Рыбья кровь (джен)

Грегори захлёбывался. Впервые в жизни ему одновременно хотелось ржать и плакать от того, насколько неподходящим было прозвище, которое ему дали на траулере, — Килька. Потому что мелкий. И потому что салага. Но килька — чудесная вёрткая рыбка, чья стихия — вода, а он, Грегори, скорее, бревно. Тяжёлый от влаги неповоротливый топляк, который однажды выбросит бурей на берег. А может и не выбросит. Некоторых океан хоронит навсегда. Про таких говорят: шелки забрали. Грегори вспомнил, что перед отплытием оставил дома недопитую чашку чая, — специально, чтобы вернуться. И старые счастливые часы отца надел. Врут всё эти идиотские суеверия. Вот и отцу не помогло. Грегори закрыл глаза и перестал сопротивляться — пусть лучше сразу. Его с головой накрыло холодом и темнотой...

Вдоль длинной цепи островов архипелага Барригольда всегда ловили больше половины ценной рыбы и морских гадов всего мирового оборота. Островитяне неплохо жили, пока был улов — океан кормил их и оберегал. На островах не найти семьи, у которой не было бы рыбацкой лодки на побережье или доли в промысловом предприятии. Однако архипелаг славился не только рыбой: учёные со всего света приезжали сюда изучать подводный мир, поскольку не было на свете мест с таким же количеством загадок, до сих пор не объяснённых наукой.

Капитан рыболовецкого траулера водоизмещением пятьсот тонн и пятнадцати человек команды Осгар Кайса не слишком интересовался тайнами океана. Его нельзя было назвать глупцом, но сложная и суровая жизнь, требующая постоянного риска и разлуки с семьёй, не оставляла времени на иные интересы. Экологическая чушь, которой дома его кормила дочь, мечтавшая учиться на океанолога на Большой земле, не оседала в голове капитана надолго. Этого не требовалась для выживания в океане, куда он выходил, чтобы выучить дочь, на кого она захочет, и просто потому что любил океан... Вот такой, как есть: со всеми тайнами, загадками, мерзким характером и непостижимой красотой.

Конец осени выдался на архипелаге неожиданно тёплым, но, как и всё лето, небогатым на улов. Рыбаки собирались вечером в портовых питейных и закусочных и жаловались на жадность этой пути́ны ⁽¹⁾ и пустые сети. Даже донная рыбка, которую и за улов никогда не считали — так, мусор для веса — и та поредела до безобразия. Такого неудачного года Осгар за всю свою жизнь пожалуй и припомнить не мог.

Деньги на семейном счету капитана таяли, как первый снежок на солнце. В этот сезон он ушёл в минус, и если не поправит своё положение, следующий сезон начнёт с долгов. В мире тем временем подорожала не только рыба — соляра тоже подскочила в цене, а следом за ней ожидаемо подорожали все продукты, которые завозили на архипелаг с материка.

В свете этого Кайсе все более и более разумным казался отчаянный план выйти в последний рейс далеко за пределы привычных вод и попытаться отыскать красную рыбу, которая в их широты почти не заходила. С Большой земли через знакомых рыбаков до Кайсы дошли слухи, что в глубине нейтральных вод недавно видели крупный косяк, движущийся в теплом течении от северного Штормового пояса и дальше на юго-запад, огибая архипелаг по широкой дуге.

Дед называл эту рыбу блодвар. Страж океана.

Среди рыбаков о ней ходили легенды одна хуже другой. Но легенды интересовали Кайсу так же мало, как и экология мировых вод. Важно было только одно: если правда то, о чем ему рассказывал дед, это будет бесценный улов! За редкую разновидность красной рыбы на Большой земле выложат состояние, не иначе. Может даже получится набрать дочери на учёбу.

Поймав себя на том, что разглядывает замусоленную пожелтевшую карту рельефа дна побережья на стене кабака, Кайса выдохнул дым, затушил сигарету в почти пустой пепельнице и вышел на причал. Ветер с океана дул холодный — сегодня ночью ожидалось значительное понижение температуры. Океан беспокойно шумел, но до осенних штормов ещё было немного времени. За столько лет на этих широтах Кайса научился определять приближающуюся бурю на запах, по ощущению на коже, однако сейчас на океане опять наступит затишье, пусть даже казалось, что это не так. Влажные солёные брызги, которые ветер срывал с макушек волн и бросал прямо в лицо, бодрили похлеще любого кофе.

Была не была! Сдаваться этому лету Кайса не намеревался — он предложит команде последний рейс. Заставлять никого не станет — это риск и немалый. Как минимум, для кошелька: он никому не сможет заплатить за ходку, если они вернутся с пустым трюмом. Но капитан не сомневался, что сойти не захочет никто — за годы совместной тяжёлой работы они стали друг другу чуть больше, чем семья. И в горе, и в радости, как говорится… Разве что, может быть, Грегори, юнге, для которого это был первый сезон на промысле, нечего делать в этом рейсе... Но уж как мальчишка сам решит.

Через два дня, загрузившись припасами и солярой под завязку, малый траулер 107-М «Нордрики» вышел из бухты.

Старики в порту посматривали на грузящееся судно и покачивали головами. Время уже слишком позднее для промысла — рыба ушла. Кайса, видимо, решил в последний раз подёргать удачу за плавники. Не будет дела — так говорили, но когда это молодость слушала старость? В такой год надо затянуть пояса и перетерпеть. Море не даст им голодать: у каждого есть лодка для себя, можно пойти вглубь архипелага и там, в протоках и проливах, промышлять чем попроще. Но «Нордрики» уже почти растаял на горизонте.

* * *

Кайса курил на баке и смотрел на бесконечную привычную воду, что опять ложилась под киль, будто мятый шёлк под утюг хозяйки. В голове крутилось одно и то же: он собирается бросить с пирса монетку, а та вдруг выпрыгивает из руки как будто сама и закатывается в щель между каменных плит причала. Он достаёт другую и бросает в воду её. Плата богу океанов и всех вод мира. Суеверие. Каждый из них знает, что это суеверие, но на воде им пригодится любая помощь, даже если это просто ни на чем не основанная вера в хороший исход. Иногда и этого достаточно. Ступи на палубу с правой ноги, не свисти — не кликай шторм, поцелуй подкову, не допей чай на берегу — всё годилось. И вот вроде бы кинул монетку, а на душе неспокойно. Потому что не по-привычному получилось.

За монотонной работой, впрочем, время побежало быстрее. На траулере всем хватало дел даже во время перехода на точку. Кайса следил за курсом и, конечно, за сонаром до рези в глазах. По ночам ему снился писк и мерцание экранов. Попадались небольшие косяки рыбёшки, но «Нордрики» не сбавлял хода — мелкий косяк селёдки их не спасёт.

Дни шли впустую, лица и разговоры команды делались все мрачнее. А капитан упорно тянул линию от точки до точки, прокладывая одному ему известный курс. Он шёл за блодваром и собирался его найти. Удача любит не только смелых, но и упорных.

Вскоре «Нордрики» вошёл в тёплое течение, которое должно было их озолотить, но вода оставалась пуста, как чрево портовой девки.

* * *

— Компас дал течь, — процедил Сарыч, обработчик.

Килька даже дёрнулся удивлённо, оторвав взгляд от тарелки с мясным рагу.

Компасом прозвали капитана за почти безупречное чутье. Механик-электрик Марк, — которого на самом деле звали Август, но все почему-то звали его Марком, — тоже оторвался от тарелки и посмотрел на Сарыча, набивавшего трубку. После Сарыча он обвёл быстрым взглядом вахту, собравшуюся в кают-компании на ужин. В тесной каюте они едва не задевали друг друга локтями, так что Сарыча услышали абсолютно все. Но продолжали молча есть, уткнувшись взглядом в тарелки, будто там можно было найти счастливую монету. Из окошка раздачи выглянул кок, вытирая крупные руки полотенцем, и окинул всех взглядом, вроде бы проверяя, не требуется ли добавки. Но Килька понял, что он тоже всё слышал.

Марк преувеличенно аккуратно положил ложку на край тарелки и уперся кулаками в бедра.

— Ты чего, Сарыч?

— А ты будто сам не знаешь, чего.

Вахта продолжала уминать харчи, но ложки застучали тише. Чёрный — ваерщик ⁽²⁾, весь заросший бородой до самых глаз и с такими же черными волосатыми пальцами, кинул быстрый взгляд на Марка, потом на Сарыча.

— Чего я себе знаю, то при себе и держу, а ты договаривай, раз уж начал, — тихо произнёс Марк.

— А чего тут говорить, — проворчал Сарыч — он всегда был мужиком угрюмым. — Топливо жжём, а трюм пустой. Четвёртый день уже. На кармане голь, на берегу долги платить нечем. Поворачивать надо.

— А тебя никто сюда на лебёдке не пёр, можно было и сойти, — начал было Марк, но из окошка снова высунулся кок, бахнул полной тарелкой по раздатке и все примолкли.

— Воду не мути мне на камбузе, аппетит людям не порти, — буркнул он. — На, ешь, вот.

— Наелся, — процедил Сарыч. — Спасибо.

Марк ожёг его взглядом, но взялся за ложку, ничего не сказав.

— Тогда тарелку сдавай и не занимай место. Килька! Собирай тару и мусор разнеси, — подытожил кок перебранку и снова исчез. Зато по грохоту кастрюль можно было легко рассчитать всю глубину его раздражения — и лот не потребовался бы. Вахта опасливо косилась на дверь камбуза: разозли кока — всю оставшуюся неделю будешь жрать специально для тебя пересоленные макароны и пить едва тёплый чай. Ссор за едой кок не выносил.

Грегори поднялся, не споря. Беда на палубе, турист, помощник младшего матроса, юнга, салажонок — кто угодно, кроме полноценного рыбака. Ученик. Он уже привык, что его руки всегда и всем нужны по делу и без. Пока на палубе не начиналась жара, то есть, спуск трала и чистка улова, он был не пришей к веслу рукав. Помогал на камбузе, драил палубу — кэп шипел, как отпариватель, стоило только ему увидать пятнышко чешуи, застрявшее после улова на промысловой площадке, — сортировал мусор, мыл посуду, чистил картошку, драил гальюн и душевую, мыл цех после работы.

Он надеялся, когда его взяли в команду, что к концу сезона станет попроще, что его если не примут, то хотя бы перестанут считать пассажиром. Но путина прошла практически впустую, не было возможности по-настоящему проявить себя. Грегори старался не быть шлангом и от работы не отлынивал, но и большого удовольствия от этой шкентельной, как говорил покойный отец, работы не испытывал. Вдобавок, и пай, пока его не приняли в команду как равного, у него был крошечный.

Компас, старый друг отца Грегори, иногда привозил им домой рыбу и немного денег из своей доли, как помощь вдове друга, но здесь при всех он не мог и не стал бы давать ему больше, чем положено салаге на испытательном сроке. Да Грегори, откровенно говоря, сам бы не взял. Он, может, гордый, а оттого глупый, но делаться главной крысой для всей команды — тут он дураком не был.

Однако сейчас раздражение дуреющей от относительного безделья и тревоги вахты, как можно было бы ожидать, сосредоточилось не на нём. Начинали роптать против кэпа. Конечно, никаких «Капитана — на доску!» (или как там в романах пишут?) уже не существовало и существовать не могло — все бунты решались подачей иска в суд. Но раскол внутри команды смутно пугал Грегори, уже привыкшего к тому, что на борту все, словно единый организм, делают одно дело, движутся в одну сторону и думают одну мысль. Случись что далеко от берега, это единство — залог их выживания.

