Ты едва усидел на месте! А теперь делаешь вид, что тебе — всё равно?

Настала очередь Уильяма закатывать глаза. Тиберро был неисправим. Стоило пожалеть, что рядом нет Поля, умевшего убеждать, казалось, кого угодно. Иногда даже принца Бартоломью. Изредка — даже Тиберро.

Впрочем, наверное, Уильям бы сейчас больше всего хотел, чтобы в необходимости остаться здесь, под кровом дома его высочества принца Бартоломью, в то самое время, когда на городской набережной должны были зажечься разноцветные шумные огни, то самое время, когда город — вся столица разом — ликует и радуется долгожданному окончанию зимы, а не бегать по улицам под руку с взбалмошным и не способным и минуты просидеть смирно Тиберро, убедили его самого.

Вообще-то, Уильям вроде как дружил с Тиберро. Может быть — даже ближе, чем с кем-либо ещё из пажей его высочества принца Бартоломью. Нюанс был в том, что главным чувством, что Уильям к нему испытывал, были вовсе не братская привязанность, которую он питал к Элайдже, не уважение к твёрдости характера и незыблемости принципов как в случае с Томасом и не восхищение каким-нибудь талантом, как это было с Полем. Главным чувством Уильяма по отношению к Тиберро с самого первого дня их знакомства было и до сих пор оставалось громадное, просто нечеловеческое терпение.

Нет, конечно, Уильям не только терпел Тиберро. С Тиберро иногда было весело. Чаще — страшно. Ещё чаще — опасно. Тиберро влипал в неприятности так старательно, что казалось, что получение сомнительного опыта было его главной целью в прохождении пажеской службы в частности и в жизни в целом. Друзей и приятелей Тиберро, к его чести, если получалось, старался не впутывать в эти самые неприятности — нет, он, конечно, служил основной причиной, по которой остальные пажи ввязывались в сомнительные дела, но, пойманный на очередной шалости, никого никогда не выдавал.

— Мне сказали, что в прошлом году в небе появился дракон — как настоящий, только из разноцветных огней! — вновь затараторил Тиберро. — Уильям, такой шанс предоставляется раз в жизни — что, если у его величества что-то случится, и карнавалы вновь отменят? Уильям, ну, пожалуйста, пожалуйста! Давай пойдём!

Дракон из сверкающих огней!.. О, то была мечта! Какая-то странная, необъяснимая, неправильная мечта то ли о сказке, то ли о свободе, то ли ещё о чём. Мечта, о которой и признаться-то кому-либо было стыдно. Уильям не понимал, с чего его так тянуло на этот злополучный карнавал. Не мог понять.

Ему было и совестно за свои мысли, и страшно думать о крайне вероятных последствиях, но вместе с тем соблазн был так велик, что сопротивляться ему не оставалось никаких душевных сил. Так ли, интересно, в незапамятные времена случилось грехопадение?..

— Нас точно хватятся, — мрачно заметил Уильям, стаскивая с себя куртку, которую носил на тренировках. — Нас хватятся, а потом высекут. И наши отцы нам ещё обязательно добавят, когда его высочество про это напишет.

Расстраивать отца — и матушку — хотелось даже меньше, чем получать заслуженное наказание в том случае, если их побег раскроют.

Уильям за полтора года службы пажом не получил ещё ни одного серьёзного нарекания. Он всегда старался исполнять то, что ему приказывали, старательно учился, общался со своими наставниками и даже со слугами его высочества с почтением, вёл себя почти что примерно — и всё это ради того, чтобы перечеркнуть все усилия одной-единственной ночью непослушания?..

И всё же огни карнавала манили... Манили даже чуточку сильнее, чем страшила вероятная кара. Когда ещё выпадет возможность его посетить, подумал Уильям. А посетить вместе с Тиберро?.. И, может быть, встретить Поля, если тот тоже выбрался на него. Впрочем, наверное, рассудительный Поль предпочитал по ночам спать, а не смотреть на сияющие в небе разноцветные огни

— Не хватятся! — просиял Тиберро, подскакивая на ноги и бросаясь Уильяму на шею. — У его мелкого высочества после мессы началась очередная простуда, и все заняты лишь им! Как хорошо, что ты согласился!

