Макара (джен)

Нынешним офисом Отдел обзавёлся в конце семидесятых. Официально — под расширение, неофициально... Доновска не хотела работать в доме, где больше нет Хаака. Во всяком случае, какое-то время.

Довольно быстро ей подвернулся подходящий участок с домом. Пятьдесят четвёртый по Восточной улице. С тех пор снаружи дом почти не изменился — с точки зрения мугги, разумеется. Он остался двухэтажным и белым, разве что оброс в нескольких местах плющом и другими вьющимися растениями, чего не было при прежних владельцах. Зато внутри... Прежде всего, он обрёл подземные этажи, которых было, по словам Урасимы, «в основном три, трудно сказать точнее». Сама Сабрина пока не бывала ниже минус второго, где располагалась лаборатория Этцеля. Потом был переделана одноэтажная пристройка на северной стороне дома. Пространство в ней магически поделили, и в одной части остался гараж, а в другой устоили большую кухню. Теперь дверь из главного коридора вела туда, а зеркало возле двери — в гараж. Впрочем, иногда оно же вело в кабинет к Доновской, но закономерность этого «иногда» знала только сама Пани.

С тех пор как Мик-Джей подал в отставку, автомобиля при главном офисе Отдела больше не держали. Джип отправился доживать свой век к Уолтеру Рейли, а освободившийся гараж подвергся чарам незримого расширения, и время от времени его использовали для разных мероприятий, от тренировок до торжественных встреч, преображая по мере необходимости.

Когда в гараже проводил занятия Урасима, он наколдовывал на пол татами, а стены покрывал чем-то мягким и светлым. Потому что «во время практики нужно иметь возможность действовать непринуждённо и при этом никого не убить случайно». Да, именно в такой формулировке. Но на первых занятиях, которые уже случились у Сабрины, не было ничегошеньки даже близко похожего на опасное, так что она подозревала, что это была какая-то местная шутка.

В начале шестого рабочие дела внезапно закончились. Сабрина сходила в гардеробную и переоделась в свободный спортивный костюм; дома в Англии она делала в нём гимнастику — отец с детства приучал и её, и брата, а сам он, пока сидел без работы, пристрастился ещё и к йоге. Прихватила волосы весёленькой банданой, сняла с рук все кольца и браслеты, поскольку таковы были требования Урасимы. Серьги и пирсинг он не одобрял, но терпел.

В зале Сабрина сразу же с надеждой посмотрела в дальний угол. Да, там снова стояли невысокий чайный столик, жаровня и чугунный чайник. После каждого занятия — их было уже три или четыре, — они вместе пили чай. Сабрина раньше не слишком любила зелёные чаи, на её вкус они были излишне терпкими и горькими. Тот, что заваривал Тадао-сан, тоже был горьковатым, но к нему подавались очень нежные сладости — то мягкие круглые комочки, разноцветные, с тёмной начинкой, то странный... мармелад, что ли. Ещё к чаю прилагались неторопливые разговоры. Было даже жаль, что чаепития длились не больше получаса (Урасима отговаривался занятостью и уходил): это время казалось Сабрине не менее важным, чем само занятие.

К её удивлению, в зале-гараже обнаружился также и Этцель. Он был одет в мягкие серые штаны свободного кроя и белую тенниску, и тоже с банданой на волосах, фиолетовой с котятами.

— Я решил, что не хочу вести вас по отдельности, — Урасима часто предугадывал возможные вопросы. — Ближайшие занятия будут касаться вещей, в которых вы примерно на одном уровне неумения, а моё время небезгранично. Итак, начните с дыхательных упражнений. Вы знаете, что делать.

Сабрина встала в трёх шагах от Этцеля. Травяная циновка под ногами приятно холодила ступни. Она выровняла дыхание и попыталась вспомнить начало дыхательного комплекса. Вроде бы ничего сложного... Как там его назвал Тадао-сан? «Забавы Небожителей»? Так, шагнуть влево, поворот...