Сарыч, конечно, старый ворчун, его и слушать не будут. Но стоит кому-нибудь вроде Чёрного ему поддакнуть, как всё поменяется. Удача, которая обычно Компасу не изменяла, этим летом от него отвернулась. Начиная с пустых трюмов и прочих мелких неурядиц, вроде ремонтов при безденежье, заканчивая парой матросов, которые ушли из команды. Вполне возможно, что и в этом рейсе они лишь попусту сожгут топливо, загрузят трюмы сорной мелочью и с тем встанут на отстой до следующего сезона. И тогда в этом году им не заплатят — таково было единственное условие Кайсы на этот рейс.

Кильке стало тоскливо. Мать сутками вкалывала на заводе, потом приходила, падала и спала, даже не готовила толком. Не как раньше, во всяком случае — с пирогами и томлёным рагу. Лукас, младший братишка, за лето внезапно вымахал из всех вещей и вдобавок ныл: хотел на день рождения гитару, красивый дред с эбеновым грифом. Свободных денег у них никогда не водилось, и Килька, пока ошивался на берегу между рейсами, брался за разгрузку кораблей, приходящих к рыбзаводу. Но от него, мелкого и тощего, толку было не то чтобы очень много. Его не гнали только из жалости — в маленьком городке ничего не скроешь.

Волоча за собой по трапу мешок мусора, отсортированного для бака на юте, Килька расслышал голос капитана, доносившийся из рубки: размеренный, глухой и какой-то... взвешенный. С ним спорил старпом — что-то о координатах, где видели косяк, и о трале.

— ... банка ⁽³⁾ Верхняя, там рельеф изрезанный, скалистый. Трал порвём к чёртовой матери! Хорошо, если только трал… Он и так один нормальный остался.

— Не порвём. Сонар есть, задевы ⁽⁴⁾ есть, пойдём по ним, если косяк вообще там. Чего тебе ещё? Ты как девица в первый раз.

Компас, несмотря на то, что говорил спокойнее, слышался отчётливее — то ли из-за привычки перекрикивать рёв ветра, то ли просто тембр такой был. Он все ещё оставался невозмутим как вода на глубине. Килька гадал: Компас вообще в курсе, что команда уже начинает бузить?

— Откуда у тебя задевы, кэп? Это не наши воды, мы сюда не ходим.

— Моё дело задевы доставать и курс прокладывать, твоё — чтоб трал и палубная команда были наготове.

Килька даже хмыкнул под нос. Компас всегда был немногословным. Скажет — отрежет, и по-другому уже не будет. Его уважали, но в этот раз всё было иначе. Вся эта ходка была чистой авантюрой на свой страх и риск. Пойти решили все, никто не сошёл на рейде, но поднимать волну это не мешало. У Грегори было неприятное чувство, что кэп раскачивает коробку и сам этого не понимает.

Голоса, которые ещё что-то обсуждали, потонули в неумолкаемом шёпоте волн и гуле мотора, которые Килька давно уже воспринимал как род тишины. Позволив себе минутку постоять, держась за планширь, Грегори втягивал носом воздух — тяжёлый, влажный, насыщенный солью. Утро ничем не отличалось от сумерек. Океан сегодня был свинцово-серым, мрачным и ровным, как пустошь. Сюрприз готовит, не иначе. Хорошо, если не шторм. На горизонте, плотно убранном серыми клубящимися тучами, где-то едва-едва пробивалось в просветы жёлтое солнце. Казалось, что вдалеке полосами идёт дождь из света, а они вместе с траулером засунуты в неуютный ящик и ищут выход.

Килька вздохнул. Внизу на плечи давил потолок, здесь — облака. Даже воздух загустел как сироп. В груди непонятно почему тоскливо ныло. Может, и правда будет шторм.

* * *

Очередная вахта, наконец, закончилась. Килька шёл вниз, в свой кубрик, и пытался отвлечь себя мелочами. Он часто так делал дома: подумай о ерунде и большое отстанет на время. Ему нравились постоянный гул мотора и едва заметная вибрация переборок под рукой, запахи соляры, сырости, рыбы и дезинфекции. На «Нордрики» следили за чистотой и порядком, но вода есть вода. Сырость доставляла больше всего. Одежда из сушки быстро становилась волглой и тяжёлой. Ему иногда казалось, что он и сам скоро покроется чешуёй.

Грегори просочился в маленькую узкую каюту на шестерых, забрался на верхнюю шконку и с наслаждением вытянулся, мечтая проспать часов шесть. Рокот мотора воспринимался таким уютным, ровным: коли рокот ровный и главный механик не бегает и не орёт, значит у них всё хорошо. Значит они под надёжной защитой бортов и палубы.

Первое время Кильку нервировали теснота и скученность. Он прямо-таки чувствовал себя килькой в банке, как ни смешно. Узкие крутые трапы, такие же узкие коридоры, тамбур перед цехом, где оставляли рабочую одежду, — просто вертикальный гроб... В маленьких пространствах воздух становился таким густым, что им сложно было дышать. На грудь давило. За сезон он уже привык, но тамбур для переодевания до сих пор наводил жуть.

Сон не шёл. Килька взбил подушку, плоскую и жёсткую как спортивный блин. Попинал одеяло ногами, чтоб легло удобнее. Не помогло. Вздохнул. Крутнулся на бок, на другой. Лёг на спину и снова вздохнул.

Снизу по шконке ударили — не слишком сильно, но Грегори подпрыгнул.

— Слышь, угомонись там! Спать не даёшь, — прошипел снизу Кенджир, матрос из палубной команды. Молодой, симпатичный парень смешанных кровей, вообще-то, весёлый, но не в последнее время.

— Извини, — буркнул Килька и, подумав, добавил: — Не спится. Тревожно как-то.

Он сразу же почувствовал себя глупо: ну чисто девица жалится на нелёгкую жизнь. Слезу ещё пустить можно. Потому и ответа не ждал. Но Кенджи внезапно ответил:

— Ну ещё бы. Кэп завёл нас сам не знает, куда, так ещё и скажет потом, что расплачиваться не будет. Не расплатится в следующем году, так половина команды в суд подаст, потому что всем кушать надо.

Килька и подумать не успел — желание защитить капитана вскипело в нем каким-то детским возмущением за попранную справедливость:

— Почему не знает, куда? К банке Верхней мы идём. Видимо, там косяк ждать будем.

— Банка Верхняя? — Кенджи чертыхнулся себе под нос. — У черта на рогах! Там сроду добычи не найдёшь. Сам подумай мозгами своими рыбьими!..

С соседней койки кто-то из команды пробубнил:

— Вы там завалитесь? Нет? Один трепло, и второй туда же.

Килька внезапно сообразил, что поступил глупо. Не надо было говорить то, что сам подслушал — хуже сплетницы оказался. Растяпа. Но ему показалось на мгновение, что если команда будет знать, куда они идут, то и доверия к кэпу будет больше. Непонятно было, почему кэп до сих пор молчал? Но, верно, у него были на то какие-то свои соображения. Килька не знал, сколько занимался самоедством, но в конце концов уснул. Ему снилась какая-то галиматья. Как он сидит с удочкой на траловой доске, та крутится под ним, он балансирует, но все равно держится и упорно пытается кого-то выловить... А потом срывается и падает, падает, падает, бесконечно долго, пока вода, наконец, не смыкается над ним узким колодцем.

* * *

Кайса пришёл на вахту заспанным, бледным и больным. Не в том смысле, что действительно чем-то захворал, а в том, что вид у него был тревожный, погруженный в какие-то не самые приятные мысли.

— Банки Верхней достигнем через пару часов, капитан, — доложил старпом. — Механик снизу передаёт своё недовольство: при поддержании максимальной скорости хода мотор начинает соляру жрать. Обещает, что мы заглохнем, не дойдя до берега, если продолжим в том же духе.

Осгар потёр глаза пальцами, будто так и не проснулся, и мрачно буркнул:

— На самый крайний случай дозаправимся на плавбазе, за мой счёт. Пусть панику не наводит мне на команду. Старые паникёры.

Осгар специально сказал это при вахтенном матросе, который сменялся вместе со старпомом. Пусть идёт передаёт, что нет причин для паники. Причины для паники были только лично у него.

Старпом помолчал, дожидаясь, когда вахтенный выйдет, попросил жестом выйти на секунду рулевого, заступавшего на смену, и только тогда сказал:

— Знаешь что, Компас, ты так и доиграться можешь. Сам команду раскалываешь — Сарыч бухтит как брага, остальные тоже не сильно довольны. Подумай как следует, что делаешь, как делаешь и стоит ли оно того. А то напорешься на риф.

— А я подумал. Я вас хоть раз подводил? И в этот раз не подведу.

Старпом помолчал, сверля Кайсу глазами, и сдался со вздохом:

— За доверенную мне вахту без происшествий. Курс прежний — на банку Верхнюю, скорость десять узлов. Готовность трала — по команде. По правому и левому борту чисто, скоплений рыбы не наблюдалось. Остатки по топливу на текущий момент — на вот, — он протянул ему наспех нацарапанную записку, сообщение от Каса Претта из машинного.

— Вахту принял.

— Вахту сдал.

У Кайсы были свои резоны молчать. Глупые, пожалуй, тоже из области суеверий. Пока молчишь, удача не покажет тебе свой филей — так говорила его старая двоюродная бабка, которая была поразительно прозорлива при своей катаракте и восьмидесяти с лишним годах не самой простой жизни, упокой Господь её душу. А ему сейчас была ой как нужна удача. Больше, чем когда либо ещё. Не будет удачи — в следующую путину придётся побираться, чтобы выйти в море. Или поступить в большую артель. Кайса слишком ценил свою независимость, чтобы так просто на это согласиться. Да и большинство членов его команды контракт с артелью не подпишет — уволится быстрее. Артель — это своего рода рабство, как работа на любую большую компанию. Да, заработки стабильные, даже если без улова. Но они сами по себе, коли везло, получали больше. За пару удачных лет кое-кто из бережливых ребят умудрился набрать на квартирку. Всех их объединила на борту этого траулера в первую очередь любовь к свободе и к океану, а потом уже и все остальное.

Кайса задумчиво проверил курс, заглядывая через плечо вернувшегося рулевого. Вгляделся в сонар. Тишина. Как и в прошедшие дни. Он поставил себе срок: ещё одни сутки. Если его расчёты верны, то курсы «Нордрики» и косяка должны скоро пересечься. Оставалось только занести данные в электронный журнал для отправки на сушу.

Ещё сутки. Потом — назад. Если не судьба, то не судьба. Проклятая путина, как есть проклятая.

Затрещала внутренняя рация. Кайса с досадой глянул на неё: машинное, наверно. Претт по прозвищу Пресс, видимо, хочет высказать что-то ему лично, пока с вахты не ушёл. Капитан с секундной задержкой неохотно потянулся к тангенте. Но взять не успел — рука зависла в воздухе. Так же, как затрещала, рация умолкла. Компас все-таки дотянулся, нажал на кнопку:

— Приём?

Ответила тишина.

Он положил рацию и глянул на трубку внутренней связи. Но в этот самый момент электричество мигнуло, погасло и снова загорелось почти сразу. Кайсу прошибло холодным потом — только аварии им сейчас не хватало! Рулевой шарил круглыми глазами по приборной панели, проверяя, всё ли работает.

Кайса, схватившись за внутренний телефон, быстро набрал машинное. Ответили почти сразу.

— Что за ересь у вас там творится? — несмотря ни на что голос у капитана оставался спокойным.

— Не знаю, капитан, — ответил Марк, заступивший на смену вместо Пресса. — Электричество на миг погасло. По приборам какая-то чушь была, но сейчас все в штатном режиме. И Претт сдавал мне без происшествий. Не понимаю.

— Перепроверь и доложи.

— Так точно!

На секунду Кайса заколебался, но всё же сказал скрепя сердце:

— Через сутки, если будет такая же голь, повернём обратно. Будьте готовы.

— Вас понял.

Показалось ему или сквозь грохот машинного, который все равно пробивался даже в изолированную кабинку для связи, было слышно облегчение в голосе второго механика?