А ведь это уже был, пожалуй, аргумент, подумал Уильям, всё же из последних сил сталкивая Тиберро с себя. Болезнь его высочества. Очередная простуда. А вовсе не то мнимое согласие, которого Уильям — как он считал — пока ещё вовсе не успел дать. Чтобы там себе не успел придумать Тиберро.

Соблазн становился всё более невыносимым.

Когда болел принц Максимиан, и принц Бартоломью, и принцесса Эмилия были озабочены только его состоянием. Кто стал бы винить их за это? Принцесса Эмилия всякий раз едва не плакала то ли от волнения, то ли от своей жалостливости и целыми днями проводила у постели больного племянника. Принц Бартоломью весь изводился, приносил сказки и какие-то поэмы и подолгу их читал, чтобы у ребёнка возникало чуть меньше желания покинуть постель.

Весь особняк кипел и бурлил, когда принц Максимиан болел — только вот на пажей, если они сами не слишком шумели и не слишком шалили, обращали гораздо меньше внимания, чем в обычное время. В конце концов, какое дело было до проделок обычных мальчишек, когда речь шла о здоровье — а, может, и жизни — наследника целой империи?

Когда болел принц Максимиан на пару дней — пока лекари несколько не успокаивали принца Бартоломью — про пажей почти забывали. Если те, конечно, приходили на уроки, не забирались на крышу, не слишком нагло таскали сладости с кухни... Может быть, не заметят сразу и того, если двое внезапно исчезнут. Всего-то на одну ночь!..

Вероятно, думать подобным образом было грешно, но были всё же некоторые достоинства в хрупком здоровье его высочества наследного принца. Впрочем, Уильяму становилось чуть менее совестно за свои мысли при догадке, что простужался принц Максимиан в основном тогда, когда особенно переживал из-за дурно выученных уроков.

Да, поджал губы Уильям. Стоило, наверное, всё же рискнуть, да?..

На улице оказалось довольно морозно — это первое, о чём подумал Уильям, когда они покинули особняк, перемахнули через забор и постарались отойти подальше прежде, чем слуги сумеют что-то заметить. Куда морознее, чем было утром, когда принц Бартоломью вместе с пажами и воспитанником выехал на мессу. Словно бы в империи всё ещё была зима.

Впрочем, наполовину растаявший ещё утром снег с улиц уже успели счистить. И улицы, освещённые сотнями фонарей, казались совершенно волшебными!.. Сказочными!.. Сложно было и представить, что уже скоро начнётся долгий пост, который в доме принца Бартоломью всегда держали неукоснительно, делая исключения — скорее уж послабления — лишь для слабых здоровьем принцессы Эмилии и принца Максимиана.

Раскаяние в проступке настигло Уильяма ещё до того, как они с Тиберро отошли достаточно далеко от особняка его высочества принца Бартоломью. И волнение. И страх. Не иначе как от мыслей о посте, который следовало провести в покаянии и молитвах. Впрочем, Уильям своей детской душой полагал, что Создатель где-то совсем далеко, и до того мига, когда Уильям сумеет испытать на себе его гнев, пройдёт ещё достаточно времени, чтобы как следует покаяться. Гнев принца Бартоломью и отца страшил Уильяма — к его стыду — куда сильнее.

Его высочество относился к карнавалам с некоторой долей презрения. Он называл их языческой традицией, которой давно стоило бы изжить себя. Он считал дурной шуткой запускать в небо фальшивого дракона для потехи, тогда как настоящие, живые драконы могли уничтожать целые замки, губить целые деревни... Его высочество — знал Уильям ещё с прошлого года — был недоволен тем, что его младший брат решил возродить шествия в день святой Урсулы.

Кажется, они даже поругались тогда. Не то чтобы ссоры принца Бартоломью и его величества императора Стефана вообще каким-либо образом касались Уильяма...

И пусть герцог Сайнорский не совсем разделял его высочества на счёт народных гуляний в ночь святой Урсулы... Он, вероятнее всего, полагал, что его средний сын будет с честью нести пажескую службу, а значит — выполнять распоряжения принца и не нарушать (без особой необходимости) его запретов... Вернуться обратно захотелось неумолимо.

— Тиберро, давай вернёмся! — более робко, чем, наверное, следовало, попытался воззвать к благоразумию старшего товарища (или — к собственному?) Уильям. — Нам с тобой нельзя… Вдруг кто хватится? Давай всё же вернёмся?