Боковым зрением она видела Этцеля. Тот старательно повторял положенные движения... Кажется, слишком старательно — от этого его тело двигалось угловато и скованно. Она очень надеялась, что у неё выходит хоть чуть-чуть лучше.

Урасима сидел на полу напротив них, поджав ноги, и смотрел на Этцеля скептически.

— Тадао-сан, вам так не нравятся мои татуировки? — немного нервно спросил Этцель.

— Мы это уже обсуждали, — спокойно ответил Урасима. — Ваше тело — ваше дело. Разумеется, без маскирующих чар вас теперь не пустят в приличную баню или онсэн, но мне не кажется, что для вас это большая потеря. А что касается кольца у вас в ноздре... не септум — и на том спасибо. Септум⁽¹⁾ или тоннель мне было бы тяжелее переносить. Хотя и с этим я бы справился, полагаю.

— Что?.. — недоуменно пробормотал Этцель. — Какой... септум? Что это?

— Не знаете? Вот и славно. Не я буду тем, кто просветит вас на этот счёт. Мне не нравится, что вы не можете стоять ровно хотя бы пять минут, что у вас одно плечо выше другого и руки двигаются не согласованно, левая отстаёт от правой. Ещё вы наклоняете голову вперёд. Это важно. Ваш внешний вид — не особенно.

— А можно ещё спросить?..

— Когда закончите комплекс. Сейчас вы, по моему мнению, должны сосредоточиться на нём.

Сабрина закончила первой, но осталась стоять на своём месте, дожидаясь Этцеля. Урасима сидел совершенно неподвижно, как-то по особому сложив ладони. Глаза его были полуприкрыты, но Сабрина была уверена, что он всё видит и замечает. Наконец, Этцель опустил руки и шумно выдохнул, и они вместе сели на пол перед Урасимой. Тот открыл глаза.

— У вас был вопрос, — напомнил он.

— А, ну да, — Этцель ущипнул себя за кончик носа. — А зачем мы это делаем? Эти упражнения. Какое они имеют отношение к магии?

— Хороший вопрос, — Урасима скупо улыбнулся. — У вас есть предположения?

— Ну, — Сабрина откашлялась, — я думала об этом. Для улучшения координации? И голос. Чтобы вербальные заклинания лучше сочетались с жестами. Типа как-то так.

Она смущённо замолчала, чувствуя себя очень глупой. Однако Урасима смотрел одобрительно и даже с интересом.

— Ещё идеи? — спросил он.

— Чтобы настроиться? — предположил Этцель. — Привести в порядок ум, все дела... Только меня это не настраивает, мне просто скучно. Потому что я не вижу смысла. Хотя некоторые движения похожи на беспалочковые чары, — он поднял перед собой руки и как будто покатал-покрутил между ладонями невидимый шар. — Вот это вот, например.

— Когда учили меня, — медленно начал Урасима, — то предполагалось, что всё происходящее на занятии имеет смысл. Понимание — это не то, что можно просто передать словами. Обучение связано с передачей опыта, а не отрывочных знаний. Опыт целостен, и нужно подготовить в ученике место, куда его можно поместить и где его можно прорастить...

— Ну и что, эти дыхательные, типа, готовят место, так? — перебил его Этцель и тут же покраснел.

— В том числе, — Урасима чуть склонил голову на бок. По его лицу ничего не было видно, но Сабрина откуда-то знала, что он одновременно раздражён и забавляется происходящим. — Хорошо. Зайдём с другой стороны. Первое. Очевидно, что дыхание — первый и самый надёжный способ установить контроль над собственным телом. Хотя бы потому, что это единственный обменный процесс в теле, на который наша воля может влиять напрямую. Не считая связанных с приёмом пищи, но они устроены немного иначе.