— Капитан, — неуверенно позвал рулевой, — сонар... дурит.

Обернувшись к экрану, Кайса увидел, как сонар сначала пустил полосу странных помех, а потом снова стал темным и пустым, если не считать линии дна. Капитан внимательно вгляделся в экран, но тот всё так же беспощадно показывал отсутствие чего бы то ни было, кроме дна. Пустая и мёртвая вода. Капитан вдруг поймал мысль: мёртвая! Как же странно... Они идут уже сколько в теплом течении? Минимум двое суток. С тех самых пор им не попалось ни одного мало-мальски захудалого косяка рыбы — любой рыбы. Вода будто вымерла. Несколько редких альбатросов не в счёт...

Почему никто не заметил этого раньше?

Все были так поглощены дрязгами на борту? Кайса замечал недовольство и слышал разговоры — зря старпом думает, что он не понимает... Понимает, но блодвар — это их единственный шанс на выживание в грядущую зиму.

Кайса потёр липкий лоб. Сутки. Не больше. А может, и меньше. Пусть даже на следующий год ему придётся занять у всей родни под проценты и отдавать ближайшие десять лет. Он слишком много сил и смысла вложил в своё маленькое дело, чтоб сдаться, не попробовав спасти всё.

Рулевому он привычно коротко сообщил:

— Марк разбирается с электрикой. Подождём тревогу бить.

Да, любая неисправность предписывала им возвращение на берег. За нарушение протокола его на берегу по судам и инспекциям затаскают.

Кайса отложил запись в журнал о помехах на оборудовании и тут же мысленно вернулся к только что замеченной особенности.

Что-то там было в рассказах дочери про мёртвую воду... Или это он уже путает? Может, это была не дочь? Кто-то рассказывал ему про это. Какая-то стародавняя сказка, что по мёртвой воде путешествует по своим владениям Властелин океанов — на могучей упряжке, влекомой по всем водам стаей сильных рыб... Блодваром. И горе тому, кто встанет на его пути. Кто же это говорил? Дед, может?

Сонар внезапно снова зашёлся в помехах. Кайса хлопнул по прибору ладонью. Проверил глубиномер и полез в настройки: может, датчик сдвинулся и теперь выдаёт белиберду? Помехи исчезли так же внезапно, как появились. Это было странно. Сонар у них на борту был старый, но надёжный, как базальтовая скала. Там, где более навороченные модели плавились от усилий через два-три года, эта машинка служила им уже лет пятнадцать и обещала прослужить ещё столько же. Ну или нет.

Снова пустой тёмный экран и дно. Без рыбы.

Кайса злобно цыкнул и взял бинокль. Утро ничем не отличалось от сумерек. Горизонт был уныл и сер от края и до края, он смыкался где-то за кормой в идеальное кольцо. Пустыня. Приборы работали, кроме странно ведущего себя сонара, мотор гудел ровно, в рубке пахло солью — неповторимо и сильно. Капитан снова посмотрел вперёд. Перевёл бинокль чуть левее, уловив что-то краем глаза, и вдруг ему показалось, что на самом краю видимого пространства на спокойной воде есть какая-то едва заметная рябь.

Он отнял бинокль от глаз, моргнул, а потом снова прилип к окулярам. Показалось? Да нет же... Вот! На самом краю горизонта вода имела какой-то отличный от серого оттенок. Если он видит рябь, значит там она — кипит. Рыба! Капитан облизнул враз пересохшие губы.

— А ну лево руля на двадцать... Сбавить ход до пяти узлов!

— Есть лево руля и сбавить ход!..

Ответы рулевого и звон корабельного телеграфа тонули в звуке пульса в ушах. Или это был пульс сонара? Такой ровный и по-прежнему пустой? Неужели обманка?

Кайса сам не замечал, как вглядываясь в чёрный экран, под нос повторяет:

— Ну давай, давай!.. Давай!

1) промысловый сезон

Вернуться к тексту

2) член команды, следящий за работой лебедки с ваером — стальным тросом

Вернуться к тексту

3) место с меньшей, чем у окружения, глубиной дна

Вернуться к тексту

4) карта задевов — составленная рыбаками схема глубин и рельефа дна, на которой отмечены опасные участки с корягами, скалами и прочим для безопасного закидывания тралов

Вернуться к тексту

Корабельная сирена взвыла, как трубы Страшного суда, и Килька едва не скатился со своей койки. Он страшно перепугался, когда вой вырвал его из тягучих кошмаров. И лишь радостная толкотня в кубрике, наконец, подсказала ему — рыба! Сбор на промысловой палубе для всей команды!

Сердце колотилось радостным боем: неужели повезло?! Осталось только удачно затралить... Он сам не помнил, как оделся и выскочил на ют вместе с остальной командой.

Тралмейстер Даган сипло орал в матюгальник:

— Отдать трал! Ровней трави, правый! Ровней, сказал!!! Ваер сейчас затрещит!.. Да чтоб вас черти драли!

Лебёдочники старались, сосредоточенно синхронизировались. Ваера гудели натянутой струной. Траловые доски постепенно раскрывались по мере того, как тяжёлый трал соскальзывал в воду за кормой и расправлялся. В рацию неслись команды в рубку: ровнее курс держи, быстрее, медленнее, давай по малой... Кильку гоняли по всей палубе. У него не было своего чёткого места — у всех на подхвате. Лишнее убрать, нужное подтащить, за стропами следить. За всеми командами на палубе — следить три раза!

— Килька!!! — Грегори подпрыгнул. — Брысь от лебедки!

Грегори зазевался и слишком близко подошёл к опасной зоне. Самая сложная для него часть работы начнётся, когда трал поднимут.

«Нордрики» шёл не слишком быстро, и пеллагический трал расправлялся в воде, захватывая резвящийся в воде косяк. Килька на секунду глянул за борт — он столько рыбы ещё никогда не видел! Даже бывалые моряки присвистывали. Это был не просто большой косяк, это было целое рыбье переселение народов! И вода от алых спин будто кипела кровью. Грегори протёр глаза и сам себе не веря вытащил из памяти название: блодвар! Господь Всемогущий, да это же блодвар! Килька, вдруг задохнувшись восторгом, вцепился в борт, позабыв про всё на свете. Блодвар встречался так редко — вот зачем капитан так упорно хранил молчание и прокладывал курс! Ну даёт Компас!.. Они теперь богачи, даже если вытащат мало.

— Стоп лебёдка!

Грегори обернулся и напряжённо уставился на ваера, которые медленно сходились по мере движения траулера — мешок заполнялся рыбой. Все ближе и ближе...

— Вытягивай!

Лебёдки снова запели дуэтом в унисон. Грегори смотрел на ваерщиков — они работали так синхронно, что казалось будто это один человек. Если он не оплошает, сможет так же через пару-тройку лет. Наверное. Главное не хлопать ушами.

Между тем сетчатый мешок показался над бортом.

Его сноровисто прицепили по команде и тралмейстер крикнул:

— Мешок вира на борт!

Кто-то рядом с придыханием протянул:

— Блодвар!.. Это же блодвар!..

И слово понеслось ветерком от матроса к матросу.

А потом, когда полный трал благополучно завис над промысловой палубой, общий крик восторга вдруг грянул над водой, распугивая жаждавших поживиться альбатросов. Команда хлопала и скандировала:

— Ком-пас! Ком-пас! Ком-пас!..

Грегори оценил мешок и прикинул: в ближайшие часов двадцать-тридцать спать придётся урывками. Ну и пусть! Зато улов — всем уловам улов. В сети билась красноспинная крупная рыба, легенда всех рыбаков на всех континентах, овеянная сказаниями и присказками. Отец рассказывал Кильке, что раньше её запрещено было ловить — она считалась рыбой шаманов и колдунов. Её подавали только на столы королям и императорам. Да и сейчас мало что поменялось — не у каждого хватит денег на блодвар, но Грегори не сомневался, что им всем перепадет по несколько хвостов из улова. Компас никогда не жмотился для своих.

Куток развязали и рыба, пахнущая ещё солью, морем и какой-то не рыбной свежестью, хлынула на палубу и в трюм через специальный сток в накопительный танкер. Килька и другие уже стояли наготове со швабрами, чтоб сгонять просыпавшуюся мимо рыбу к жёлобу.

Грегори не сразу понял, почему на палубе закричали, и матросы бросились врассыпную. Он зазевался, отпустил борт, за который держался, и едва не хлопнулся на зад, когда палубу качнуло хорошей волной... А потом среди переплетения траловой сети увидел...

Он и сам не знал, что он увидел. Огромный хвост прежде всего. А потом ещё бледные, почти прозрачные руки — человеческие... Утопленник? Но руки медленно и с какой-то ужасающей настойчивостью скребли палубу. Краска скрипела под длинными... когтями. Как мел скрипит по доске — со звуком, от которого сводит зубы. Откуда в сети из моря человек?.. Откуда б ему там взяться? Килька лихорадочно думал и не находил ответа. Все замерло, только и было слышно, что мерзкий скрип.

Кто-то из матросов медленно, как во сне, протянул тралмейстеру подобранный багор. Даган взял его, но подойти не решался долго — хвост, мощный и длинный, судорожно хлопал и перекатывался по палубе буквально рядом. Наконец, тралмейстер подкрался и ткнул острым концом в эту бледную упорно желающую жить руку.

Существо в сетях дёрнулось, и Килька внезапно осознал, что огромный хвост и бледные руки — это части одного тела. Единого тела. Он хотел заорать, но горло свело.

Кто-то справа вдруг сипло шепнул:

— Шелки...

Это был Чёрный. Ваерщик. Он крестился, глядя на тварь в сетке. Почему-то левой рукой. Правая до сих пор крепко до белых костяшек держалась за управление лебёдкой.

Слово пронзило Грегори, будто тем багром: шелки! Это же из сказок... Получеловек-полурыба. С невероятным облегчением Килька понял, наконец, что ему снится кошмар. Он зажмурился. Перед глазами поплыли цветные круги на чёрном фоне.

По палубе загрохотали шаги, Грегори открыл глаза. Ничего не поменялось. Мимо пролетел по проходу капитан и рявкнул:

— Да вы с ума посходили, что ли, ок...

Он поперхнулся посреди слова и тоже резко замолчал. Траулер шёл с малой скоростью, шумела вода за кормой, гудел мотор, но всего этого не существовало. Существовал только мерзкий скрип когтей по палубе и теперь добавились влажные шлепки хвоста по металлическому настилу. Остатки блодвара, не попавшие в сток, раскатились по всей палубе и теперь тоже бились, рождая шорох, от которого у Кильки волосы на загривке становились дыбом. Он вдруг остро осознал, что за бортом на много миль — сплошная вода. Единственный островок спасения — тонкая скорлупка металлических днища и бортов. И скорлупка-то у них уже старая...

— Так. Рыбу — в шкерочную, — резко приказал капитан. — Этого... эту... это... добейте и выньте из трала.

— Может, это... в воду его, капитан? — нерешительно предложил Даган.

— Вместе с тралом? Больно дорого. И нам некогда ставить другую снасть, теряем время.

— Я к этой твари близко не подойду!.. — тихо произнёс Кенджи рядом с Килькой, и Грегори медленно повернул голову. Обычно смуглый, Кенджи теперь казался серым, будто потускневшим.

Кайса резко выдохнул, и так же резко вырвал багор из руки тралмейстера:

— Ну раз никто не может, я смогу.

Он вскинул багор к плечу, сделал два шага к тралу и чуть прицелился, будто древний копьеносец.

