Рыбья кровь (джен)

Вдоль длинной цепи островов архипелага Барригольда всегда ловили больше половины ценной рыбы и морских гадов всего мирового оборота. Островитяне неплохо жили, пока был улов — океан кормил их и оберегал. На островах не найти семьи, у которой не было бы рыбацкой лодки на побережье или доли в промысловом предприятии. Однако архипелаг славился не только рыбой: учёные со всего света приезжали сюда изучать подводный мир, поскольку не было на свете мест с таким же количеством загадок, до сих пор не объяснённых наукой.

Капитан рыболовецкого траулера водоизмещением пятьсот тонн и пятнадцати человек команды Осгар Кайса не слишком интересовался тайнами океана. Его нельзя было назвать глупцом, но сложная и суровая жизнь, требующая постоянного риска и разлуки с семьёй, не оставляла времени на иные интересы. Экологическая чушь, которой дома его кормила дочь, мечтавшая учиться на океанолога на Большой земле, не оседала в голове капитана надолго. Этого не требовалась для выживания в океане, куда он выходил, чтобы выучить дочь, на кого она захочет, и просто потому что любил океан... Вот такой, как есть: со всеми тайнами, загадками, мерзким характером и непостижимой красотой.

Конец осени выдался на архипелаге неожиданно тёплым, но, как и всё лето, небогатым на улов. Рыбаки собирались вечером в портовых питейных и закусочных и жаловались на жадность этой пути́ны ⁽¹⁾ и пустые сети. Даже донная рыбка, которую и за улов никогда не считали — так, мусор для веса — и та поредела до безобразия. Такого неудачного года Осгар за всю свою жизнь пожалуй и припомнить не мог.

Деньги на семейном счету капитана таяли, как первый снежок на солнце. В этот сезон он ушёл в минус, и если не поправит своё положение, следующий сезон начнёт с долгов. В мире тем временем подорожала не только рыба — соляра тоже подскочила в цене, а следом за ней ожидаемо подорожали все продукты, которые завозили на архипелаг с материка.

В свете этого Кайсе все более и более разумным казался отчаянный план выйти в последний рейс далеко за пределы привычных вод и попытаться отыскать красную рыбу, которая в их широты почти не заходила. С Большой земли через знакомых рыбаков до Кайсы дошли слухи, что в глубине нейтральных вод недавно видели крупный косяк, движущийся в теплом течении от северного Штормового пояса и дальше на юго-запад, огибая архипелаг по широкой дуге.

Дед называл эту рыбу блодвар. Страж океана.

Среди рыбаков о ней ходили легенды одна хуже другой. Но легенды интересовали Кайсу так же мало, как и экология мировых вод. Важно было только одно: если правда то, о чем ему рассказывал дед, это будет бесценный улов! За редкую разновидность красной рыбы на Большой земле выложат состояние, не иначе. Может даже получится набрать дочери на учёбу.

Поймав себя на том, что разглядывает замусоленную пожелтевшую карту рельефа дна побережья на стене кабака, Кайса выдохнул дым, затушил сигарету в почти пустой пепельнице и вышел на причал. Ветер с океана дул холодный — сегодня ночью ожидалось значительное понижение температуры. Океан беспокойно шумел, но до осенних штормов ещё было немного времени. За столько лет на этих широтах Кайса научился определять приближающуюся бурю на запах, по ощущению на коже, однако сейчас на океане опять наступит затишье, пусть даже казалось, что это не так. Влажные солёные брызги, которые ветер срывал с макушек волн и бросал прямо в лицо, бодрили похлеще любого кофе.

Была не была! Сдаваться этому лету Кайса не намеревался — он предложит команде последний рейс. Заставлять никого не станет — это риск и немалый. Как минимум, для кошелька: он никому не сможет заплатить за ходку, если они вернутся с пустым трюмом. Но капитан не сомневался, что сойти не захочет никто — за годы совместной тяжёлой работы они стали друг другу чуть больше, чем семья. И в горе, и в радости, как говорится… Разве что, может быть, Грегори, юнге, для которого это был первый сезон на промысле, нечего делать в этом рейсе... Но уж как мальчишка сам решит.