Сабрина ненавидела эти «очевидно» ещё со школы. Флитвик не злоупотреблял «очевиднами», а вот МакГонагалл... Особенно когда речь шла о том, что они должны были прочитать в учебнике два курса назад. Как будто кто помнит, ага.

— Второе. Магия, как она нам известна и доступна, в большей степени является искусством, чем точным знанием. То есть зависит от личных качеств того, кто к ней обращается. Для юсайбито... практикующего волшебника контроль над телом, разумом и волей необходимы как основа его способности что-то делать в области волшебства. Телесные упражнения развивают не только физическую выносливость, но также чувствительность, внимание, способность к концентрации и волю вообще. Например... Вы, Этцель, очень мало способны делать то, что вам неинтересно или лично не нужно. С одной стороны, это отчасти оберегает вас от того, чтобы стать орудием чужой воли. С другой — вы слишком привязаны к своему интересу и своему пониманию, что заслоняет от вас множество не явленных вам вещей. Когда ум занят своими желаниями и нежеланиями, в него с трудом может войти что-то ещё. Как в полную до краёв чашку нельзя долить чай.

— Вот сейчас было обидно, — сообщил Этцель. — Я не какая-то там чашка. Я, как минимум, пивной стакан, — и широко улыбнулся.

«Рисуется», — подумала Сабрина.

— Сути дела, — невозмутимо продолжил Урасима, — это никак не меняет. Ум, лишённый свободной пустотности, с трудом принимает новое. Особенно то, что выходит за пределы привычного опыта. Однако мы отклонились в сторону, по моей вине. Правильное выполнение дыхательных упражнений даёт возможность управлять своим телом. Кроме того, при выполнении этой работы ум и воля приходят в порядок.

— Ну ок, ладно, — Этцелю надоело сидеть с прямой спиной и он ссутулился, опершись ладонями на колени. — Но это всё вроде как «делать правильно хорошо, а неправильно — плохо». Почему вы думаете, что ваши подходы — правильные?

«Интересно, когда Урасима рассердится». Сабрине казалось, что Этцель специально так себя ведёт. Как будто провоцирует на что-то. «Вообще-то изначально это моё занятие. И я хочу учиться, а не спорить».

— В основном потому, что они работают, — отвечал тем временем Урасима, — и я понимаю, почему. Я опираюсь на многолетний упорядоченный опыт и устойчивые навыки. Которых у вас нет. Ещё не сложились. МакНейра или Ванди я бы так учить не стал.

— Это почему это? — Этцель нахмурился.

— Как раз потому, что сложившиеся рабочие навыки лучше не трогать без крайней необходимости. Вы же, повторю, совсем в другом положении. Ваши навыки не были вами глубоко пережиты и осознаны. В сущности, из вашего неведения можно сделать сильную сторону: вы оба легко совершите такое, о чём пока не знаете, что оно считается невозможным или трудным. Это называется «непринуждённая естественность». По мере взросления большинство людей её утрачивают.

Сабрина задумалась. В школе ей казалось, что она с трудом осваивает бо́льшую часть предметов. Постепенно она поняла, что ей просто не подходят объяснения большинства преподавателей. Как будто они... ну, говорят на другом языке, хотя всё вроде было по-английски. А её собственные объяснения про «запах волшебства», кажется, никто не понимал и не воспринимал всерьёз, кроме разве что Флитвика. Да, Флитвик был классный. Но занятия с Урасимой совсем не походили на школьные уроки. Это было... ну, как упасть в доброжелательный океан. Вымокнуть, захлебнуться, почти утонуть — и потом, вынырнув и обсохнув на берегу, обнаружить себя обладателем нового опыта и знать, что с этим опытом можно сделать.

— Нет, смысл я понимаю, — говорил в это время Этцель. — А на практике это что значит? То, что вы рассказываете.