Тварь в трале подняла тяжёлую голову. Внезапно огромный хвост плеснул мощной тугой волной, капитан резво отпрыгнул и свалился на руки тралмейстеру, стоявшему ближе всех. Матросы шарахнулись врассыпную, подавшись к бортам. Тварь била хвостом беспорядочно, не целясь, будто в припадке отчаяния или ярости. Лебёдочник из тех, что стоял дальше от Кильки, внезапно подхватил другой багор и ловко пришпилил тонкую часть хвоста к палубе. Из трала раздался чудовищный клёкот-вой, от которого вздрогнул, кажется, не только весь «Нордрики», но даже вода за бортом. А потом навстречу движению Кайсы таким характерным узнаваемым, совершенно человеческим жестом вскинулась рука — ладонью вперёд.

Килька, зажавший ладонями уши на крике, вдруг вскочил. Он не думал. Ему просто показалось, что это какая-то чудовищная ошибка и в сети запутался человек. Они что-то путают и хвост от другой твари! Черт его знает, откуда взяться человеку в толще воды.

Капитан едва успел отдёрнуть багор, а то быть бы Кильке шпротой на шпажке — он едва успел это осознать.

— Охренел?!

— А ну, отойди!

Крик Кайсы и Дагана слились в один. Грегори втянул голову в плечи.

— Подождите!.. Это какая-то ошибка!.. Это же человек... — закончил он шёпотом.

— Какой это тебе человек?! Отойди к черту!

Кайсу трясло. Грегори только теперь заметил, что у обыкновенно невозмутимого капитана подрагивают руки.

— Не надо! Пожалуйста!

Одновременно с криком Грегори дёрнулся мощный хвост, багор ваерщика отлетел, звонко ударил в борт и пропал в воде. Кильку сбило с ног будто бревном. И если б он не укатился сразу, могло ещё и накрыть сверху — тем же бревном с размаху.

Части того, что происходило дальше, он не видел, но слышал крики:

— Давай, тащи трал! Сюда тяни!

— Гони его к слипу ⁽¹⁾! В воду!

— Сюда давай! Багром коли!

Кто-то крикнул, потом ещё кто-то. Хвост бил вслепую, но тесная палуба не такого уж большого траулера позволяла попадать почти кучно. Внезапно раздался грохот, мат и — всё стихло, кроме моря и мотора.

Килька осмелился приоткрыть один глаз. Он лежал, прижавшись спиной к фальшборту и намертво вцепившись руками во что придётся. Ему теперь хорошо было видно перепутавшийся трал и как огромный рыбий хвост переходит в бледную кожу где-то в районе подвздошных костей. У «человека» на животе не было пупка. Мышцы пресса были, а пупка — нет. Это почему-то быстрее всего прочего убедило Кильку в том, что перед ним и правда шелки. Или что-то похожее. Шелки больше не двигался.

— Хорошо ты его, Чёрный...

Чёрный стоял, такой же бледный, как Кенджи, в руке у него болтался палубный огнетушитель. Он преувеличенно осторожно вернул его в стойку, а потом присел и принялся распутывать сеть. Руки у него тоже дрожали. Остальная команда стояла в нерешительности, пока капитан не прикрикнул:

— Ну-ка вместе! Быстро!

Килька приподнялся, ощупывая себя — кости, вроде были целы.

— Малой, ты как? — над ним склонился Даган, помогая подняться.

— Нормально, вроде...

— Не зашибло?

Килька помотал головой. Попробовал встать. Получилось, если не считать дрожащих рук-ног.

Даган кивнул.

— Давай-ка приберись на палубе, чтоб под ногами ничего лишнего не валялось.

Грегори заторможено кивнул, не в силах оторвать глаз от теперь мёртвого, кажется, шелки.

Кто-то из толпы уточнил:

— Он дохлый? Точно?

— Кажется...

Моряки во главе с капитаном, переворачивая тяжёлое тело, то и дело отпрыгивали или хватали сеть быстрыми резкими движениями. Такими же движениями мать скидывала готовые оладьи с раскалённой сковородки, когда не хотела лезть за лопаткой.

Трал, наконец, вытащили из-под крупной туши, выпутали хвост, и все замерли, окружив раскинувшееся на палубе существо. Не человек, не рыба, не тюлень даже наполовину. На хвосте у него не было чешуи, только плотная, немного шершавая кожа, как у камбалы, почти белая спереди и тёмная до лопаток сзади. К выпуклым мышцам спины жалко лип плавник. Лицо было похоже на человеческое, но такое угловатое, будто на костях не хватало мяса. Рот казался слишком большим, а кожа — такой прозрачной, что из-под тонких век были заметны черные глазные яблоки, два темных пятна... Не лицо, а череп. Вместо ноздрей две аккуратные щёлочки, похожие на жаберные. Настоящие жабры — серовато-розовые — проглядывали под рёбрами сбоку. Кильке показалось, что они едва заметно дрожат. Нет... Всё же показалось.

— Давайте к слипу его...

— Нет, — внезапно остановил команду капитан. — Давайте-ка его в палубный рундук. Временно. Отвезём на Большую землю.

Сарыч, держащий край вытянутого из-под тела трала, отрицательно покачал головой:

— Его лучше выкинуть, капитан. Пусть море заберёт его обратно, так правильно.

Воцарилась тишина. Кайса тяжело зыркнул на посмевшего открыть рот.

— Вытаскивайте цепи и барахло из рундука, — наконец проговорил он. — Берём его на берег. Всё. Оно мёртвое, нечего устраивать балаган. Освободим место — скинем его в накопитель, чтоб не протух.

Сарыч неодобрительно покачал головой. Он всегда хмурился, всегда кривился, но в этот раз неодобрение у него на лице было сильнее обычного.

Грегори проводил глазами тело, на куске парусины скользнувшее внутрь вместительного палубного рундука, и в груди зашевелилось неприятное чувство. Грохнула тяжёлая крышка. Кто-то заматерился — попало по рукам.

— Грегори, — напротив него остановился капитан. — Ты как? Цел?

Килька кивнул. Он-то цел. Взгляд его невольно снова обратился к рундуку.

Кайса всё понял и вздохнул.

— Послушай, парень, мы не Подводная одиссея. Понимаешь? У меня за спиной команда, которой я жалование должен заплатить, и которую я должен в целости и сохранности доставить на берег. Я не могу себе позволить выбросить целый трал или… — он оборвал себя на полуслове, махнул рукой и пошел в сторону рубки.

Всё Килька понимал. Не дурак. Сын рыбака и сам рыбак. Будет когда-нибудь. Но всё равно гадко. Оно ведь было... разумное. Кошка-собака какая-нибудь — и та так на тебя глянет, когда руку занесёшь, что в разум поверишь. А тут по-настоящему разумное. Как человек. Испугалось, наверное, тоже как человек. Защищалось как могло…

* * *

Кок внизу молча раздавал всем по пятьдесят грамм из личных запасов капитана. Вообще-то на борту траулера был строжайший сухой закон, но иногда, когда удавалось избежать смертельной опасности или при каких-то из ряда вон выходящих ситуациях, капитан разрешал выдать всем по пять капель, как он говорил. Килька от своих отказался. И так было тошно.

На шкерочной палубе при всей её шумности сейчас стояла могильная тишина. Разговаривали только по необходимости. Обычно кое-кто из команды пел за работой, но не в этот раз. Шуршали ножи, трещала рыбья плоть, тушки шлепались в ящики, а люди — молчали.

Рыбу потрошили, наскоро шкерили — благо на блодваре мало чешуи — и отправляли ящиками в морозильные камеры. Пока весь улов не ляжет по камерам, работающая посменно команда не уйдёт из цеха. Это была монотонная, тяжёлая, выматывающая работа. Килька много раз ловил себя на том, что она его гипнотизирует, и в какой-то момент чешуя сливается перед глазами, и он уже не может различить, ошкерена рыба или нет. А кругляк ⁽²⁾ блодвара всё сыпался и сыпался на стол, и уже трудно было различать, где рыбья кровь, где кровавая чешуя, а где просто отсветы от ламп над разделочным столом и красные мухи в глазах...

Объявили десятиминутный перерыв, и Грегори сразу поднялся на открытую палубу — нужна была смена освещения и чистый воздух, не воняющий рыбой и кровью. За спиной оказался рундук, замкнутый на простую железную чеку. Килька покосился на него и отвернулся — ему было стыдно. Как будто он должен был что-то сделать, но не сделал ничего. Смалодушничал.

Рядом остановился один из матросов, Такай, и запалил сигарету. Он беззаботно курил, а Килька вдруг вздрогнул.

— Ты чего?.. — спросил Такай.

— Ты слыхал?..

Такай помотал головой.

Но Грегори отчётливо расслышал стон, медленно повернулся и уставился на рундук.

Крышка на штыре приоткрывалась всего на пару сантиметров, и Килька, приподняв её, опасливо заглянул в щель.

Шелки свернулся в тесном пространстве — смутно белело тело, сверху его придавило своим же хвостом. Бледные руки обхватывали голову такими же бледными пальцами. Килька понял, что Чёрный только оглушил... существо.

— Ну чего там?.. — спросил Сарыч, нарисовавшийся в дверях. — Чего телитесь? Вниз идите, сачки.

— Он живой, — Грегори уронил крышку обратно и беспомощно посмотрел на товарищей, как будто они могли подсказать ему, как поступить правильно, чтобы не грызла совесть и не пугала необходимость принять решение.

— Проклятье! Чёрный, надо было сильнее бить!.. — Кенджи, подошедший к ним следом за Сарычем, с досадой закатил глаза.

— Да вы просто не заглядывайте туда, и оно само там сдохнет, — в конце концов дал совет кто-то из-за спин остальной команды, подтянувшейся к трапу вниз. Все с опаской смотрели на рундук. Кильку передёрнуло.

Сарыч сердито махнул рукой:

— Доложить капитану надо, пусть он решение и принимает. А вообще, хорошо было его сразу в воду кидать, и проблем бы не было...

— А задним умом, Сарыч, все сильны.

— А я на палубе предлагал, передним, да не захотели...

Рассерженный нервный гомон удалялся от рундука. Грегори смотрел на стальной сваренный ящик, не отрываясь, и сам не замечал, что дышит слишком часто.

* * *

Из-за шелки вахты и смены отменились и спутались.

Капитан, старпом, старший тралмейстер и совершенно злющий главный механик Пресс закрылись в кают-компании на совещание, выгнав даже кока. Из-за двери напряжённо собравшейся вокруг команде было слышно, как они то говорят тихо — слов не разобрать, то вдруг начинают ожесточённо орать, перебивая друг друга.

Кенджи стоял ближе всех и все смотрели на него:

— Ну?

— Спорят. Даган говорит, надо выкинуть тварь в воду.

— Сам пусть его и тащит! Я к этой тварине не подойду, пока она живая.

— Тише!..

Кенджи снова наклонился к двери:

— Капитан настаивает, что надо везти на Большую землю. А старпом говорит, что все равно сдохнет по пути, так что можно ещё тралить.

— Зачем это на Большую землю тащить, я не пойму? Компас рехнулся?!

— Чего это рехнулся? Ты знаешь, какие бабки за него отвалят учёные?

— За живого.

— За мёртвого тоже отвалят.

— Да заткнитесь вы! — рявкнул Кенджи. — Не слышу...

Кто-то ещё гундел рядом:

— Удушится сама и проблем ни у кого не будет.

Сарыч буркнул:

— А надо бы его в воду скинуть, пока живой, я вам говорю. Он-то в океане не один, надо думать.

Тишина, наступившая за этими словами, всех заставила обернуться на Сарыча. В кают-компании по-прежнему ожесточённо спорили. Но теперь даже Кенджи выпрямился.

Такай покачал головой:

— Тогда точно мёртвого надо кидать. Живой-то пожалуется.

Эта пауза была ещё дольше. Многие отводили глаза. Сарыч подытожил:

— Надо капитану сказать.

Кенджи снова склонился к двери.

Грегори стоял в самом хвосте столпившихся перед кают-компанией матросов, и когда он отошёл, никто не заметил.