Тиберро, конечно же, прислушиваться ни к кому не собирался. Стоило ли тому удивляться?

— Всё будет хорошо, Уильям! — хлопнул он Уильяма Нойрана по плечу и широко улыбнулся. — Не бойся! Мы уже смогли улизнуть — а это целая половина дела!

Уильям не был в этом столь столь уверен. Впрочем, они шагали быстро, укутанные в тёплые плащи почти до самых носов. Надо было пройти не так много — до площади, где свернуть на одну из улочек, ведущих к набережной, а потом выйти на эту самую набережную, где и проходило главное шествие сегодняшней ночи...

Уильям в тревоге заозирался, и тогда Тиберро фыркнул, закатил глаза, крепко схватил его за руку, и они почти побежали. Они бежали и бежали. И это занятие, надо сказать, несколько отвлекало от страхов и дурных мыслей, и Уильям позволил себя вести.

В конце концов, он ведь и сам хотел посмотреть разноцветные огни, верно? Нельзя было винить в происходящем одного лишь Тиберро. Если бы Уильям не хотел, его ведь никто не сумел бы заставить высунуть нос из дома сегодняшней ночью? Если бы Уильям не хотел, он же бы никогда не нарушил негласного запрета принца Бартоломью!

Но Уильям хотел. Хотел страшно, несмотря на всё на свете. Ему хотелось увидеть в небе разноцветного дракона, услышать весёлую музыку, проскользнуть между людей в пышных необыкновенных нарядах и с причудливыми масками...

И в тот момент, когда они пристроились за кучкой девиц в разноцветных платьях и масках, Уильяму ненадолго стало несколько легче. Девицы, увидев их, лишь захихикали, но ничуть не испугались. Впрочем, кого им было бояться? Уильям и Тиберро были, должно быть, даже чуть пониже их ростом и, закутанные по самый нос, вполне могли и сами сойти за девиц.

Мало ли какой особе взбредёт в голову надеть в эту ночь мужской плащ?..

С этими же девицами Уильям и Тиберро дошли почти до самой набережной — там, когда они влились в разномастную толпу, девицы как-то сами собой разбрелись кто куда. Тиберро, должно быть, тоже сумел бы куда-нибудь улизнуть, но Уильям успел поймать его запястье и сжать. Должно быть, чуточку сильнее, чем следовало.

— Ты чего? — обиженно буркнул Тиберро.

— Пожалуйста, не уходи далеко, — попросил Уильям, взволнованно озираясь по сторонам. — Я здесь ещё не был.

На душе у Уильяма вновь было неспокойно. Они больше не бежали, и мысли его вновь и вновь возвращались к собственному преступлению.

По правде говоря, он ещё никогда в жизни не совершал ничего столь дерзкого. И опрометчивого. Ему было и стыдно, и волнительно, и вместе с тем стыд и волнение не особенно приглушали тот восторг, что он всё же испытывал при виде разномастной шумной весёлой толпы. И некоторую долю гордости за то, что теперь он был словно бы взрослый. Как только Тиберро это каждый раз удавалось? Рядом с ним неизменно было страшно и стыдно, но всякий раз — столь же неизменно весело и где-то в глубине души даже хорошо.

Тиберро усмехнулся. Тиберро закатил глаза. А Уильяму почти нестерпимо захотелось стукнуть своего взбалмошного друга. Возможно — даже не кулаком, а чем-нибудь потяжелее.

— Что ты как маленький? — фыркнул Тиберро и качнул головой, впрочем, не пытаясь ослабить хватку Уильяма. — Чай не потеряемся — тут всего-то четыре улицы до особняка!

Четыре улицы!.. Это было, пожалуй, совсем немного. В другое время Уильям без особого труда дошёл бы от набережной к особняку. Но то в другое время — когда можно было войти в дом принца Бартоломью через дверь, а не перелезать через забор, в тревоге озираясь. А теперь... Теперь Уильяму Нойрану совершенно точно не улыбалось возвращаться в особняк одному — если уж суждено было попасться на этом проступке, то вместе.

Не этим ли был вызван сегодняшний визит Тиберро в комнатушку Уильяма? Тем, что Тиберро тоже не улыбалось возвращаться в особняк совсем одному?

Уильям, признаться, был очень рад, что пробирались через толпу они по-прежнему вместе. И он искренне надеялся, что не разойдутся они до того самого момента, как ринутся пробираться обратно в особняк своего господина и наставника.