Через два дня, загрузившись припасами и солярой под завязку, малый траулер 107-М «Нордрики» вышел из бухты.

Старики в порту посматривали на грузящееся судно и покачивали головами. Время уже слишком позднее для промысла — рыба ушла. Кайса, видимо, решил в последний раз подёргать удачу за плавники. Не будет дела — так говорили, но когда это молодость слушала старость? В такой год надо затянуть пояса и перетерпеть. Море не даст им голодать: у каждого есть лодка для себя, можно пойти вглубь архипелага и там, в протоках и проливах, промышлять чем попроще. Но «Нордрики» уже почти растаял на горизонте.

* * *

Кайса курил на баке и смотрел на бесконечную привычную воду, что опять ложилась под киль, будто мятый шёлк под утюг хозяйки. В голове крутилось одно и то же: он собирается бросить с пирса монетку, а та вдруг выпрыгивает из руки как будто сама и закатывается в щель между каменных плит причала. Он достаёт другую и бросает в воду её. Плата богу океанов и всех вод мира. Суеверие. Каждый из них знает, что это суеверие, но на воде им пригодится любая помощь, даже если это просто ни на чем не основанная вера в хороший исход. Иногда и этого достаточно. Ступи на палубу с правой ноги, не свисти — не кликай шторм, поцелуй подкову, не допей чай на берегу — всё годилось. И вот вроде бы кинул монетку, а на душе неспокойно. Потому что не по-привычному получилось.

За монотонной работой, впрочем, время побежало быстрее. На траулере всем хватало дел даже во время перехода на точку. Кайса следил за курсом и, конечно, за сонаром до рези в глазах. По ночам ему снился писк и мерцание экранов. Попадались небольшие косяки рыбёшки, но «Нордрики» не сбавлял хода — мелкий косяк селёдки их не спасёт.

Дни шли впустую, лица и разговоры команды делались все мрачнее. А капитан упорно тянул линию от точки до точки, прокладывая одному ему известный курс. Он шёл за блодваром и собирался его найти. Удача любит не только смелых, но и упорных.

Вскоре «Нордрики» вошёл в тёплое течение, которое должно было их озолотить, но вода оставалась пуста, как чрево портовой девки.

* * *

— Компас дал течь, — процедил Сарыч, обработчик.

Килька даже дёрнулся удивлённо, оторвав взгляд от тарелки с мясным рагу.

Компасом прозвали капитана за почти безупречное чутье. Механик-электрик Марк, — которого на самом деле звали Август, но все почему-то звали его Марком, — тоже оторвался от тарелки и посмотрел на Сарыча, набивавшего трубку. После Сарыча он обвёл быстрым взглядом вахту, собравшуюся в кают-компании на ужин. В тесной каюте они едва не задевали друг друга локтями, так что Сарыча услышали абсолютно все. Но продолжали молча есть, уткнувшись взглядом в тарелки, будто там можно было найти счастливую монету. Из окошка раздачи выглянул кок, вытирая крупные руки полотенцем, и окинул всех взглядом, вроде бы проверяя, не требуется ли добавки. Но Килька понял, что он тоже всё слышал.

Марк преувеличенно аккуратно положил ложку на край тарелки и уперся кулаками в бедра.

— Ты чего, Сарыч?

— А ты будто сам не знаешь, чего.

Вахта продолжала уминать харчи, но ложки застучали тише. Чёрный — ваерщик ⁽²⁾, весь заросший бородой до самых глаз и с такими же черными волосатыми пальцами, кинул быстрый взгляд на Марка, потом на Сарыча.

— Чего я себе знаю, то при себе и держу, а ты договаривай, раз уж начал, — тихо произнёс Марк.