Он медленно вернулся на ют, не встретив ни души, — вся команда ждала решения капитана под дверями кают-компании. Пожалуй, только второй механик был на своём рабочем месте да вахтенный в рубке. Но вахтенному не видно рундук, если не греметь им слишком. Грегори рискнул его приоткрыть, готовый в любой момент уронить тяжёлую крышку обратно.

Шелки тяжело дышал с присвистом. Жабры трепетали судорожно и неровно и — нет, не показалось — из них сочилась кровь. Худые руки обхватывали тело, которое он с трудом чуть вытащил из-под своего же хвоста.

Килька тихо опустил крышку и замер у стены. Стукнул затылком, чтоб в глазах заискрило. Хотелось проораться, да толку-то? Почему он? Ему больше всех надо? Он ведь понял, о чем говорил капитан. Очень хорошо понял. Любая необычная ситуация — это большая опасность для команды корабля, затерянного на просторах Великой воды, как говорили их предки...

Тишина была оглушительной, потому Килька слышал и дыхание за стенкой ящика, и звук...

Звук... Сначала Грегори не выделил его из остальных: мало ли, может, двигатель дурит. Но спустя несколько минут до него дошло: шелки! Этот высокий на грани слышимости свист шёл из рундука.

Килька вдруг сорвался с места и метнулся на промысловую палубу. Шланг он вытянул за минуту — он был богом шлангов этого траулера, над чем можно было только грустно посмеяться. Открыл крышку рундука, почти не боясь, и во вздрогнувшее тело ударила струя забортной воды. Сначала шелки просто лежал, а потом тяжело заворочался, подставляя, как мог, бока под струю. Ларь начал заполняться водой. Тварь шевельнулась чуть активнее, стараясь погрузиться под низкую воду. Килька боялся, что он снова пустит свой мощный хвост в дело, а там и до когтей с зубами дойдёт, но, похоже, шелки был слишком слаб.

Когда вода поднялась до половины, Килька завинтил кран и снова рискнул заглянуть через край ларя. Шелки лежал на дне, выставив на воздух хвост. Мелкие пузырьки поднимались от жабер. Звук прекратился, но теперь шелки смотрел на него совершенно черными глазами и рот его, полный острых зубов, открывался, будто он пел.

Грегори понятия не имел, что дальше. Рундук пришлось закрыть. В груди бухало, будто он пробежал морскую милю с полной отдачей.

Когда он вернулся, капитан как раз объявил: они идут на Большую землю, к ближайшему порту. Коли тварь сдохнет, так тому и быть, они ничего не могут сделать.

Килька прекрасно знал, что капитану уже сказали, что «тварь» долго не протянет. Впервые в жизни Грегори не хотелось получить за работу побольше денег — деньги не стоили того.

* * *

Килька всегда думал, что иногда лучше сделать — и получить, чем не сделать — и пожалеть. Эта нехитрая мудрость не раз его выручала, и к разгонам он относился философски. Но сам про воду в рундуке не сказал ни слова. Знал, что это называется смотреть не в одну сторону с командой. Пусть негласно, пусть не было такого приказа, но он пошёл против воли капитана.

— Оно же на помощь зовёт, вы разве не слышите? — доказывал он.

— Да оно молчит как рыба об лёд!

— Так рыба и есть, — гоготнул кто-то за плечом, укладываясь спать.

Их смена кончилась, на отдых у них есть часа четыре, потом снова надо будет встать и пойти в цех — пока весь улов в виде потрошеных тушек не уложат по ящикам в морозильные камеры. Тралить они больше не стали. Десятка тонн блодвара, которые они взяли, хватит всем с головой, даже самым жадным.

Грегори прислушался, поморщился. Мелкий брат говорил ему, что взрослые не слышат некоторых звуков, особенно высоких. Что-то там с необратимыми возрастными изменениями. Может, потому и не слышит никто этот въедающийся в уши плач? Килька никак не мог от него избавиться. Казалось или шелки правда продолжал звать?

Перед тем как улечься, Килька снова поднялся на ют. Здесь были слышны только волны и ветер, поднявшийся к ночи. Пустошь океана больше не была пустошью. Килька поёжился — в этих широтах погода менялась часто и внезапно. Подумаешь, волнение, которое ничего не предвещало и которого не было на дневных метеосводках с берега... Но ему снова было не по себе.

Он думал, не сомкнёт глаз, но уснул почти сразу.

А проснулся от толчка, что скинул его с койки, будто «Нордрики» на полном ходу налетел на мель.

* * *

Грегори плохо помнил, что было потом: вначале ещё да, а дальше — только урывками. После первого толчка был ещё один, от которого он откатился кому-то под ноги, кто-то полетел через него с громкой руганью. Килька тогда отключился, на секунду. На ноги его поднял Сарыч. «Нордрики» мотало, и то и дело в борт их что-то упорно таранило, от чего вздрагивала даже палуба под ногами.

— Вставай, Килька, вставай! — буркнул он, поднимая Грегори на ноги одной рукой — второй он по привычке всех моряков крепко держался за стойку шконки. — Бедовый ты, пацан, нет в тебе рыбьей крови, не рыбак ты.

Килька поднялся и сам не понимая, зачем, пополз по поручням до трапа на мидль.

Ветер наверху рвал волосы с головы. Сарыч пытался остановить его, орал, что нельзя. Грегори не слушал. Уже на палубе он увидел, что «Нордрики» идёт лагом к штормовой волне. А в воде по-прежнему кипело. Килька сощурился, пытаясь сквозь темноту и ливень разглядеть. На секунду показалось, что в чёрном беснующемся полотне резвятся огромные змеи. Килька смахнул воду с лица, но всё уже исчезло. Только вода, что сама плясала как безумное животное. Держась за планширь, он пополз к рундуку — его сбивало с ног, и палуба была скользкой от воды, но он двигался по полшага, по четверти. Или сейчас, или он не сделает этого никогда. Не хватит духу пойти против капитана и команды в открытую. Вот только так, когда на борту все заняты другим. Впрочем, судя по тому, что они так опасно развернулись к штормовой волне боком, что-то идёт не по плану.

Судно мотало — судя по всему, заклинило винты. Грегори не чувствовал привычной ровной вибрации. Траулер дрожал, взбрыкивал под ногами, как живой, но двигатель стоял. Через борт перехлёстывалась вода, и они то взлетали вверх, как на качелях, то падали вниз с такой скоростью, что под ложечкой образовывалась пустота и пропадало дыхание. Килька с ужасом понял, что любой из движущихся на них валов может запросто перевернуть «Нордрики».

Грегори схватился за рундук, а второй рукой — за чеку. Мокрый штырь не особенно-то лез из петель. Когда на него напоролся Такай, Грегори не видел. Только внезапно осознал, что борется с кем-то, кто пытается не дать ему вытащить чеку.

Что было потом, он и не знал. То ли сам как-то удачно дёрнулся, то ли Такая оторвало от него очередной мощной волной. Как бы то ни было, Такай просто исчез, перестав давить на спину своим весом. Килька открыл рундук и почти не думая сунул туда руку открытой ладонью вверх.

Сначала холодная мокрая рука ухватила его за запястье, сжимая с силой, от которой у Кильки затрещали кости. Потом тяжёлое и тоже холодное тело обрушилось на него, когда он перевалил его через борт. А потом и тело исчезло, будто растворившись в воде. Следующей волной Кильку, держащегося за рундук неверными закоченевшими пальцами, выбросило далеко за планширь. Это он помнил уже плохо — только чувство полёта, как во сне, и какое-то испуганное облегчение. Всё.

Он вынырнул, потом его накрыло волной, закрутило, он наглотался воды, но снова всплыл. Один раз вдалеке в зарнице он видел голову Такая — так ему показалось. Но потом вода вокруг вскипела, волна скрыла от него всё, а в следующий миг Килька увидел только исчезающий в ливне и темноте борт «Нордрики», который удалялся от него.

Килька то погружался в воду, то начинал отчаянно барахтаться, но силы были не равны — вода делала его руки и ноги тяжёлыми, будто он обвесился гирями. Грегори постарался лечь на спину, но его то и дело заливало и тащило на глубину. Боролся он, скорее, инстинктивно.

Вспышки памяти приходили картинками — не словами. Шелки. Кайса. Гарпун. Надо было отойти в сторону. Не надо было лить воду. Сдохла бы тварь тихо и дело с концом.

В какое-то мгновение слабость немного отступила, и Грегори понял, что он совершенно заледенел и обессилел. И только тогда осознал, что над океаном разливалась холодная, беззвёздная ночь. Не было ни шторма, ни буйства стихии — вода успокоилась, будто ничего не случилось, и лишь покачивала его на высоких, но плавных волнах. Куда ни кинь взгляд — на горизонте не было никакого траулера.

Грегори потом ещё думал о какой-то ерунде, о суевериях и отце, которого, наверное, скоро увидит, а потом позволил себе расслабиться и закрыл глаза. Он жутко устал и хотел спать. Вода в последний раз сомкнулась над головой холодным черным одеялом.

* * *

Кайса, завернувшись в колючее покрывало, сидел на палубе совершенно потерянный. Кок почти силой вручил ему кружку чая настолько крепкого, что вязало язык. В чае явно было что-то покрепче заварки и сахара. Капитан никак не мог охватить произошедшего. Все это было до того дико, до того странно и слишком огромно, что он никак не мог в это поверить. В голове сидела только одна мысль, парализовавшая все остальные: так не бывает, так просто не может быть. Словно весь его череп был наполнен ватой, сквозь которую только это и было слышно — не бывает.

Он понял, что дело плохо, когда приборы начали дурить. Компас — его тёзка — взбесился, и стрелка нарезала круг за кругом, не останавливаясь. Радар показывал совершенно фантастическую ерунду, а по экранам сонара и эхолота шли сплошные помехи. «Нордрики» фактически ослеп и оглох — рация не работала, и бортовой спутник для контроля судов то ли работал, то ли нет. Кайса отнюдь не был в этом уверен. Он тогда ещё не решался нажать на кнопку SOS. Но когда море вскипело вокруг них огромным пятном, при абсолютно чистом небе и слабом ветре, он её все-таки нажал. Черт его знает, услышали их тогда или позже. Красная аварийная подсветка на мостике действовала ему на нервы.

А потом из-под воды что-то ударило прямо по рулевой части. Они мгновенно потеряли ход и управление. Машинное в истерике передавало сигналы о заклинивших винтах и течи.

Дальнейшее слилось в сплошной хаос и ужас, как на картинах с эпическими трагедиями. Кайса не мог понять, что творится, он выкрикивал команды в старый добрый матюгальник — единственное, что работало безотказно. Но слышал ли его кто-то, делал ли что-то — он уже не мог отследить. Всё потонуло. А потом вдруг успокоилось так же резко как началось. Только что обзорные стекла рубки заливало потоками воды сверху и снизу, а тут вдруг — упало десяток крупных редких капель и наступила тишина. Только шипела и ревела успокаивающаяся вода.

Это уже потом, занимаясь ремонтом и осматривая повреждения, выяснили, что на борту не досчитались Грегори Сьёрда и Такая Малаки. И шелки.

По исчезнувшей чеке, которую никакой шторм не мог выбить из ушек рундука, было понятно абсолютно всем, что её вынули сознательно. А Сарыч подтвердил, что малец рвался наверх, в самый шторм, как одержимый.

Про Такая ничего не знали — была его вахта и он работал по штормовому расписанию. Может быть, ударился и улетел за борт. Во время шторма могло случиться всё, что угодно.

Не сговариваясь, команда, погруженная в мрачные размышления, не собиралась говорить береговой инспекции ни слова про тварь. Про шелки. Доказательства уплыли в океан, а мутные снимки, которые кто-то успел сделать на телефон с плохонькой камерой, ничего не доказывали. Шелки осложнял им жизнь даже теперь, когда исчез.

Кайсу на берегу ждали разбирательства и угроза лишения лицензии, и команда, как семья и самые верные родственные души, молчаливо сплотилась вокруг капитана в беде, объединённая общей печалью.

