Тридцать и один день октября (джен)

12 октября, 2013 г.

Каждый раз, завидев издали на вершине холма чёрную точку, Фестер ненадолго замирал. Этот пейзаж незыблемой константой хранился в его памяти, и, оказываясь рядом с родным домом, он испытывал облегчение: пейзаж незыблем не только в мыслях, но и наяву.

Решив прогуляться, он оставил автомобиль без номеров под брезентом между ясеней на подъезде к особняку и двинулся в обход. С каждым шагом земля будто отзывалась ответными толчками: воспоминания о том, как выпал пушистый снег и они с Гомесом кувырком скатывались с этого холма, голос матери, зазывающий на обед, скрежет родных досок и холодное эхо каменного подземелья.

Здесь и воздух казался другим: запахи проникали под кожу, возбуждая рецепторы против его воли. Возвращаться было и сладостно, и больно: другого дома он так и не обрёл, а здесь жизнь протекала своим чередом без его участия. Он лишь хватался за её урывки, ненароком отлетевшие в его сторону.

Недалеко от фамильного склепа стоял сарай с хозяйственными принадлежностями, на крыше которого копошились две фигурки. Решив шугануть маленьких разбойников, Фестер пробрался через рыжеющие заросли восковницы и подкрался к стене с облезлой краской. Сверху донёсся шёпот, а потом ему в лоб прилетела дубина дюйма полтора в диаметре.

— Ай! — крякнул он.

Сверху засмеялись и закричали:

— Дядюшка Фестер!

Пока побитый дядюшка потирал свежую шишку на макушке, две обезьянки ловко спустились по приставленной лестнице и предстали перед ним во всей красе.

— А вдруг это не я, а мой злобный двойник? Разве мама не учила вас не разговаривать с незнакомыми?

— А мы не разговаривали, мы оборонялись. И нет у тебя никакого двойника, только папа.

Уэнсдей посмотрела на него исподлобья, и Фестер подивился, как изумительно точно эта кроха переняла укоризненный взгляд своей матери. Впечатляющий результат для трёх лет. Или четырёх?

— Дядя, не переживай, ты сам себе очень злобный!

Пагзли повис на его рукаве. Уэнсдей немного постояла поодаль, но потом тоже подбежала и прижалась с другой стороны.

— Разрази меня гром, какие вы большие! Ну, пойдём, раз уж я вас не застал врасплох, попробуем свалиться внезапным штормом на голову вашему папаше.

Бурный восторг. Фестер склонился и проговорил:

— Знаете ли вы, что за могильной плитой Люцифера Аддамса есть тайный ход в дом?

Уэнсдей и Пагзли помотали головами, затаив дыхание. Фестер взял их за маленькие ладошки и повёл к отдалённому месту на фамильном кладбище.

— Видите выступ? Ну-ка, Пагзли, нажми.

Пагзли, торжественно оглянувшись на сестру, картинно нажал на выпирающий камень. Плита отодвинулась в сторону, открыв тёмный проход.

— Дамы вперёд, — Фестер усмехнулся, увидев, каким азартом загорелось личико Уэнсдей.

Она храбро полезла вниз, сперва спуская ноги в поцарапанных ботинках, потом подтягиваясь руками по крутым ступенькам. Фестер взял Пагзли за руку, что было верным решением, потому что координацией тот пошёл явно в Гомеса, и так же витал в облаках.

Внизу Уэнсдей включила фонарик и уверенно затопала по извилистому земляному ходу. Фестеру приходилось ползти, согнувшись в три погибели, Пагзли весело семенил за сестрой.

Вскоре они очутились перед другой лестницей, ведущей наверх. Этот путь занял чуть больше времени, чем обычно, так как ноги у подельников Фестера были коротковаты. Наконец он достал небольшой ломик, ковырнул стену, чтобы открыть потайную дверь, и они дружно ввалились внутрь.

Родная спальня встретила его пылью и затхлостью. Фестер глубоко вздохнул:

— Наконец-то я дома!

Пагзли уже успел открыть ящик ближайшего комода и восторженно рассматривал старый капкан.