— А чего тут говорить, — проворчал Сарыч — он всегда был мужиком угрюмым. — Топливо жжём, а трюм пустой. Четвёртый день уже. На кармане голь, на берегу долги платить нечем. Поворачивать надо.

— А тебя никто сюда на лебёдке не пёр, можно было и сойти, — начал было Марк, но из окошка снова высунулся кок, бахнул полной тарелкой по раздатке и все примолкли.

— Воду не мути мне на камбузе, аппетит людям не порти, — буркнул он. — На, ешь, вот.

— Наелся, — процедил Сарыч. — Спасибо.

Марк ожёг его взглядом, но взялся за ложку, ничего не сказав.

— Тогда тарелку сдавай и не занимай место. Килька! Собирай тару и мусор разнеси, — подытожил кок перебранку и снова исчез. Зато по грохоту кастрюль можно было легко рассчитать всю глубину его раздражения — и лот не потребовался бы. Вахта опасливо косилась на дверь камбуза: разозли кока — всю оставшуюся неделю будешь жрать специально для тебя пересоленные макароны и пить едва тёплый чай. Ссор за едой кок не выносил.

Грегори поднялся, не споря. Беда на палубе, турист, помощник младшего матроса, юнга, салажонок — кто угодно, кроме полноценного рыбака. Ученик. Он уже привык, что его руки всегда и всем нужны по делу и без. Пока на палубе не начиналась жара, то есть, спуск трала и чистка улова, он был не пришей к веслу рукав. Помогал на камбузе, драил палубу — кэп шипел, как отпариватель, стоило только ему увидать пятнышко чешуи, застрявшее после улова на промысловой площадке, — сортировал мусор, мыл посуду, чистил картошку, драил гальюн и душевую, мыл цех после работы.

Он надеялся, когда его взяли в команду, что к концу сезона станет попроще, что его если не примут, то хотя бы перестанут считать пассажиром. Но путина прошла практически впустую, не было возможности по-настоящему проявить себя. Грегори старался не быть шлангом и от работы не отлынивал, но и большого удовольствия от этой шкентельной, как говорил покойный отец, работы не испытывал. Вдобавок, и пай, пока его не приняли в команду как равного, у него был крошечный.

Компас, старый друг отца Грегори, иногда привозил им домой рыбу и немного денег из своей доли, как помощь вдове друга, но здесь при всех он не мог и не стал бы давать ему больше, чем положено салаге на испытательном сроке. Да Грегори, откровенно говоря, сам бы не взял. Он, может, гордый, а оттого глупый, но делаться главной крысой для всей команды — тут он дураком не был.

Однако сейчас раздражение дуреющей от относительного безделья и тревоги вахты, как можно было бы ожидать, сосредоточилось не на нём. Начинали роптать против кэпа. Конечно, никаких «Капитана — на доску!» (или как там в романах пишут?) уже не существовало и существовать не могло — все бунты решались подачей иска в суд. Но раскол внутри команды смутно пугал Грегори, уже привыкшего к тому, что на борту все, словно единый организм, делают одно дело, движутся в одну сторону и думают одну мысль. Случись что далеко от берега, это единство — залог их выживания.

Сарыч, конечно, старый ворчун, его и слушать не будут. Но стоит кому-нибудь вроде Чёрного ему поддакнуть, как всё поменяется. Удача, которая обычно Компасу не изменяла, этим летом от него отвернулась. Начиная с пустых трюмов и прочих мелких неурядиц, вроде ремонтов при безденежье, заканчивая парой матросов, которые ушли из команды. Вполне возможно, что и в этом рейсе они лишь попусту сожгут топливо, загрузят трюмы сорной мелочью и с тем встанут на отстой до следующего сезона. И тогда в этом году им не заплатят — таково было единственное условие Кайсы на этот рейс.