Уильям слышал, как играли музыканты. Но то было где-то вдали и словно бы совсем не с ним. Всё вообще было словно совсем не с ним — и ряженые в шутовских шляпах с бубенчиками, и хихикающие дамы в платьях столь пышных, что это казалось почти смехотворным, и белые с чёрными узорами маски, и шорохи, гам и клёкот со всех сторон.

Тут загремели барабаны. Толпа востороженно взревела и зашевелилась. От неожиданности Уильям сам выпустил рукав куртки Тиберро, и, спустя какое-то мгновенье, толпа разделила их.

— Встретимся у красного дома! — только и успел прокричать Тиберро, прежде чем его голос потонул в залпе, родившем огромную фигуру в небе.

Фигура в небе — огромный красный дракон, подобный тому, что скалил зубы на гербе Баларов — едва не оглушила Уильяма. Дракон был прекрасен. Он восхищал столь сильно, что дух захватывало. Только вместе с тем стало невыносимо — почти до боли страшно. Паника едва не накрывала Уильяма с головой. Где был Тиберро? И как он, Уильям, теперь сумеет его отыскать? Да Уильям от страха и волнения даже не мог сообразить сейчас, где находился тот самый красный дом, о котором ему прокричали!

Хотелось злиться. Невыносимо хотелось злиться! На Тиберро, на самого себя. Даже на Поля, который виноват был только в том, что уже перешагнул возраст пажа и покинул дом принца Бартоломью, оставив Уильяма наедине с идеями Тиберро.

Успокоиться полностью удалось не сразу. Окончательно Уильяма привёл в чувство — внезапно — знакомый голос. Голос адмирала Немериса Аджентона, раздавшийся откуда-то сверху. Уильям поднял голову, и увидел, что адмирал (тот сейчас носил маску, но Уильям, сообразивший, что о масках-то они с Тиберро и позабыли, легко сумел узнать его) стоит совсем неподалёку — на террасе, отделённой от набережной лишь небольшой оградой.

Адмирал Немерис Аджентон в это мгновенье показался Уильяму спасительным маяком. И в одно мгновенье стало совершенно плевать на то многое, что недовольно говорили о нём отец Уильяма и принц Бартоломью.

В конце концов, какой же мелочью были все эти жалкие слухи тогда, когда Уильям чувствовал себя настоящей букашкой в бушующих водах!

Эта терраса — на которой, помимо шумного адмирала, стояло ещё много народу — примыкала к памятнику Узурпатору, и со стороны набережной на неё было не так-то легко забраться. Ступеньки были лишь в одном месте — узенькая лесница, до которой надо было ещё дойти. Впрочем, подумал Уильям, стараясь пробраться сквозь толпу, сложно далеко не всегда означало невозможно. И пусть это обычно был девиз Тиберро, а не его, находиться посреди толпы в праздник святой Урсулы было сейчас выше сил Уильяма. А наблюдать за всем с террасы, наверняка, станет гораздо удобнее. И, возможно, останутся ещё шансы увидеть в толпе Тиберро.

Да, подумал Уильям, решаясь. Он, Уильям Нойран, средний сын герцога Сайнорского, идёт на террасу. И будь что будет!

— Простите! — пробубнил Уильям, толкая своего соседа в толпе. — Извините!..

Уильям принялся протискиваться через толпу в сторону террасы. Порой вслед ему слышалась брань. Уильям старался не обращать на неё внимания. От гремящих огней в небе этой ночью было совсем светло. Уильям вслушивался внимательно, старался изо всех сил не упускать голоса адмирала Аджентона. Впрочем, это было не так-то сложно.

Адмирал Аджентон хлопал в ладоши и кричал громче многих. Даже свистел. Радостно. Как свистели обычно мальчишки, которых отец Уильяма почитал невоспитанными. И фигуру адмирала тоже легко можно было разглядеть в любой толпе. А вот человек, стоявший рядом с ним, напротив, вёл себя весьма сдержанно. Этот человек тоже был в маске. И кутался в плащ. Он наблюдал за происходящим почти лениво, и адмирал, то и дело оборачивавшийся к нему, что-то торопливо и бурно жестикулируя что-то рассказывал.