— Это для вепря, видишь, там надо сперва подкрутить гайку с винтом. А ловит он на трос, сейчас покажу, — Фестер присел на пол для лучшей демонстрации механизма.

— Дядя Фестер, это что, осциллограф? — спросила Уэнсдей, указав на прибор за пуфом, покрытым паутиной.

— Осциллограф? — протянул Фестер. — Откуда ты такое знаешь?

— Прочитала в книге про электричество.

— Ты что, умеешь читать?!

— Давно умею, ты что забыл?

— Это сколько тебе лет?

— Шесть лет десять месяцев и двадцать девять дней.

— Треклятая преисподняя! — Фестер схватился за голову. — Но что-то ты мелковата. Ешь побольше почек и мозгов. А я в следующий раз привезу тебе личинки мопане — отличный источник белка.

— В прошлый раз ты обещал привезти спектроскоп, который нашёл в Бермудском треугольнике! И где же он?

— Не поверишь: потерял, когда сплавлялся на корабле из Бермуд к Пуэрто-Рико, — Фестер повернулся к Пагзли: — А тебе сколько, друг? Шестьдесят восемь?

— Четыре.

Он даже показал на пальцах, на случай, если возникнут вопросы.

— Немыслимо! Ты же только позавчера родился! Уэнсдей, ты что, уже в школу пошла?

— Ну да, ещё в прошлом году, — она потянулась и взяла с комода сушёную голову суриката. — Только там не очень интересно.

— Дядя Фестер, а это что? — воскликнул Пагзли.

— Тебе уже четыре и ты не знаешь, что такое "перечница"? Это же многоствольный пистолет времен гражданской войны. Он мне достался по наследству от одного сумасшедшего дядюшки.

— О-о-о, — заворожённо протянул Пагзли.

— А папа нам не разрешает играть в твоей комнате, — пожаловалась Уэнсдей.

— Ещё бы! Он же не хочет, чтобы вы узнали, кто из нас двоих зануда, а кто многогранная личность! Пойдём разыщем его? Устроим сюрприз с засадой.

Фестер захватил из ящика всё ещё годные для дела петарды и поманил ребят за собой. В коридоре на втором этаже они столкнулись с Мортишей:

— Фестер! Какое чудо! Гомес будет очень тебе рад.

— А мы ему несём сюрприз, — Пагзли захихикал в ладошки.

Уэнсдей пихнула его в бок.

— Да, мама, ты не видела папу? — спросила она, не поведя и бровью.

Мортиша мягко улыбнулась.

— Он ненадолго уехал, дорогая, обещал вернуться через три часа.

Тройной стон разочарования.

— Сюрприз откладывается. Кто хочет научиться метать ножи?

И вновь бурный восторг.

— Если только ваша мама не будет против, — ехидно заметил Фестер.

— Ну разумеется, не будет. Только не забудьте: обед через час.

Спустя час взлохмаченная троица ввалилась в столовую.

— Как прекрасно, что ты приехал, — сказала Мортиша, смотря на то, как Фестер уплетает за обе щёки печёного енота. — И как раз ко дню рождению Гомеса.

— Боюсь, так долго я не задержусь.

Фестер покачал головой, не вынимая носа из тарелки, и макушкой почуял на себе осуждающие взгляды матери и дочери.

После обеда он заявил, что такую плотную трапезу надо сперва переварить, поэтому всё семейство переместилось в гостиную, где Мортиша уселась за вязание, а остальные разместились на полу перед камином и принялись рассматривать содержимое чемодана Фестера.

Гомес застал их в тот момент, когда Пагзли чуть не оттяпал пальцы Уэнсдей мачете с рукоятью венге, но Мортиша вовремя оттянула дочь, подхватив под мышки.

— Мои глаза меня не обманывают? В моей обители вновь завелась сухопутная каракатица? Гомес растянулся в широкой улыбке и обнял брата. Фестер сердечно ответил на жест, потом резко его перевернул и повалил на пол, придавив ботинком. Гомес лишь загоготал, принял протянутую руку, и спустя мгновение Фестер валялся рядом.