Кильке стало тоскливо. Мать сутками вкалывала на заводе, потом приходила, падала и спала, даже не готовила толком. Не как раньше, во всяком случае — с пирогами и томлёным рагу. Лукас, младший братишка, за лето внезапно вымахал из всех вещей и вдобавок ныл: хотел на день рождения гитару, красивый дред с эбеновым грифом. Свободных денег у них никогда не водилось, и Килька, пока ошивался на берегу между рейсами, брался за разгрузку кораблей, приходящих к рыбзаводу. Но от него, мелкого и тощего, толку было не то чтобы очень много. Его не гнали только из жалости — в маленьком городке ничего не скроешь.

Волоча за собой по трапу мешок мусора, отсортированного для бака на юте, Килька расслышал голос капитана, доносившийся из рубки: размеренный, глухой и какой-то... взвешенный. С ним спорил старпом — что-то о координатах, где видели косяк, и о трале.

— ... банка ⁽³⁾ Верхняя, там рельеф изрезанный, скалистый. Трал порвём к чёртовой матери! Хорошо, если только трал… Он и так один нормальный остался.

— Не порвём. Сонар есть, задевы ⁽⁴⁾ есть, пойдём по ним, если косяк вообще там. Чего тебе ещё? Ты как девица в первый раз.

Компас, несмотря на то, что говорил спокойнее, слышался отчётливее — то ли из-за привычки перекрикивать рёв ветра, то ли просто тембр такой был. Он все ещё оставался невозмутим как вода на глубине. Килька гадал: Компас вообще в курсе, что команда уже начинает бузить?

— Откуда у тебя задевы, кэп? Это не наши воды, мы сюда не ходим.

— Моё дело задевы доставать и курс прокладывать, твоё — чтоб трал и палубная команда были наготове.

Килька даже хмыкнул под нос. Компас всегда был немногословным. Скажет — отрежет, и по-другому уже не будет. Его уважали, но в этот раз всё было иначе. Вся эта ходка была чистой авантюрой на свой страх и риск. Пойти решили все, никто не сошёл на рейде, но поднимать волну это не мешало. У Грегори было неприятное чувство, что кэп раскачивает коробку и сам этого не понимает.

Голоса, которые ещё что-то обсуждали, потонули в неумолкаемом шёпоте волн и гуле мотора, которые Килька давно уже воспринимал как род тишины. Позволив себе минутку постоять, держась за планширь, Грегори втягивал носом воздух — тяжёлый, влажный, насыщенный солью. Утро ничем не отличалось от сумерек. Океан сегодня был свинцово-серым, мрачным и ровным, как пустошь. Сюрприз готовит, не иначе. Хорошо, если не шторм. На горизонте, плотно убранном серыми клубящимися тучами, где-то едва-едва пробивалось в просветы жёлтое солнце. Казалось, что вдалеке полосами идёт дождь из света, а они вместе с траулером засунуты в неуютный ящик и ищут выход.

Килька вздохнул. Внизу на плечи давил потолок, здесь — облака. Даже воздух загустел как сироп. В груди непонятно почему тоскливо ныло. Может, и правда будет шторм.

* * *

Очередная вахта, наконец, закончилась. Килька шёл вниз, в свой кубрик, и пытался отвлечь себя мелочами. Он часто так делал дома: подумай о ерунде и большое отстанет на время. Ему нравились постоянный гул мотора и едва заметная вибрация переборок под рукой, запахи соляры, сырости, рыбы и дезинфекции. На «Нордрики» следили за чистотой и порядком, но вода есть вода. Сырость доставляла больше всего. Одежда из сушки быстро становилась волглой и тяжёлой. Ему иногда казалось, что он и сам скоро покроется чешуёй.

Грегори просочился в маленькую узкую каюту на шестерых, забрался на верхнюю шконку и с наслаждением вытянулся, мечтая проспать часов шесть. Рокот мотора воспринимался таким уютным, ровным: коли рокот ровный и главный механик не бегает и не орёт, значит у них всё хорошо. Значит они под надёжной защитой бортов и палубы.