Наконец, грохот в небе стих. И Уильям, несколько оглушённый происходящим, облегчённо выдохнул. И в следующее мгновенье вдруг подумал, что идея так приблизиться к адмиралу Немерису Аджентона была весьма... опрометчивой и глупой.

Из-за этой — весьма несвоевременной в сложившихся обстоятельствах — мысли Уильяма чуть качнуло. На террасе было несколько более скользко, чем хотелось бы, и в следующее мгновенье Уильям неминуемо бы рухнул бы и расквасил себе нос (и тем самым — выдал бы своё непослушание), но чьи-то сильные руки дёрнули его наверх.

Уильям удержался на ногах.

Когда он вновь смог дышать и о чём-то думать, Уильям сообразил, что спас его тот самый человек, с которым столь бурно общался адмирал Аджентон.

— Спасибо! — выдохнул Уильям и взглянул на своего спасителя.

И в тот же миг заметил перстень, сверкнувший в свете фонаря. Перстень с синим треснувшим камнем. Такой перстень в империи носил один-единственный человек. Глаза Уильяма округлились сами собой, а рот невольно открылся. Уильям чувствовал себя рыбой, выброшенной на лёд. Рыбой, что больше не может дышать.

— Эй, малец! Поаккуратнее, если не хочешь разбить себе голову! — смеясь, прогремел возникший прямо за спиной адмирал Аджентон.

— Да, ваше высокопревосходительство, — пробубнил всё ещё ошарашенный происходящим Уильям, и услышал, как адмирал хохотнул за его спиной.

Глаза императора опасно сверкнули из-под маски, и Уильям, поспешно поклонившись и ему, и адмиралу, воспользовался некоторой заминкой и позорно сбежал.

С Тиберро Уильям повстречался уже почти под утро.

Стоило ли говорить, как сильно Уильяма трясло? Тиберро даже предложил ему свой плащ, чтобы согреться. Если бы только дело было в холоде!..

Они поспешили выскочить обратно на ту улочку, по которой шли к набережной, бросились по ней бегом — благо, к этому времени достаточно потеплело, чтобы на лужах не было тонких ледяных кромок. Они пробежали всю улицу, свернули на ту, что вела к особняку принца Бартоломью. Тиберро попридержал Уильяма, прежде чем они пошли дальше — уже чуть медленнее, чем прежде.

Вернулись в особняк тем же путём, что сбегали оттуда. К счастью, не встретили слуг. Все то ли спали в этот час, то ли были заняты простуженным принцем Максимианом. Сердце Уильяма колотилось так сильно, что было готово выскочить из груди. Ему казалось — он умрёт, если сейчас случится хоть что-то ещё. Мальчишки сбросили и вернули на место плащи, прошмыгнули на чёрную лестницу, свернули к своим спальням.

Лишь оказавшись уже в своей комнатке и немного выдохнув, Уильям вспомнил пережитое недавно на карнавале и едва не разрыдался от досады за собственную глупость.

— Ты чего? — поинтересовался Тиберро, случайно задержавшийся рядом.

Уильям немного подумал и сбивчиво рассказал обо всём случившемся — о громком голосе адмирала Аджентона, о своём волнении, о панике, о том, как он пошёл на адмиральский голос словно на маяк, о том, как поздно сообразил, что идея была дурной, глупой... О том, как рядом с адмиралом оказался его величество император.

— Теперь он всё расскажет принцу Бартоломью! — обречённо простонал Уильям и уткнулся носом в подушку.

— Делать ему больше нечего — докладывать нелюбимому брату о том, что у того сбежал на карнавал какой-то мальчишка-паж! И это — если он тебя вообще узнал! — фыркнул Тиберро и, присев рядом, сочувствующе похлопал Уильяма по спине. — Слушай, его величество всё равно вряд ли знает тебя по имени. Ну а расскажет — я и признаюсь, что выбирался на карнавал! В конце концов, ведь я тебя в это втянул! Ну же! Хватит тебе переживать!

Уильям благодарно улыбнулся. Вышло, должно быть, натянуто.

Возможно, подумал Уильям, всё бы так и вышло. Если бы император видел Уильяма только на тех балах и приёмах, куда принц Бартоломью приводил пажей. Если бы Уильям был всего лишь одним из двенадцати пажей — лица которых редко запоминали, пока они не достигали шестнадцатилетия. Если бы полтора года назад Уильям не влип в историю после похорон императрицы Марии...