— На практике... — Урасима огладил пальцами подбородок. — Ну, вот вы, например, в состоянии колдовать не своей палочкой? Вопрос почти риторический, вы пользуетесь служебными. И вы, кроме того, способны колдовать с закрытыми глазами?

Этцель заморгал.

— Не знаю. Не помню. Может, и пробовал. А это зачем?

— Хочу вам кое-что показать. Попрошу вас встать... да неважно как, просто встаньте удобно. Так, а теперь своей палочкой наколдуйте Люмос. И запомните телесные ощущения.

Этцель послушно исполнил сказанное.

— Прекрасно. Теперь сделайте то же самое, но с закрытыми глазами. Ощущаете какую-либо разницу?

— Да вроде нет, — Этцель двинул плечом. — Но тут же не надо... ну, не знаю... целиться куда-то. Просто незачем смотреть. И что?

— Не открывайте пока глаза́, — попросил Урасима. — Сейчас я дам вам другую палочку, попробуйте ею.

— Угусь.

Урасима встал, подошёл к чайному столику и взял от жаровни одну из палочек, которыми обычно перекладывал угли.

Сабрина поспешно зажала рот руками, чтобы не захихикать и не испортить розыгрыш.

Урасима тем временем забрал из руки Этцеля волшебную палочку и вложил ту, что взял от жаровни.

— Можете пробовать. Потом, тоже не открывая глаз, опишите ощущения.

Этцель глубоко вздохнул и покривил рот. И — Сабрина не поверила глазам! — на конце палочки зажёгся шарик света.

— Ну, как-то непривычно, — сказал Этцель. — Неудобно. Но в общем без разницы. И что это должно значить?

— Теперь откройте, пожалуйста, глаза, — мягко предложил Урасима. Он уже вернулся на своё место.

Этцель открыл глаза и удивлённо уставился на палочку в своих пальцах.

— Она же не волшебная! — воскликнул он.

— Очевидно, так, — Урасима улыбался в усы.

— И что, я, типа, ей колдовал?

— Саби-сан, что вы скажете? — Урасима полуобернулся к ней. — Мы ведь не в сговоре и не разыгрываем?

— Ты реально, типа, колдовал! — Сабрина сидела с совершенно круглыми от удивления глазами. — Но я не понимаю.

— Садитесь пожалуйста, Этцель. Благодарю за эту демонстрацию. Если вам интересно, то, когда вы колдуете с закрытыми глазами, ваш Люмос выходит ярче. Независимо от того, какой палочкой. Это связано с вашей молодостью.

— Че... чего? Как связано? Чем? — вид у Этцеля был совершенно обалдевший.

— Это не вполне очевидно, но волшебник всегда наколдовывает свет такой яркости и силы, какой в данный момент ему нужен. Разумеется, если он сам вполне владеет собой. При этом, если он колдует с закрытыми глазами, то у молодых эти чары оказываются несколько ярче, чем даже им самим было бы комфортно смотреть. Взрослые волшебники, наоборот, с закрытыми глазами создают менее яркий свет. Это общая закономерность. Не важно, где волшебник учился и учился ли вообще.

— Это всё очень здорово, но я не понимаю, как вообще колдовал неволшебной палочкой! — кажется, Этцель слегка разозлился. — Это какой-то трюк, или что?

— Разве что ваш собственный, — Урасима безмятежно улыбался. — Но вы колдовали без волшебной палочки почти так же, как с нею.

— И что это значит? — спросила Сабрина. — Что неважно, волшебная палочка или нет? Так что ли выходит?

— Почему же, важно, — Урасима повернулся к ней. — Незаточенным карандашом рисовать существенно менее удобно, чем очинённым. Но важность инструмента несколько переоценивают, как вы только что сами видели. Состояние ума самого волшебника гораздо важнее.

— Да при чём тут ум вообще! — взвился Этцель.