Первое время Кильку нервировали теснота и скученность. Он прямо-таки чувствовал себя килькой в банке, как ни смешно. Узкие крутые трапы, такие же узкие коридоры, тамбур перед цехом, где оставляли рабочую одежду, — просто вертикальный гроб... В маленьких пространствах воздух становился таким густым, что им сложно было дышать. На грудь давило. За сезон он уже привык, но тамбур для переодевания до сих пор наводил жуть.

Сон не шёл. Килька взбил подушку, плоскую и жёсткую как спортивный блин. Попинал одеяло ногами, чтоб легло удобнее. Не помогло. Вздохнул. Крутнулся на бок, на другой. Лёг на спину и снова вздохнул.

Снизу по шконке ударили — не слишком сильно, но Грегори подпрыгнул.

— Слышь, угомонись там! Спать не даёшь, — прошипел снизу Кенджир, матрос из палубной команды. Молодой, симпатичный парень смешанных кровей, вообще-то, весёлый, но не в последнее время.

— Извини, — буркнул Килька и, подумав, добавил: — Не спится. Тревожно как-то.

Он сразу же почувствовал себя глупо: ну чисто девица жалится на нелёгкую жизнь. Слезу ещё пустить можно. Потому и ответа не ждал. Но Кенджи внезапно ответил:

— Ну ещё бы. Кэп завёл нас сам не знает, куда, так ещё и скажет потом, что расплачиваться не будет. Не расплатится в следующем году, так половина команды в суд подаст, потому что всем кушать надо.

Килька и подумать не успел — желание защитить капитана вскипело в нем каким-то детским возмущением за попранную справедливость:

— Почему не знает, куда? К банке Верхней мы идём. Видимо, там косяк ждать будем.

— Банка Верхняя? — Кенджи чертыхнулся себе под нос. — У черта на рогах! Там сроду добычи не найдёшь. Сам подумай мозгами своими рыбьими!..

С соседней койки кто-то из команды пробубнил:

— Вы там завалитесь? Нет? Один трепло, и второй туда же.

Килька внезапно сообразил, что поступил глупо. Не надо было говорить то, что сам подслушал — хуже сплетницы оказался. Растяпа. Но ему показалось на мгновение, что если команда будет знать, куда они идут, то и доверия к кэпу будет больше. Непонятно было, почему кэп до сих пор молчал? Но, верно, у него были на то какие-то свои соображения. Килька не знал, сколько занимался самоедством, но в конце концов уснул. Ему снилась какая-то галиматья. Как он сидит с удочкой на траловой доске, та крутится под ним, он балансирует, но все равно держится и упорно пытается кого-то выловить... А потом срывается и падает, падает, падает, бесконечно долго, пока вода, наконец, не смыкается над ним узким колодцем.

* * *

Кайса пришёл на вахту заспанным, бледным и больным. Не в том смысле, что действительно чем-то захворал, а в том, что вид у него был тревожный, погруженный в какие-то не самые приятные мысли.

— Банки Верхней достигнем через пару часов, капитан, — доложил старпом. — Механик снизу передаёт своё недовольство: при поддержании максимальной скорости хода мотор начинает соляру жрать. Обещает, что мы заглохнем, не дойдя до берега, если продолжим в том же духе.

Осгар потёр глаза пальцами, будто так и не проснулся, и мрачно буркнул:

— На самый крайний случай дозаправимся на плавбазе, за мой счёт. Пусть панику не наводит мне на команду. Старые паникёры.

Осгар специально сказал это при вахтенном матросе, который сменялся вместе со старпомом. Пусть идёт передаёт, что нет причин для паники. Причины для паники были только лично у него.

Старпом помолчал, дожидаясь, когда вахтенный выйдет, попросил жестом выйти на секунду рулевого, заступавшего на смену, и только тогда сказал:

— Знаешь что, Компас, ты так и доиграться можешь. Сам команду раскалываешь — Сарыч бухтит как брага, остальные тоже не сильно довольны. Подумай как следует, что делаешь, как делаешь и стоит ли оно того. А то напорешься на риф.