— Как прекрасно, что ты дома! — Гомес уже был на ногах. — Дорогая, дети, по такому случаю нужно устроить торжественный ужин!

Мортиша заверила, что уже позаботилась об этом. Гомес поцеловал сперва её руку, потом щёку, потом Фестер запротестовал, и все разместились у камина слушать о его приключениях.

Каждый приезд домой вот уже больше двух десятков лет проходил примерно одинаково: бурная радость по поводу его возвращения, вопросы, насколько он задержится, расспросы и рассказы. Следом приходил черед весёлым занятиям, которых ему не хватало в поездках, вздохи о том, как же хорошо питаться домашней едой и спать в своей комнате под завывания ветра. Однако последние годы в привычную рутину возвращений проникло кое-что ещё:

— Как, Пагзли уже научился управлять моторной лодкой?!

— Пока только под присмотром Гомеса, — с улыбкой заметила Мортиша, когда они вновь уселись в гостиной после вечернего горячего шоколада с перцем чили.

— А Уэнсдей уже читать научилась! Вот дела. Я до двенадцати лет едва ли прочитал с полстраницы.

— Зато потом ты открыл для себя криминальные хроники, и родителям было тебя не остановить, — засмеялся Гомес.

— Дядя Фестер! Дядя Фестер! Время представления!

Уэнсдей и Пагзли зашли в комнату разодетые в пух и прах.

— О, моя любимая часть! — Фестер захлопал в ладоши. — Что будем смотреть сегодня?

— Сегодня ты тоже участвуешь.

Уэнсдей подошла и, цепко схватив его за руку, потянула с дивана.

— Ого, какая честь! Что за почётная роль мне досталась?

— Ктулху.

— Но что мне изображать, если его облик невозможно описать человеческим языком! Тебе уже почти семь лет, а ты до сих пор этого не знаешь?

Она сузила глаза.

— Ты что, не сможешь показать противоестественное кошмарное чудище?

— Для тебя я постараюсь. А вы что будете делать?

— Мы будем погибать мучительной смертью.

Фестер зря переживал: кошмарное чудище удалось на славу. Даже главнокомандующий спектаклем Уэнсдей осталась довольна.

После завершения театрального действия и мучительных смертей Фестер поднялся в свою комнату и принёс старенький фотоаппарат.

— А ну-ка, мои юные кракены, встаньте для снимка!

Щёлкнула камера, и из неё вылезла чёрная карточка. Дети терпеливо ждали, пока проявится изображение.

— Ого, какой у меня красивый кишечник! — воскликнул Пагзли, показав на болтающуюся на поясе колбасу, и потянулся к фотографии.

— Прости, дружочек, это для меня. Но мы можем сделать ещё несколько, чтобы и у вас осталась память.

После того, как все получили по памятному фото, Мортиша заявила:

— Пора спать!

Раздосадованный стон.

— Никаких возражений! Вы сегодня играли гораздо дольше обычного. Разумеется, такой повод… Но теперь — живо в постель. Пойдём, Пагзли, я тебе помогу.

— А я сама! — Уэнсдей гордо отправилась к холлу, но около двери развернулась: — Дядя Фестер, ты придёшь пожелать мне покойной ночи?

— Конечно, кроха!

Уэнсдей побежала наверх.

Оставшись вдвоем с Гомесом, Фестер достал из кармана небольшой альбом в кожаном переплёте.

— Скоро придётся заводить новый.

Раскрыв его на предпоследнем развороте, он вклеил фотографию. Фестер пролистнул страницы назад: на снимке с прошлого приезда Пагзли едет на нём верхом, рядом фотография Уэнсдей у круга для жертвоприношений — веселой получилась игра. Ещё раньше они втроём катятся с заснеженного холма на самодельных санях особой конструкции: какой смысл лететь с горки, если нет риска свернуть себе шею? На предыдущей странице — фотография Пагзли, его первого осьминога и любимого скорпиона Уэнсдей.

— Гомес, как же так? Почему время летит так быстро?

— Ты думаешь о времени? — он поднял брови. — Вот уж не ожидал.

Фестер кивнул.

— Раньше не думал. Но с тех пор как на свет появилась Уэнсдей, в каждый приезд мне кажется, что я получаю только измельчённые обрубки.

