Тени над Лувром (гет)

Теодор наконец понимает, отчего Париж называют городом любви: любовь разлита в воздухе. Дома, деревья, экипажи, лошади, люди — все пропитано и заполнено нежнейшим эфиром, невидимым глазу. Кэтрин, хоть раньше и бывавшая в Париже, уверяет его, что ни разу не была здесь счастливой. В прошлый раз она убежала сюда во время мучительного бракоразводного процесса и не знала, куда деться, чтобы не натолкнуться на бесконечную череду влюбленных. Когда ты сам одинок и ранен, чужое счастье воспринимается довольно болезненно.

Теодор теперь редко вспоминает о далеком Нью-Йорке, разве что в долгие минуты созерцания жизни, когда они гуляют по широкому проспекту от Триумфальной арки к саду Тюильри. О жене он вспоминает ничуть не чаще. Кэтрин как-то обмолвилась, что бедняжке тяжело придется, но Тео убежден в обратном: Ребекка не из тех, кто льет слезы по сбежавшему предателю. Преисполненная внутренней гордости и осознания своей правоты, она сидит в гостиных у знакомых, принимая их сочувствие как должное. Она — победительница. Он — проигравший.

— Ты говорил с мистером Симонсом? — Кэтрин завязывает белые ленты шляпки, не поднимая на него свои серо-зеленые обворожительные глаза.

Симонс — опытный адвокат, обосновавшийся в Париже около десяти лет назад, и они обратились к нему с просьбой уладить развод без участия в нем Теодора, а уж после поставить жирную дерзкую точку в бракоразводном процессе Кэтрин. Но после того, как Симонс с огромным сомнением выслушал текущее положение дел, Теодор понял, что сражение за полную свободу отнимет у него все жизненные силы и высосет радость.

— Я подумал, дорогая, что нам проще оставить все на своих местах.

— Жену на месте жены, любовницу — на месте любовницы.

Теодор вздыхает, прикладывая руку к шляпе, заметив приближающегося знакомого. Кэтрин, разумеется, затаит обиду. Боже! Меньше всего ему хочется ссориться с ней, но она должна понять, что они и так отрешились от всего, отрешились от условностей. Какая разница, как видит их свет? Для него она — жена, а он ей — муж. Плевать на терминологию. Париж говорит об этом на свободном языке, не отрицая известный факт, что любой мужчина и любая женщина, встретившись впервые, оценивают друг друга с точки зрения возможной близости. Человеческая природа, ничего не поделаешь.

— Любовница — от слова "люблю", — примирительно произносит Тео, привлекая Кэтрин поближе к себе. Воспоминания о манящей гибкости ее тела, скрытого под розовым шелком платья, сводят его с ума. — Я предлагал тебе подождать, помнишь?

— Я была в отчаянии, — угрюмо отвечает она. — Я разрывалась между тем, на что я способна, на что я готова пойти ради тебя, и борьбой с твоим собственным добродетельным сердцем. Ты ведь знаешь, Тео, позволь я тебе завести с твоей матушкой разговор о разводе, все было бы кончено — сразу и бесповоротно. Я украла тебя, украла и однажды расплачусь за воровство.

Она вздрагивает, будто предчувствуя беду, но Тео, приобняв ее, успокаивающе шепчет на ухо: "Я здесь, я всегда буду здесь". Он не знает, что такое "всегда". Это никогда и сейчас одновременно. Ничто не существует всегда, кроме, пожалуй, египетских пирамид.

Париж предлагает столько развлечений, что сперва у них обоих разбегаются глаза: опера, балет, кабаре, выставки европейских художников, прогулки по основным променадам, катание на корабликах по Сене, если погода благоволит, верховая езда в Булонском лесу, запуск воздушного шара и прочие, прочие удовольствия. Только заплати звонкую монету — и добро пожаловать. Теодор находит себя больше наблюдателем, чем увлеченным участником, но видеть смеющуюся Кэтрин, жадную до всех новшевств, слышать ее звонкий смех, держать ее за руку, волнительно сжимая, ощущать вновь и вновь их обоюдную свободу — вершина, на которую он прочно водрузил свой американский флаг.

Опьяняющее чувство восхищения собственной незначимостью в огромном городе, где вечера и приемы необязательны, охватывает его и не отпускает. Устрицы кажутся даже вкуснее, если заказывать их только потому, что в самом деле хочется устриц. Вот что такое настоящая жизнь. Хаос неопределенности. И Теодор с удовольствием погружается в него, никогда не зная утром, что он будет делать вечером. В этом есть и что-то тревожащее, неуютное, и он тайно гадает, сможет ли прожить так всю оставшуюся жизнь.

Одним из любимых увлечений Кэтрин становится посещение Лувра, хотя Теодор считает его на удивление удушающим. По сравнению с променадами вдоль Сены и зеленью Булонского леса залы хоть и полны света, но жизнь внутри них пыльная и неподвижная. Времени здесь не существует. Аполлон, играющий на лире, не стареет, взирая на лица посетителей. Девочка в белом батистовом платьице, бегающая вокруг статуи, однажды превратится в пожилую степенную леди, а юный бог по-прежнему продолжит играть свои мелодии. Искусство вечно, и в этой вечности есть что-то безжалостное.

— Смотри, голубки! — указывает Кэтрин рукоятью ажурного зонтика, когда они спускаются по ступеням во внутренний дворик. — Как красиво парят. И как высоко! Нам с тобой никогда не дотянуться. Поедем сегодня к Дорсетам? Обещают живую музыку.

Теодор несколько секунд любуется нежным овалом ее лица, крошечными морщинками вокруг смеющихся глаз, каштановыми локонами, выглядывающими из-под шляпки, молча переводит взгляд на птиц, отбрасывающих мерцающие тени над Лувром. Кэтрин умеет жить, он — лишь наблюдать за жизнью, погружаться в нее только одной ногой, балансируя, чтобы не упасть.

— Поедем, — тихо отвечает он, хотя ему никого не хочется знать.

Обрастешь привязанностями — прирастешь к месту. Так вроде бы говорила тетушка Мадлен.