— А чем же вы, по-вашему, колдуете? — удивился Урасима. — Ум и воля — вот подлинные инструменты волшебника. Вернее, инструмент, поскольку они в действительности являются проявлениями одного и того же. У меня дома говорили, что одарённые действуют сердцем. Это примерно то же самое.

— Магией я колдую! — заявил Этцель. — Я волшебник, у меня она есть. У мугги её нет. Вот и всё.

— А, простите, что такое эта ваша магия? — поинтересовался Урасима, и сам же ответил: — Магия — это всего лишь то, что способны делать волшебники. И другие существа схожей природы. Это способность делать определённые вещи, это свойство самого волшебника, а не какая-то особая энергия.

— Но как же тогда... — заговорила Сабрина. — Нам по-другому в школе рассказывают... И как тогда можно отобрать у человека магию?

— Так и нельзя, — с улыбкой ответил Урасима. — Если сломать человеку ноги, он не сможет ходить не потому, что утратит какую-то особую силу, просто ему будет нечем ходить. Утрата способности творить волшебство подобна, к примеру, слепоте. Вызывается похожим образом и примерно настолько же обратима. Более того, при определенных условиях неодарённых... то есть мугги можно сделать восприимчивыми к волшебству. Они даже смогут делать какие-то элементарные вещи. В основном это касается способности закрывать своё сознание от непрошенного вторжения или влияния. Но мне известен минимум один случай, когда мугги смог совершить волшебство, используя, кстати, взятую у волшебника палочку. Впрочем, там дело было больше в крайней нужде, чем в инструменте.

Этцель сидел с сияющими глазами. Сабрина думала, что он опять будет спорить, но он, кажется, пришёл в полный восторг. Как будто нашёл ничейный кошелёк с галлеонами и уже придумал, на что их потратить. Сама она скорее была выведена из равновесия. Не то чтобы школьные знания как-то сильно определяли её жизнь, но она привыкла им доверять. Скорее даже так: они создавали привычную картину мира, над которой можно особо не думать. Мир устроен вот так, на фоне этого и живём.

— Я всё-таки не поняла про магию, — сказала она. — Это типа выходит, что магглы... мугги смогут творить волшебство, если им показать, как?

Урасима утвердительно склонил голову.

— С известными оговорками, можно сказать и так. Хотите ещё больше запутаться?

Сабрина с трудом подавила желание ответить «нет», а Этцель с энтузиазмом закивал.

Урасима достал палочку... вот, кстати, откуда он её достал? На его костюме, отдалённо похожем на пижаму, не было никаких карманов, за пазуху он не лазил, и никаких ножен вроде бы тоже нигде не видно... Сабрина подумала, что уже не впервые это видит, но только сейчас обратила внимание.

— Извините, — сказала она, — а палочку вы сейчас откуда? Ну, вот её не было — и вот она раз, и есть.

— А ведь правда... — удивлённо протянул Этцель.

— Вот этому прямо сейчас не научу, — сказал Урасима. — В некотором смысле, при рабочей надобности она всегда у меня в руке, просто её не видно. Но это требует известных усилий внимания. Я имею в виду, чтобы внимания хватало на что-то помимо удержания палочки. Так что отложим это на возможное будущее. Лучше взгляните на это.

Он зажёг на конце своей палочки небольшой светящийся шарик.

— Как вы полагаете, что это за чары?

— Так Люмос же, — уверенно сказал Этцель.

— Вы тоже такого мнения? — Урасима повернулся к Сабрине...

— Ну... внешне похоже на Люмос, — неуверенно сказала она. — Но пахнет как-то по-другому. Не знаю, как.

— Эти чары я умею создавать примерно с восьми лет, — сказал Урасима. — А про Люмос узнал впервые здесь, в Австралии. Я вообще видел мало волшебников европейской выучки, пока не приехал сюда.

— То есть подождите, — Этцель даже привстал на коленях. — Это действует как Люмос, но не Люмос? А в чём тогда разница?

— Вы мне скажите, — улыбнулся Урасима.