Вокруг снова была абсолютно мёртвая, пустая вода. Ласковая, как ленивая кошка. Старпом проложил курс домой. Смена спустилась в цех.

* * *

Что-то так сильно давило на грудь и мешало в горле, что тянуло откашляться.

Грегори так и сделал, а изо рта почему-то пошла горько-солёная вода. Килька с клёкотом в горле втянул воздух и снова зашёлся в кашле, выплёвывая и выплёвывая — до рвоты. Кто-то держал его со спины, крепко сжимая ребра. Голова Кильки без сил упала на подставленное плечо, и сквозь пелену слез и воды он увидел серое хмурое небо, такое серое, что не понять: утро, день, вечер? Килька дышал. Первое, что он осознал в полной мере: «Я живой!» Детский восторг охватил его всего, но кроме как улыбкой выразить его он не мог. Руки и ноги были совершенно чужими. И лишь потом пришёл вопрос: кто же его вытащил? Кто держит? Неужели «Нордрики» вернулся и подобрал его? Или это какое-то другое судно пришло на помощь? Килька хотел повернуть голову, чтоб посмотреть на спасителя, но лоб ему прижала холодная рука, и Грегори послушно обмяк. Глядя на воду, он понял, что они плывут, довольно быстро и без обычных всплесков и рывков гребущего одной рукой человека. А потом его развернули и уложили грудью на непонятно откуда взявшийся крупный кусок старого пенопласта. Килька инстинктивно обхватил его руками и кое-как развернулся будто неповоротливый поплавок — хотел посмотреть на того, кто его тащил.

Наполовину погрузив лицо в воду, на него настороженно смотрел шелки. Тот самый — Килька сразу понял это по ране на голове, которая теперь розовела, промытая океанской водой. Испуга у Грегори почему-то не было. Только онемевшее глухое удивление. В горле пересохло, возможно, из-за того, что он наглотался воды. Шелки чуть поднялся и загрёб перед собой руками, изображая плывущего. Грегори помотал головой: он не сможет плыть. Шелки снова загрёб руками, показал направление и растопырил два пальца, между которыми натянулась почти прозрачная перепонка. Два? Два — чего? Два дня? Два часа? Что он хочет сказать?.. Почему он вообще здесь?.. Где Такай?

Рядом с шелки вдруг вынырнул ещё один. А потом ещё и ещё. Килька заозирался, задёргался, пытаясь развернуть свой поплавок в другую сторону, но увидел только все новые и новые головы, бесшумно появляющиеся над водой.

Кто-то вдруг резко нырнул в его сторону — поверхность воды вспучилась волной. Шелки — «его» шелки — вдруг встал наперерез, повернувшись к Грегори спиной. То и дело кто-то нырял, подплывал ближе, удалялся. Грегори крутился, а шелки странно двигались, будто танцевали в воде, то исчезали внизу, то вновь появлялись на поверхности. И Килька вдруг понял — они говорят! Спорят! И предметом спора является, кажется, он. «Его» шелки описал круг в воде, словно разгоняя всех спорщиков, стягивавшихся все ближе и ближе, и снова толкнул Кильку в сторону, куда показывал. Грегори сглотнул, перевалился кое-как немного вперёд на своём плавсредстве и неуклюже погреб. Шелки пристроился рядом, словно нянька, ведущая старика, и поправляя его курс, заставлял забирать то левее, то правее. По мере того, как он двигался, прочие шелки неохотно уходили с их пути. А когда они миновали их строй, Килька ощутил, как его мягко подталкивают в спину. А потом подхватывают за шкирку, и непреодолимая сила влечёт его вперёд.

Шелки отпустил его через двадцать или тридцать минут — по субъективным ощущениям, потому что часов у Кильки не оказалось. Видимо, расстегнулись и соскользнули, когда он упал за борт. Жалко. Это были старые отцовские часы. Шелки снова показал ему направление, а потом, чертя пальцем его курс по воде, второй рукой изобразил что-то вроде лодки и то, как предполагаемый курс Кильки пересекается с лодкой. И снова два пальца.

Килька кивнул. Он почти ничего не понял, только то, что нужно плыть. У него не было сил, он страшно устал и замёрз, но очнувшись после нелепой попытки сдаться без борьбы, вдруг понял, что очень хочет жить, хочет снова на берег — увидеть мать и мелкого Лукаса. Ходить на траулере и жарить мидий. Он медленно погреб, с каждым движением преодолевая слабость и бессилие. Может, два — это две морских мили? Или два часа? Два часа было бы лучше, потому что две морских мили ему в жизни не преодолеть.

На закате Грегори подобрали другие рыбаки, возвращавшиеся из рейса и слышавшие сигнал бедствия. К тому моменту Килька был без сознания и спасения своего не помнил. Ему сказали, что кусок пенопласта из его сведённых рук пришлось выламывать.

Очнулся он в больнице на Большой земле, а домой вернулся только через несколько недель, когда немного окреп. Он никому не мог объяснить, как оказался так далеко от того места где вывалился за борт. То, что на него, совершенно одинокого, наткнулся сейнер, было чудом. Ему все говорили, что день рождения он должен праздновать два раза в году, и без конца, по кругу, донимали хитрыми допросами то психологи, то инспекторы.

Про шелки Килька не сказал ни единой живой душе. Только про шторм. И проблемы с памятью.

1) часть палубы на корме, которая спускается наклонно в воду, для затаскивания трала

Вернуться к тексту

2) непотрошеная рыба

Вернуться к тексту

Родной порт встретил его тишиной. У причала ждала бледная, кутающаяся в старую куртку мать. Не в их породу долговязый Лукас ошивался рядом, сшибая носками ботинок водоросли с причала. Мать была рада его видеть и без конца трогала то за руку, то гладила по голове, как ребёнка, то поправляла на нем одежду с чужого плеча.

А вот остальные встреченные по дороге знакомые и полузнакомые отворачивались, переходили на другую сторону или вообще исчезали в ближайшей открытой двери магазина или кафе.

— Ма, — наконец спросил он, когда они шли к дому. — Мне в больнице почти ничего не рассказывали, расскажи ты. Что было? Я знаю, что «Нордрики» вернулся в порт потрёпанным и в сопровождении патруля, больше ничего.

Мать вздохнула. Пауза затягивалась. Они шли всё дальше и дальше, пока Грегори не остановился посреди улицы как вкопанный. Он терпеть не мог эту ее привычку промолчать о неприятном ей.

— Если ты мне не расскажешь, клянусь, из дома съеду. Давно собирался жить отдельно.

Магда Сьёрд тоже остановилась, дала ключ от дома младшему сыну и спровадила его, как он ни желал тоже послушать.

— Меня тоже, знаешь, не особенно посвящали. Больше слухи знаю. Кайсу, вроде как, лицензии не лишат — смогли доказать, что была какая-то погодная аномалия, из-за которой вы сбились с курса и налетели на мель. Во время шторма ты и ещё один член команды пропали. Инспекция мотает нервы на счёт гибели Такая по причине недостаточной безопасности на борту... — она помолчала. — Когда про тебя сказали, я...

Магда запнулась, больше не сказала ничего и пошла к дому.

Грегори почувствовал себя виноватым. Он прекрасно помнил, что чувствовал, когда узнал, что отец больше не вернётся домой. Он догнал мать и задал ещё один вопрос:

— Что про меня говорят?

— Это ты знаешь что, у Осгара спроси. Он приходил, сказал, что контракт с тобой расторгает, даже если сможет оснастить новое судно к путине. — Магда резко остановилась: — Что ты натворил, сынок? Что сделал? Как ты вообще оказался так далеко от «Нордрики»? И что случилось на судне на самом деле — это я должна спросить тебя. Кайса молчит, все молчат. Все эти россказни про погоду — глупости. Я давно на свете живу: Кайса что-то недоговаривает или врёт, и все это видят, но всех устраивает. Даже инспекция, похоже, ничего не будет предпринимать — ничего нельзя доказать.

Грегори против воли горько рассмеялся: врёт Кайса или нет, а Килька сам не знал, что действительно случилось той ночью. Знал только свою непосредственную вину. Мель? Ну это вряд ли, но что тогда произошло?

— Ничего я не делал. А если делал, то не знаю, в чем виноват. Я делал, как отец учил: поступал, как совесть велит.

Магда тяжело вздохнула, остановилась и закрыла лицо руками, будто собиралась плакать.

— Ма!.. — Грегори подошёл и неловко попытался её обнять. — Ну ма! Перестань, пожалуйста.

Магда отняла руки, и Грегори вдруг отчётливо увидел, какими глубокими стали морщины у неё на лице, будто она враз постарела.

— Отец всю голову тебе задурил… Идеалист несчастный…

— Не говори так!

— А кто тебе правду скажет, кроме меня? — напустилась она на него. — Поступать по совести — это прекрасное дело. Счастлив тот человек, который в ладу со своей совестью, и она его не тревожит. Но жизнь сложная, Грегори, иногда приходится чем-то жертвовать и поступаться, чтобы не оказаться изгоем без работы. Поговори с Кайсой. Пока вы с ним не решите свои разногласия, никто — слышишь, никто! — не позволит тебе даже близко к траулеру подойти, даже ящики разгружать. Он должен изменить своё отношение. А что там между вами случилось, только вы и знаете.

Грегори изнутри закусывал щеку, чтобы не сорваться. Да, он понимал, о чем говорит мать: если он не получит хоть какую-нибудь работу, ей одной не прокормить три рта. А судя по отношению, то, что он пошёл вразрез с приказом капитана и с тем, что было безопаснее для команды, уже знали все. Может, не знали, что именно он сделал, но показательное отношение Кайсы решало всё.

Килька не жалел о своем поступке. Так было правильно. И да, он не считал себя виноватым. Изначально виноват был только Кайса.

Мать была права только в одном: с Компасом следовало поговорить.

* * *

Грегори отправился к нему на следующий день.

На стук открыла жена Осгара, бросила на него хмурый взгляд и молча приоткрыла дверь чуть шире, чтобы он мог войти. Смотреть на него она избегала, только махнула кухонным полотенцем в сторону гостиной и буркнула:

— Он там.

Кайса сидел на диванчике у окна и гипнотизировал полупустую бутылку джина. Грегори замер в дверях, не решаясь прервать эту медитацию — во-первых, а во-вторых, потому что никогда раньше не видел Кайсу пьяным. Лицо у того было каким-то землисто-серым, ещё больше посеревшим от щетины.

Капитан поднял на него взгляд, чуть расфокусированный, но достаточно ясный, спустя минуту тяжёлого молчания.

— А, это ты… Проходи. Хотя я не ждал, что ты придёшь.

Судя по спокойной и ровной речи, Кайса был не так уж и пьян. Во всяком случае, Грегори так показалось.

— Почему вы меня выгнали? — спросил Грегори. — Никто не хотел эту тварь на борту, — он назвал так шелки сознательно, — но крайним сделали меня.

Кайса вздохнул, энергично потёр лицо руками, будто умывался, и решительно завинтил бутылку.

— Да не мог я тебя не выгнать. Если б всё только от меня зависело.

— А от кого ещё? — недоуменно пожал плечами Грегори.

— От команды, дружок. — Так Кайса называл его только когда приходил к ним домой в качестве друга его отца. Теперь это «дружок» резануло, как фальшивая нота. — Капитан без команды может командовать разве что калошей и женой. Да и женой не всегда. Сарыч сказал, что ты поднимался на палубу к рундуку. Такай исчез и даже тела не нашли, знаешь? Теперь они все считают, что это ты виноват. Не полез бы в спасателя играть, выплыли бы как-нибудь. Такай ведь видел тебя, похоже?

Килька промолчал. Компас догадался, конечно, правильно. Сложно не сложить два и два. Хотя, кто мешал Такаю вылететь самому? Наверное, многолетний опыт на борту траулера... Да и Килька так нагло врать был не готов.