— А я подумал. Я вас хоть раз подводил? И в этот раз не подведу.

Старпом помолчал, сверля Кайсу глазами, и сдался со вздохом:

— За доверенную мне вахту без происшествий. Курс прежний — на банку Верхнюю, скорость десять узлов. Готовность трала — по команде. По правому и левому борту чисто, скоплений рыбы не наблюдалось. Остатки по топливу на текущий момент — на вот, — он протянул ему наспех нацарапанную записку, сообщение от Каса Претта из машинного.

— Вахту принял.

— Вахту сдал.

У Кайсы были свои резоны молчать. Глупые, пожалуй, тоже из области суеверий. Пока молчишь, удача не покажет тебе свой филей — так говорила его старая двоюродная бабка, которая была поразительно прозорлива при своей катаракте и восьмидесяти с лишним годах не самой простой жизни, упокой Господь её душу. А ему сейчас была ой как нужна удача. Больше, чем когда либо ещё. Не будет удачи — в следующую путину придётся побираться, чтобы выйти в море. Или поступить в большую артель. Кайса слишком ценил свою независимость, чтобы так просто на это согласиться. Да и большинство членов его команды контракт с артелью не подпишет — уволится быстрее. Артель — это своего рода рабство, как работа на любую большую компанию. Да, заработки стабильные, даже если без улова. Но они сами по себе, коли везло, получали больше. За пару удачных лет кое-кто из бережливых ребят умудрился набрать на квартирку. Всех их объединила на борту этого траулера в первую очередь любовь к свободе и к океану, а потом уже и все остальное.

Кайса задумчиво проверил курс, заглядывая через плечо вернувшегося рулевого. Вгляделся в сонар. Тишина. Как и в прошедшие дни. Он поставил себе срок: ещё одни сутки. Если его расчёты верны, то курсы «Нордрики» и косяка должны скоро пересечься. Оставалось только занести данные в электронный журнал для отправки на сушу.

Ещё сутки. Потом — назад. Если не судьба, то не судьба. Проклятая путина, как есть проклятая.

Затрещала внутренняя рация. Кайса с досадой глянул на неё: машинное, наверно. Претт по прозвищу Пресс, видимо, хочет высказать что-то ему лично, пока с вахты не ушёл. Капитан с секундной задержкой неохотно потянулся к тангенте. Но взять не успел — рука зависла в воздухе. Так же, как затрещала, рация умолкла. Компас все-таки дотянулся, нажал на кнопку:

— Приём?

Ответила тишина.

Он положил рацию и глянул на трубку внутренней связи. Но в этот самый момент электричество мигнуло, погасло и снова загорелось почти сразу. Кайсу прошибло холодным потом — только аварии им сейчас не хватало! Рулевой шарил круглыми глазами по приборной панели, проверяя, всё ли работает.

Кайса, схватившись за внутренний телефон, быстро набрал машинное. Ответили почти сразу.

— Что за ересь у вас там творится? — несмотря ни на что голос у капитана оставался спокойным.

— Не знаю, капитан, — ответил Марк, заступивший на смену вместо Пресса. — Электричество на миг погасло. По приборам какая-то чушь была, но сейчас все в штатном режиме. И Претт сдавал мне без происшествий. Не понимаю.

— Перепроверь и доложи.

— Так точно!

На секунду Кайса заколебался, но всё же сказал скрепя сердце:

— Через сутки, если будет такая же голь, повернём обратно. Будьте готовы.

— Вас понял.

Показалось ему или сквозь грохот машинного, который все равно пробивался даже в изолированную кабинку для связи, было слышно облегчение в голосе второго механика?

— Капитан, — неуверенно позвал рулевой, — сонар... дурит.