— А как именно вы это делаете? — спросила Сабрина. — А Люмос вы можете?

— Откровенно говоря, про Люмос не знаю. Мне было неинтересно. Могу предположить, что принципиальной разницы нет. Просто когда волшебнику нужен свет, у него выходит примерно вот так. Независимо от того, где он учился. И мы возвращаемся к тому, с чего начали. Магия — это способ взаимодействия с миром, свойственный волшебнику. Это взаимодействие зависит от того, насколько хорошо волшебник владеет своим умом, своей волей и своим телом. Всё прочее — просто технические моменты, обусловленные жизненными обстоятельствами и привычками.

— А тогда вот что, — Этцель задумчиво теребил выбившуюся прядь. — Если магию нельзя отнять, что было со мной? Мне же говорили, что я мог стать скибби.

— Вы могли, — подтвердил Урасима. — Сильное нервное истощение может быть не менее травматично, чем, скажем, перенапряжение мышц. Вас же не удивило бы, если бы кто-то надорвался, поднимая тяжести, или умер от продолжительного бега? Нагрузка на нервную систему может быть не менее фатальна. Можно ослепнуть, причём не потеряв глаза́. И так же можно утратить способность к волшебству. Ну и нарушение неких внутренних запретов и табу может привести к тому же. Примерно таково действие Клятвы Земле. Мы принимаем на себя некое веское обязательство, и оно прописывается в нашем самоощущении так глубоко, что сама попытка его нарушить отнимает у нас способность колдовать. Кстати, способность восприниматься волшебное при этом не утрачивается. Я это знаю на своём опыте.

— То есть вы сами теряли магию? — заинтересованно спросил Этцель. — А почему и когда?

— Полностью — никогда. Отчасти — дважды в жизни. Один раз я почти убил своего оппонента. Это было в самом начале моего пребывания в Австралии. Тогда порой случались... недоразумения. Из-за культурных различий. Во втором случае мне довелось убить догаи⁽²⁾. Это такая тварь с той стороны Торресова пролива. Не знаю, что она делала у нас, охотилась или развлекалась. Нельзя было рисковать людьми. Но это было волшебное существо, и на момент гибели оно, как потом оказалось, ничего дурного не делало. И меня накрыло откатом.

— Как же вы после этого?.. — сочувственно спросила Сабрина.

— Очень постепенно. На самом деле, это был ценный опыт. Со всех сторон. Пожалуй, Клятва Земле — это то, что я больше всего ценю в Австралии. Она кажется нарушением свободы, однако на самом деле она просто делает очевидной меру ответственности. Любой из нас по-прежнему может убить другое существо. Неволшебным способом — вообще запросто. Но люди чуть лучше понимают, для чего в их жизни волшебство и какова его цена. Результаты мне нравятся. У вас остались ещё вопросы касательно того, зачем вам нужны дыхательные упражнения, или мы можем идти дальше? У нас не так много времени, а мне хотелось бы, чтобы у вас была и практика во время занятий.

— О, практика! — Этцель попытался было лихо вскочить, но у него затекли ноги от долгого сидения, и он чуть не упал. Пришлось подниматься постепенно, сперва опершись на руки. Сабрина посмотрела на него и тоже начала вставать осторожнее. Урасима уже прохаживался рядом с ними, ожидая без малейшего нетерпения.

— Встряхните ноги и встаньте так, чтобы вам было удобно, — велел он. — Достаньте ваши палочки. Так, теперь попрошу вас выполнить щитовые чары.

— А какие? — уточнила Сабрина. Палочка чуть подрагивала в её пальцах.

— А какие вы знаете? — Урасима тоже поднялся и встал перед ней, примерно в трёх шагах.

— Ну... — Сабрина задумчиво нахмурилась. — Нам говорили, что щитовые чары в основном бывают отражающие и рассеивающие. Есть ещё поглощающие, но это за пределами школьного курса. Флитвик нам их только показал. Даже на дополнительных занятиях такие не делали.