— Это была случайность, я не выбрасывал Такая за борт.

— Никто так не думает. Но насчёт рундука думают все. И это всё решает. На следующий год я вообще не выйду в море, если ты будешь в команде. Весь порт знает, что Такай погиб из-за тебя. Городок у нас маленький, ничего не скроешь.

Грегори внезапно почувствовал себя глупо, стоя в дверях. Он прошел и сел на диван напротив капитана. Где-то в подреберье заныло, будто собака заскулила, тоненько и тоскливо.

— Ты на отца похож, ты в курсе? Просто копия… — с каким-то сожалением сказал Кайса, бездумно хлопая себя по колену.

На отца Килька был похож не только внешне. Если надо было, он включал и другие таланты, которыми славился отец: упрямство, например.

— Вы мне не рассказывайте про отца, я про него все знаю. Скажите лучше то, чего я не знаю. Что реально случилось на борту? Без той фигни, которую вы инспектору заливаете. И вы, и я, и все знаем про шелки.

Килька хотел услышать, что тогда, в бушующей воде, ему не почудились длинные, быстрые тела, пришедшие на зов погибающего соплеменника.

— А что тебе рассказывать? Ведь это ты в рундук воды налил. Кенджи рассказал, не успел, правда, доложить до шторма. Тварь позвала друзей, они заклинили винты и руль. Когда шторм начался, ты и сам в курсе, что было.

Килька, сидевший напряжённо на самом краешке дивана, вдруг усмехнулся и откинулся на спинку. Наивный идеалист и защитник справедливости не обязательно синоним дурака. Только иногда.

— Ну да, — согласился он, — я ему помог и выпустил, да. А вы отказались рубить снасть, а потом отказались выкинуть его в воду, когда была возможность.

— Я рассчитывал, что он умрёт. Если б ты не налил воды, и умер бы.

— А выкинуть за борт отказались, чтобы не спровоцировать месть стаи или чтобы заработать на нем в институте океанологии на Большой земле?

— Ты, Килька, глупый ещё. Ты не знаешь, что значит вести за собой людей на риск, давать им надежду на прибыль, которая им очень нужна. Не знаешь, что значит кормить семью, ребёнка. Не суди того, в чем не разбираешься. Я своей вины не отрицаю, но и ты виноват не меньше, если не больше.

— Я знаю, как кормить семью, капитан.

— У тебя мать — кормилица, — Кайса презрительно дёрнул губой. — Ты пока ещё не зарабатываешь на кормить. Послушай моего совета, ищи работу в другом месте. На рыбозаводе на твой список не посмотрят — ну напортачил, но ты ученик, какой с тебя спрос. Посудачат и забудут. Или иди вон вглубь архипелага, там всегда нужны работники фермерам. Но на палубе тебе больше не стоять. Я помогу, чем смогу, но пока у меня и самого сложно с деньгами.

Грегори поднялся:

— Не нужна мне ваша помощь, спасибо. Вы мне не капитан, значит, и не вам указывать мне, как жить и что делать. И больше не приходите к нам — мать расстраивается.

Килька ушёл сам, ни с кем не прощался. Впрочем, хозяйка даже в дверях кухни не показалась, чтоб проводить гостя.

Дома мать заплакала, когда Грегори в двух словах сказал, что команда его бойкотировала. О шелки он, конечно, не говорил. Кто в здравом уме в такое поверит? Если он обвинит капитана в опасных решениях — будет его слово против слова Кайсы.

Выскочив из дома, едва только успев нацепить штормовку, Грегори бросился через городок к пустынной отмели и городским пляжам. По осени там было совершенно пусто, конечно. Ему надо было подумать, разобраться в себе. Вины за собой он не чувствовал по-прежнему. Но и очевидное отрицать было нельзя: на него косвенно возложили вину за случившееся с «Нордрики». В груди жгло от того, как хотелось заплакать — несправедливо! Это так несправедливо! Почему, поступая правильно, он платит так, будто совершил преступление? Цена правильных поступков...

Килька долго бежал по мокрому песку, в котором вязли ноги. Он хотел устать до смерти, чтоб ни на какие мысли и обиды не было сил. Упасть и забыть всё. Когда выдохся, плюхнулся на бревно, уже вытертое до блеска десятками задов, и уставился на воду. Ему нравилось ходить на «Нордрики». Нравился промысел. Это было сложно и физически, и морально, но он давно это знал и принял. Просто океан был у него в крови, ещё с отца и деда. Остаться на берегу казалось немыслимым. Даже до того, как отец погиб, Килька знал, что однажды тоже выйдет на большую воду. Он думал, что будет ходить вместе с отцом, но не сбылось. Вот и океан, казалось бы, рядом — только руку протяни, но недоступен. Мать права: если Кайса выгнал его, никому нет дела до того, есть ли за ним реальная вина. Можно попробовать податься в большую промысловую компанию, но вот беда — сначала надо было получить образование. А на образование надо найти денег, которых негде заработать.

Начинало вечереть, становилось зябко. Килька почувствовал, как стылый воздух просачивается в рукава и под воротник. Домой идти не хотелось — дома надо будет принимать решение, брать на себя ответственность за себя, мать, брата... Дома надо будет принять то, что нет в мире никакой справедливости, и что дорога на любой частный траулер архипелага ему закрыта — новости быстро разойдутся, как круги по воде. Нужно будет отказаться от мечты, потому что он пожалел неведомую тварь из океана, внушившую команде траулера смертельный страх.

От воды раздался плеск, не обычный мелодичный плеск волн, а что-то другое. Килька выпрямился и напружинился, готовый драпать в любой момент. Не то чтоб архипелаг кишел браконьерами, но всякое случалось. Однако на фоне ещё чуть светлого неба не виднелось лодок. Снова повторился плеск, и Грегори понял, что кто-то медленно плывёт к берегу. Он сполз с бревна и чуть присел за ним — одинокий пловец пугал его меньше, чем лодка, но в это время вода уже была слишком холодной даже для отчаянных придурков.

Кто бы ни плыл к берегу, он остановился, не выходя на берег, где-то на мелководье. Килька прислушивался — то и дело слышались короткие всплески, выбивающиеся из ритма воды, но никто не шёл на берег. А потом из сгустившейся темноты вылетел какой-то комок и шмякнулся буквально рядом с ним.

Грегори вздрогнул и шарахнулся в тень. Было тихо. Килька отважился рассмотреть, что же такое в него прилетело, и не без труда нашёл ком мокрого песка, полный мелких осколков ракушек. И тут же чуть подальше плюхнулся ещё один. Его убежище обнаружили.

Он опасливо встал и перелез через бревно. До кромки воды было всего несколько метров, лишь у самого края Килька наконец рассмотрел пловца. Над волной лениво взлетел длинный гибкий хвост с плавником. Шелки. Его бледная круглая голова теперь неплохо была видна на фоне совершенно темной воды. Шелки помедлил, чуть приподнялся и протянул ему руку, в которой что-то поблёскивало.

Грегори несколько секунд раздумывал, а потом скинул кроссовки и носки, поддёрнул штанины повыше и ступил в воду. Она показалась ему гораздо холоднее, чем он помнил по своему приключению. Поджимая пальцы, он медленно пошёл вперёд по колкому песку.

— Мои часы!.. — воскликнул Грегори, рассмотрев подношение.

Шелки качнул рукой, будто бросал, и через секунду Килька подхватил тяжёлый браслет. Конечно, они не работали, раз их достали со дна океана. Но какое это имело значение?

Килька сжимал в руке драгоценную память об отце и улыбался впервые за всю эту злополучную историю.

Тем вечером он вернулся домой с ощущением, что все-таки не зря.

Однако, шло время, и это чувство лёгкой совести, как назвала его мать, испарилось. Зато осталась тяжёлая работа на заводе, где денег ему платили совсем мало — он не мог долго стоять на рутинных работах, а на разгрузку на постоянной основе тощего мальчишку не брали. Опасались, что надорвётся. Ещё в конце октября стало понятно, что их ждёт крайне трудная зима. И всю осень Кильку без конца таскали то на допросы, то на осмотры у врачей, то на собеседования с психиатрами.

Килька приходил на берег часто. Он, откровенно говоря, не ждал, что снова увидит шелки — они были квиты. Но однажды тот приплыл, и с тех пор иногда показывался — сидел в воде, повернувшись к берегу спиной. Грегори к нему не подходил, но в душе теплилось странное неназываемое чувство. Когда пришли холода, шелки приплывать перестал.

* * *

В ноябре, когда руки начали трескаться от бесконечной возни с водой и рыбой в цеху, а в океан заходила ледяная шуга из вод северного моря, Килька уже ненавидел шелки. Может, мать была и права, когда говорила, что лёгкая совесть — это одно, а выживание — другое. Он ничего толком не заработал на зиму. Денег не хватало, как в те времена, когда его ещё слишком мелкого школьника работать не брали, и мать надрывалась одна.

В конце всё того же ноября Килька ходил в порт, чтобы попробовать наняться на полставки официантом в забегаловку — сейнеры и траулеры больших флотилий по-прежнему приходили в порт, они не прекращали лов круглый год, так что и посетили в кафе были. Он так торопился, что в дверях налетел на выходящего оттуда мужчину.

— Извините, не увидел... — начал было он, а потом узнал Кенджи.

Тот смотрел на него, прищурив глаза и потирая ушибленное плечо.

— Килька... — протянул он с нехорошей интонацией. — И какого хрена ты в порту забыл? Тебе тут не рады, ты только несчастье приносишь.

Кенджи был в чистой почти новенькой форме, на нашивке Килька разглядел название одного из больших сейнеров, принадлежащих крупным рыбопромысловым компаниям. Вот значит как. Грегори ухмыльнулся. При первых же трудностях Кенджи, который громко кричал о вольной жизни свободного рыбака, переметнулся в большую рыбопромысловую фирму.

Ну, тем лучше. Килька хрустнул пальцами и вдруг резко ткнул кулаком прямо в глаз бывшему соседу по койке — без замаха, но с силой, как отец учил. Кенджир схватился за лицо. На корабль Кенджи вернётся с фингалом не по уставу, но так крысе и надо. С глубоким удовлетворением Килька смотрел на то как Кенджи ощупывает подбитый глаз и сыплет бессмысленными угрозами.

— Это ты всем несчастье приносишь, Кенджи, потому что ты хуже крысы, сбежавшей с тонущего корабля. У крысы хотя бы нет разума, а ты знаешь, что сделал.

Грегори развернулся и ушёл из порта, так и не попав на собеседование, о котором пытался договориться целую неделю.

Домой он пошёл дальней дорогой, через пустынные тропинки вдоль берега. Не хотелось ни с кем пересекаться и в очередной раз замечать то, как его стараются не видеть, и меняют маршрут, стоит только ему показаться в конце улицы.

А дома мать замазывала йодом ссадины на младшем сыне. Выглядел тот так, будто им старательно протирали школьную спортплощадку.

— Что случилось? — вытаращился на них Грегори с нехорошим холодком в груди.

— Лукас подрался с ребятами со школы.

— Почему?

Мать промолчала. Лукас, насупившись сидел на стуле и даже не дёргался, когда Магда прижигала глубокие царапины жгучим йодом.

— Почему? — повторил Грегори настойчивее. — Они тебя обижали, Лукас?

— Нет, — неохотно ответил брат. — Они про тебя говорили. Разное.

Грегори привалился спиной к дверному косяку и сел прямо на пол кухни. Сцепив руки в замок, он смотрел на суетящуюся вокруг младшего сына мать. Магда молчала. Грегори и не хотел, чтобы она что-то говорила. Не в этот раз. Пока она молчала, это было проще принять. Каким бы наивным он ни был, а все же никогда не был дураком.