Обернувшись к экрану, Кайса увидел, как сонар сначала пустил полосу странных помех, а потом снова стал темным и пустым, если не считать линии дна. Капитан внимательно вгляделся в экран, но тот всё так же беспощадно показывал отсутствие чего бы то ни было, кроме дна. Пустая и мёртвая вода. Капитан вдруг поймал мысль: мёртвая! Как же странно... Они идут уже сколько в теплом течении? Минимум двое суток. С тех самых пор им не попалось ни одного мало-мальски захудалого косяка рыбы — любой рыбы. Вода будто вымерла. Несколько редких альбатросов не в счёт...

Почему никто не заметил этого раньше?

Все были так поглощены дрязгами на борту? Кайса замечал недовольство и слышал разговоры — зря старпом думает, что он не понимает... Понимает, но блодвар — это их единственный шанс на выживание в грядущую зиму.

Кайса потёр липкий лоб. Сутки. Не больше. А может, и меньше. Пусть даже на следующий год ему придётся занять у всей родни под проценты и отдавать ближайшие десять лет. Он слишком много сил и смысла вложил в своё маленькое дело, чтоб сдаться, не попробовав спасти всё.

Рулевому он привычно коротко сообщил:

— Марк разбирается с электрикой. Подождём тревогу бить.

Да, любая неисправность предписывала им возвращение на берег. За нарушение протокола его на берегу по судам и инспекциям затаскают.

Кайса отложил запись в журнал о помехах на оборудовании и тут же мысленно вернулся к только что замеченной особенности.

Что-то там было в рассказах дочери про мёртвую воду... Или это он уже путает? Может, это была не дочь? Кто-то рассказывал ему про это. Какая-то стародавняя сказка, что по мёртвой воде путешествует по своим владениям Властелин океанов — на могучей упряжке, влекомой по всем водам стаей сильных рыб... Блодваром. И горе тому, кто встанет на его пути. Кто же это говорил? Дед, может?

Сонар внезапно снова зашёлся в помехах. Кайса хлопнул по прибору ладонью. Проверил глубиномер и полез в настройки: может, датчик сдвинулся и теперь выдаёт белиберду? Помехи исчезли так же внезапно, как появились. Это было странно. Сонар у них на борту был старый, но надёжный, как базальтовая скала. Там, где более навороченные модели плавились от усилий через два-три года, эта машинка служила им уже лет пятнадцать и обещала прослужить ещё столько же. Ну или нет.

Снова пустой тёмный экран и дно. Без рыбы.

Кайса злобно цыкнул и взял бинокль. Утро ничем не отличалось от сумерек. Горизонт был уныл и сер от края и до края, он смыкался где-то за кормой в идеальное кольцо. Пустыня. Приборы работали, кроме странно ведущего себя сонара, мотор гудел ровно, в рубке пахло солью — неповторимо и сильно. Капитан снова посмотрел вперёд. Перевёл бинокль чуть левее, уловив что-то краем глаза, и вдруг ему показалось, что на самом краю видимого пространства на спокойной воде есть какая-то едва заметная рябь.

Он отнял бинокль от глаз, моргнул, а потом снова прилип к окулярам. Показалось? Да нет же... Вот! На самом краю горизонта вода имела какой-то отличный от серого оттенок. Если он видит рябь, значит там она — кипит. Рыба! Капитан облизнул враз пересохшие губы.

— А ну лево руля на двадцать... Сбавить ход до пяти узлов!

— Есть лево руля и сбавить ход!..

Ответы рулевого и звон корабельного телеграфа тонули в звуке пульса в ушах. Или это был пульс сонара? Такой ровный и по-прежнему пустой? Неужели обманка?

Кайса сам не замечал, как вглядываясь в чёрный экран, под нос повторяет:

— Ну давай, давай!.. Давай!

1) промысловый сезон

Вернуться к тексту

2) член команды, следящий за работой лебедки с ваером — стальным тросом

Вернуться к тексту

3) место с меньшей, чем у окружения, глубиной дна

Вернуться к тексту

4) карта задевов — составленная рыбаками схема глубин и рельефа дна, на которой отмечены опасные участки с корягами, скалами и прочим для безопасного закидывания тралов

Вернуться к тексту