— Ага, у нас то же самое, — встрял Этцель. — Хотя программа немного другая. Я смотрел учебники для Хогвартса. Были в библиотеке.

— Понятно. Тогда зайдём с другой стороны. Сейчас я брошу в каждого из вас по камешку. Вам нужно отразить их в сторону. По возможности, не в мою.

— А почему камешки, а не чары? — Сабрина покосилась на Этцеля. Тот выглядел самодовольным, будто уже знал ответ.

— Потому что вам нужно сосредоточиться на собственных ощущениях и усилиях. Если я использую чары, впечатление будет смешанным. Вы не сможете ясно отличить свои действия от моих.

— Как это? Всегда ведь видно...

— Не-а, — снова встрял Этцель.

Урасима бросил на него предостерегающий взгляд.

— То, что чары видно — это просто следствие устойчивых привычек тех, кто их использует. Можно сказать, применительно к европейцам, что это — отчасти артефакт обучения. Так их в самом деле гораздо проще осваивать. Меня учили иначе.

— То есть когда вы используете чары... — начала Сабрина и почувствовала лёгкий невидимый толчок в грудь. Палочка в пальцах Урасимы едва шевельнулась.

— Вы в основном замечаете уже результат. Кроме тех случаев, когда необходимо чётко обозначить, что именно происходит. Например, чтобы присутствующие не начали нервничать и делать неправильные выводы.

Сабрина глубоко вдохнула и выдохнула.

— Так. Ещё перед тем, как вы... меня толкнули, перед грудью стало теплее. А вы... у вас появился такой аромат... ну, красноватый. Как от огня.

— Интересно, — Урасима прошёлся перед ними взад и вперёд. — Итак, на счёт «три»... Три! — две гальки, беловатая и серая, полетели им в грудь.

Сабрина сама не ожидала, что успеет среагировать. «Её» камешек ударился о невидимое препятствие и упал на циновку с глухим стуком. Камешек Этцеля срикошетил в стену.

— Итак, миз Фезерстоун, какие именно щитовые чары вы только что применили? Отражающие или рассеивающие? — спросил Урасима.

— Э... ну... Какие-то... — неуверенно сказала Сабрина. — Я, типа, не знаю. Наверное, отражающие. Он же отразился. Камешек. Сэр? — она вопросительно посмотрела на Урасиму. Тот повернулся к Этцелю:

— Для вас это уже знакомый опыт. Что скажете?

Этцель пожал плечами.

— Ну, я ещё тогда сказал, что не знаю. Ничего не изменилось. Скорее всего, отражающие. На самом деле, я просто захотел, чтобы камешек в меня не попал. А тогда не захотел, чтобы в меня попало жалящее заклятье. Оно мне почему-то не нравится, представьте себе. А правильный ответ какой?

— Правильный ответ вы только что дали. На самом деле вы просто захотели избежать урона, пусть и незначительного. Это было важно. Форма, которую принимает ваше желание, имеет существенно меньшее значение.

— Вот оно что. Это всё объясняет, — Этцель и не думал скрывать сарказм. — Как же мы сами не догадались.

— По той причине, что вы привыкли уделять форме чрезмерное внимание, — невозмутимо ответил Урасима. — Вы никогда не изучали основы ваших действий. Традиции, которым вы принадлежите, дают вам наборы приёмов. Вследствие этого лишь меньшинство из ваших практиков выявляет закономерности, на которых эти приёмы основаны. Среди алхимиков, впрочем, понимание основ встречается несколько чаще. Мастера трансфигурации действуют преимущественно интуитивно. Что же касается чар, то у большинства волшебников европейских школ есть любимые связки, однако очень немногие способны к импровизации в чарах. У нас же, напротив, после изучения связок большинство практиков отказываются от приёмов, порождая чары сообразно конкретной ситуации. Как говорил Чжуан Фэнли, «обладающий мастерством подобен зеркалу: отражает сообразно тому, что желает отразиться, не предвосхищает намерениями, но желает того, чему уместно произойти». Я бы хотел, чтобы вы смогли приобщиться этому подходу, поскольку он кажется мне более естественным.