Он вышел из дома снова, и ноги сами принесли его к пляжам. Стылая ледяная сырость ползла от воды, даже теперь воняло гниющими водорослями. Грегори не стал приближаться к волнам. Он не мог сказать, как пахнет лёд, но почему-то именно лёд на ум и приходил. Кильку потряхивало — от нервов, от холода, от того, что сегодня он так и не поел — некогда было.

Он смотрел на воду, покрытую белыми барашками у самого берега, будто нежной кисеёй. В голове было мутно, горячо и жарко, словно у него поднялась температура. Но на самом деле Кильку душил гнев — на себя, на людей, на Кайсу, на несправедливость. И... И на шелки, да! На шелки, который впервые за долгое время словно галлюцинация всплыл у самого берега, и глянув на него, сел в воде, высунувшись как никогда сильно.

Кильке хотелось расколотить его гладкую как яйцо, не считая плавника и полоски коротки волос, голову. Вместо этого он спустился к самой воде по мелким камешкам и взглянул на шелки повнимательнее. Вся спина у того была расцвечена черными пятнами. На плече красовался уже подживший след от... когтей, кажется. В таких вещах Килька был не слишком силен. В те разы, что он его видел, шелки только сидел на мелководье и смотрел в сторону горизонта, на воду. Вот и теперь он развернулся к океану лицом, подставляя взглядам Грегори раскрашенную спину.

— Так тебя... тоже свои теперь не признают, да? — протянул Килька задумчиво, разглядывая неожиданного гостя. — Против уклада поперли... Два идиота.

Почему-то Грегори только сейчас понял эту странную отрешённость и тоскливый малопонятный взгляд на воду. Может, потому что он приходил сюда делать то же самое — зализывать раны.

Конечно же, шелки никогда не отвечал. Килька сомневался, что он мог. Их речь, если такая есть, лежала где-то за пределами человеческого слуха.

— Ну конечно... Чего б ты ещё сюда припёрся?.. Чего ты привязался ко мне, а?.. — Грегори выдохнул это с едким сарказмом, который разъедал его уже много дней. — Не привязался бы, я бы может...

Килька не договорил, умолк, сам толком не зная, что хотел сказать. А потом со злости ударил по песку ногой, вскидывая в воздух мокрые куски грязи.

Он орал на волны, пока не засаднило горло, а потом долго колотил по ним кулаками. Весь вымок, но не чувствовал холода. Потому, когда заходил в воду, холодно тоже уже не было. Оттолкнулся ногами от песка и поплыл.

Когда его обхватили за пояс сильные руки, он отбивался так, будто от этого зависела его жизнь. Они то и дело уходили на глубину, потом всплывали. Грегори нахлебался воды, потому что орал, как ненормальный.

Шелки вытащил его на мелкую воду и не давал зайти глубже, отталкивая к берегу. Килька орал:

— Вали! Уплывай, тварь! Чего ты пристал?!! Вали от меня! Вали в свою воду! Чтоб ты сдох, тварь!.. Ты всё испортил! Всё испортил!.. Что ты не уплываешь?! Вали, сука!..

Вода на лице была солёной, но это была другая соль. Он сидел на мелководье, перемазанный соплями и слезами, выл и никак не мог остановиться. А потом снова рванул на глубокую воду.

Шелки поймал его снова, обхватил когтистой пятерней голову, сгребая волосы в кулак, и вдруг прижался своим прохладным лбом к его.

Земля, вода, небо, звезды — все завертелось в таком диком круговороте, что Грегори забился и оказался вдруг на свободе, мучительно выплёвывая желчь, которой его рвало. Холодная вода была повсюду, но руками Килька доставал до песка на дне. Он зажмурился, но мир все равно кружился. Даже не видя его, он ощущал, как он вертится с ног на голову и обратно.

На лоб легла холодная мокрая рука, и сразу стало легче.

— Мам... — Грегори произнёс это инстинктивно, и лишь потом понял, чья это была рука. Магды — его матери тут быть никак не могло. Он слабо отмахнулся, его отпустили, и он, преодолевая все ещё накатывающую тошноту, сел. Через пару минут нерешительно приоткрыл глаза. Земля и небо остались на месте, а взгляд на мягкие короткие волны, катящиеся словно мышцы под кожей спортсмена, — сплошная скрытая сила — принёс новый приступ тошноты. Грегори уставился на неподвижные звезды и сам прижал к лицу холодные руки — так, кажется, было полегче.

Шелки почти нежно коснулся пальцем его лба, а потом простёр руку над водой. Грегори машинально перевёл взгляд туда же, и вдруг увидел — нет, не увидел, просто понял! — как плавно изгибается дно пляжа, чуть поднимается, формируя подобие барьера, а потом резко падает на глубину...

Это было похоже на стереограммы — картинки, которые можно увидеть, лишь глядя сквозь них. У Грегори от них мгновенно начинала болеть голова, а вот Лукас их обожал... Килька моргнул, схватился за виски, и дно сразу же исчезло. Он видел теперь только воду, волны, хлопья пены и тонкую полосу тьмы там, где вода смыкалась с небом.

Шелки коснулся воды между ними, будто погладил кошку, развёл руки, а потом стремительным движением нырнул в воду и почти сразу исчез из виду. Только огромный гибкий хвост с красивым плавником взметнул фонтанчик воды.

* * *

Неделю Грегори провёл на больничном, страдая от диких головных болей. Ему плохо помогали таблетки, только приглушали немного самые острые пики. Но к выходным приступы стали стихать. Грегори дождался, пока мать уйдёт на рыбзавод, а Лукас — в школу, с трудом оделся и побрёл на пляж.

Там было пустынно. Пахло как обычно холодом, водой, йодом. И рыбой... Но запах рыбы Кильке чудился в последнее время постоянно. Ему вообще казалось, что все запахи поменялись. Но, может, это его головная боль так действовала. Никто ничего на обследовании не нашёл — ни аномалий в мозгу, ни где либо ещё. Просто головные боли. Но Килька знал, что не просто. Он хотел встретить шелки, чтобы задать ему миллион вопросов. Только вряд ли тот ответит.

Шелки не было.

Послонявшись по берегу, Грегори нерешительно остановился перед кромкой прибоя и постарался снова увидеть то, что видел тогда.

Картинка смутно виделась ему сквозь марево воды, но только начинала проявляться, как тут же исчезала, и Грегори никак не мог ухватить, увидеть её целиком, чтобы понять... Только секундные обрывки то тут, то там. Ямка, камешек, битые ракушки... Не рельеф дна. Через две минуты у него снова разболелась голова.

Полежав немного на сыром бревне, а потом попрыгав и побродив в попытках согреться, Килька попробовал ещё раз. И ещё. И снова.

Вечером он накормил Лукаса, который в последнее время был мрачнее тучи и сторонился его, и сел на кухне ждать возвращения матери.

Она вернулась поздно. Килька налил им обоим чай, как его пили на траулере — крепкий до черноты и сладкий до приторности.

— Я подумал, что могу попробовать выучиться на Большой земле. Школьный аттестат у меня есть, годик поработаю в порту или ещё где-нибудь, а летом попробую поступить. Учиться все равно нужно, может, на Большой земле легче будет набрать денег хотя бы на первый год.

Магда держалась за свою чашку, но не пила, только смотрела в неё, будто сквозь заварку хотела увидеть что-то на дне.

— Может, так и лучше, — произнесла она, наконец. — Пока ты здесь, работы хорошей тебе не найти. А чтоб ты по моим стопам горбатился на рыбзаводе, я не хочу.

Килька кивнул. Он был благодарен, что мать не сказала про то, что пока он здесь, Лукасу не дадут покоя, не дадут доучиться, не дадут устроиться на работу. Все будут помнить, чей он брат. А с глаз долой, как говорится... Маленький городок.

— Ладно, — сипло пробормотал он, — спать пойду.

— Как твоя голова? — Магда вскинула на него взгляд, больной и тоскливый...

— Ничего, уже проходит. Не волнуйся. — Он помолчал. — Я устроюсь, и когда Лукас закончит школу, вы тоже сможете перебраться на Большую землю. Думаю, к тому времени у меня всё уже наладится. Устроим Лукаса тоже учиться.

— Он хочет учиться здесь, в колледже морского дела, не хочет ехать на Большую землю, я спрашивала уже.

— Вот как, — Килька поковырял лак на старой столешнице. Лукас, помнится, пару лет назад только про Большую землю и трещал. — Ну, ему виднее... Может, передумает через пять лет.

Магда кивнула и осталась неподвижно сидеть за кухонным столом. В их старой, но чистенькой кухне, заставленной еще бабушкиной посудой — старомодными узорчатыми тарелками, блюдами с пейзажами, цветастыми вазочками и разномастными мисками — Магда Сьёрд тоже смотрелась жалкой и постаревшей. Грегори заметил, что её потрескавшиеся загрубелые руки покрыты коричневыми пятнышками. Он помнил её руки совсем другими — белыми, гладкими, чуть полноватыми. Они красиво месили тесто и ловко резали зелень. Его мать любила петь, и голос у неё был может не самый сильный, но приятный. Теперь она не пела. Килька не слышал её голоса с тех пор, как им сообщили про отца.

Он тихо прикрыл дверь в свою спальню и вытащил из глубин комода спортивную сумку.

Кайса победил. Архипелаг победил.

Семь лет спустя

Грегори Сьёрд потратил немало времени, чтобы нагнать сверстников, учившихся в лоцманской школе. Они знали об океане куда больше, чем он, но то были знания теоретические... Никто из них не чувствовал океана по-настоящему. Никто не ходил на промысел и не знал этой работы. По ночам Грегори учился другому — он учился снова чувствовать и видеть вглубь так, как показал ему шелки. Его дар был сложным и таким, порой, неуправляемым, что Кильке не раз казалось, что от усилий, что он прилагал к тому, чтобы им овладеть, он сойдёт с ума. Но он не жаловался даже наедине с собой, в мыслях. И ему не на кого было полагаться. Свои заработки от частично отправлял матери и Лукасу, а остальное откладывал на продолжение обучения.

Через три года он выходил в регулярные рейсы на большом торговом судне, которое плавало по многим водам. Он был одним из лучших лоцманов не потому что благодаря дару шелки буквально видел морское дно, а потому что он трудился как проклятый: над собой, над книгами, над картами и над всем, что бросало ему вызов. Над океаном.

Килькой его больше никто не звал. Зато часто говорили, что у него рыбья кровь — иногда ему даже не нужно было и видеть, чтобы знать. О его потрясающем чутье ходили легенды во флоте компании, а потом среди других экипажей и других флотилий. Его не раз пытались перекупить, но Грегори шёл работать только туда, где ему было интересно. Он хотел увидеть мир. Мир не ограничивался архипелагом Барригольда и краем Большой земли. Мир был огромен, и в отличие от архипелага, мир его принимал.

Грегори больше никогда не пересекался с шелки и даже не слышал о них. С одним конкретным шелки со шрамом на голове — тоже.

Он иногда думал, что шелки подарил ему особое зрение, интуицию, «рыбью кровь», но всегда сам же себе и возражал: он просто перевернул его взгляд и заставил увидеть, что мир больше и сложнее, чем ему казалось на пустом пляже семь лет назад.

С матерью и Лукасом он общался по спутниковой связи, и они несколько раз приезжали к нему погостить. Но сам Грегори больше никогда не возвращался на архипелаг. Как ни странно, ему теперь не казалось, что там его дом, его туда не тянуло. Было странно вспоминать о том, что в детстве и даже в свои семнадцать он всегда связывал будущее только с архипелагом.

В каждый рейс он брал с собой старые часы отца, которые так и не удосужился починить, и верил, что они приносят ему удачу. Всё-таки, корни его были на архипелаге, как ни крути. Там считали, что посреди океана никогда не стоит пренебрегать даже такой глупостью, как счастливый талисман. Ведь однажды он его все-таки спас.