Гомес промолчал, и Фестер знал о чём он думал: мог бы заезжать и почаще. Он пролистнул альбом до фото, где годовалая Уэнсдей спала в обнимку с щенком чёрного шакала. Пожалуй, и правда мог бы.

— Пойду проверю, как там твоя мини-гарпия. А то если забуду зайти, завтра меня испепелит одним лишь взглядом.

— Ты тоже заметил, как здорово она это делает? — Гомес усмехнулся. — Слава богу, красотой она пошла в маму.

— Но у неё твоя линия губ и твой оттенок радужки.

Гомес засветился от гордости.

Фестер застал Уэнсдей за чтением в кровати.

— Что там у тебя?

— "Письма Зодиака". Нашла в твоём чемодане.

Она показала ему обложку тонкой книжки самоизданного автора, который собрал и проанализировал опубликованные криптограммы известного серийного убийцы.

— Хороший выбор. Что думаешь?

— Я только на третьей странице.

— А это что?

Фестер указал на рукоятку швейцарского ножа, торчащую под подушкой у изголовья.

— Для самозащиты.

— Неужели опасаешься монстров из-под кровати?

— Нет, это если Пагзли решит подшутить, пока я сплю. А под кроватью для монстров нет места — у меня там чемодан с головами кукол, которых мы казнили.

Фестер присел около кровати, оперевшись локтями на матрац.

— Хочешь, помогу тебе завтра собрать паровую гильотину?

Снизу раздались шипение и скрежет. Глаза Уэнсдей расширились, и она инстинктивно натянула одеяло до подбородка.

— Что там, посмотри!

Фестер нагнулся под кровать, Уэнсдей осторожно полезла следом, оперевшись на его спину и свесив косички к полу.

— Кажется, твои куклы решили восстать и отомстить.

Он достал чемодан, который подозрительно подрагивал, и вытянул ремни из пряжек.

"Бу!" — рявкнул вырвавшийся на свободу дух.

Уэнсдей ойкнула, Фестер шмякнулся на зад. Дух, посмеиваясь, нырнул обратно в отрезанные кукольные головы, и они фонтаном разлетелись по комнате. Когда всё угомонилось, Уэнсдей сползла с кровати и подбежала ближе:

— Дядя Фестер, дядя Фестер! Это значит, что ты сможешь найти слово для духов в этом году!

— Ох, давно мне не выпадала эта честь, — задумчиво произнёс он, вытягивая ноги и усаживая Уэнсдей сверху.

— Вот бы и мне выпала. Представляешь, — она приблизилась и прошептала на ухо плаксивым тоном: — я ещё ни разу не отправляла послание! Даже Пагзли уже находил слово, а ему только четыре, когда мне…

— Шесть лет десять месяцев и двадцать девять дней.

— Почти одиннадцать месяцев.

— Двадцать девять дней двадцать три часа и тридцать четыре минуты.

Он погладил её по макушке, проглатывая банальный вопрос: куда же ты торопишься взрослеть?

Уэнсдей поколебалась, но потом прижалась к его широкой тушке.

— Тебе правда нужно уехать?

— Прости, мой скорпиончик. Но я обещаю вернуться поскорее. А пока меня не будет, — заговорщически прошептал он: — разрешаю тебе играть в моей комнате. Только Пагзли не говори, маленький болтунишка ни за что не сохранит это в тайне.

Уэнсдей просияла от удовольствия. Совсем как Гомес.

Он отнёс её в постель, поцеловал в лоб, потом поцеловал подставленную отрезанную голову любимой куклы, которая легла в дюйме от своего тела, и погасил свет. Уже у двери Фестер подумал, что отдаст завтра Пагзли втихую свой запас петард — у мальчика талант с ними обращаться, а чего добру пропадать.

Оказавшись в коридоре, он обернулся и вновь заглянул в комнату: косички Уэнсдей тонкими чёрными змейками расползлись по подушке.

Он обязательно приедет как можно скорее, потому что порой такая вот мелочь может иметь гораздо большее значение, чем весь остальной свет.