— Не то чтобы я понял, — сказал Этцель, — но ладно.

— При исполнении щитовых чар вар... представители западных цивилизаций, — Урасима неторопливо прохаживался перед ними, сопровождая свою речь скупыми жестами, — обычно представляют себе некую преграду с той стороны, откуда заметили опасность. Предполагается, что это быстрее и менее затратно, чем защищать себя целиком. В действительности нет разницы, защищать себя целиком или только с одной стороны. Можно описать это следующим образом. Если представить себя точкой внутри сферы, точно посередине, и сообщить своё внимание всей этой сфере, одновременно распределяя по ней свой щит, подобная сфера будет защищать сразу отовсюду, откликаясь на любое достигшее воздействие и игнорируя мимолётные.

— Агашеньки, звучит отлично, — не унимался Этцель. — Ещё бы понимать, как это сделать.

— Я пока не пришёл к пониманию, как подобного результата можете добиться именно вы, — Урасима оставался невозмутим, хотя Сабрине уже хотелось угостить Этцеля каким-нибудь незаметным сглазом. — Очевидно, что ваши способы будут отличаться. Пока что я обозначил вам общую цель. Не беспокойтесь, миз Фезерстоун, о вашей более конкретной и близкой цели я тоже помню, мы просочетаем. Итак, следующее упражнение. Те же камешки. Вам следует не отбить их, а уловить и удержать, а затем отправить в полёт вокруг себя. Миз Фезерстоун, если не получится сразу же, не огорчайтесь, это вполне нормально. Мы будем повторять снова и снова.

Урасима призвал к себе камешки и бросил их. И ещё раз. И ещё. Сабрина немного удивилась: она думала, что Этцель уже делал раньше нечто подобное, а он также то отбивал свой камешек в сторону, то позволял ему почти попасть по себе и уворачивался.

Наконец они оба смогли уловить камешки, и те медленно заскользили вокруг них, словно планеты вокруг звёзд. Камешек Сабрины двигался довольно медленно и плавно, камешек Этцеля описывал нервные круги, то приближаясь к нему, то снова отдаляясь, так что его орбита не была ровной.

— Кажется, вы пренебрегли самостоятельными занятиями, мистер Гриндельвальд, — бесстрастно заметил Урасима. — Между тем, я говорил вам, что личная практика обязательно должна дополнять наши уроки. Таков был уговор.

— С чего вы взяли, — пробормотал Этцель и покраснел; он с трудом смог стабилизировать свой камешек.

— Видите ли, если повторить упражнение хотя бы сто раз, — я уж не говорю про более приличную и нормальную тысячу, — результат будет сильно отличаться от того, что я наблюдаю теперь, — Урасима сохранял отстранённое спокойствие.

— Ну, извините, — огрызнулся Этцель. — У меня как-то не нашлось никого, кто мог бы кидать в меня камнями.

— Так вы никого и не просили, верно? Кроме того, из нас двоих инженерным складом ума обладаете вы, а не я. И мне не кажется, что очень трудно собрать или даже купить устройство, способное метать в цель мелкие предметы с заданной скоростью и силой.

— Ладно, ладно, понял. Извините, — от багрового Этцеля можно было зажигать свечи или прикуривать.

Урасима кивнул.

— Хорошо. Это вы делаете. Теперь вам нужно будет повторить всё то же самое с закрытыми глазами.

— Ой, — сказала Сабрина.

1) Разновидность пирсинга, прокол носовой перегородки

Вернуться к тексту

2) https://bestmif.ru/bestiary/dogai

Вернуться к тексту