Аз воздам или Круги на воде (джен)

Шеклболт не кричал, нет. Он просто стоял, возвышаясь над сидящими за столом, и его фигура сейчас давила на Гарри буквально физически. Может быть, потому что разнос, который министр им всем устраивал прямо сейчас, представлялся ему справедливым.

Кроме Шеклболта, за столом сейчас сидели Джонс, Робардс, Лестрейндж, Праудфут, Гор и он, Гарри. Последний подозревал, что его коллег позвали сюда исключительно для того, чтобы не выделять его присутствие на заседании, которое явно было пока ему не по чину. Но они же все тут его учили и готовили.

Впрочем, и влетело сейчас ему по-настоящему — словно бы он сам принимал решения. Хотя ведь он мог бы: полученное недавно звание аврора делало его голос вполне весомым даже формально, не говоря уж о том, что Лестрейндж выслушал бы его и так. Но Гарри всё им предпринимаемое казалось достаточным и верным, и он молчал — а теперь… что ж, если он считал всё правильным — значит, сделал бы так же. Следовательно, так же виновен.

— Я предлагал закрыть школу, — наконец сказал Лестрейндж.

— Забудь, — отрезал Шеклболт. — Хогвартс работал всегда — не нам его закрывать.

— На данный момент, — жёстко возразил ему Лестрейндж, — у нас шесть погибших: три ребёнка, два сотрудника ДМП и аврор. Недостаточно?

— Значит, теперь поставь их по двое, — отрезал Шеклболт. — По трое. Школу мы закрывать не будем.

— Да сама закроется, — сказал Робардс. — Это тех двоих можно было скрыть — Фоули рот не заткнуть. Вечером пол-Британии уже всё будет знать.

— Но не будет знать, что это третье убийство, — Шеклболт, как ни странно, слегка отступил и даже сел наконец. — А четвёртого не будет. Понятно?

— Так ему и передадим, — ехидно сказала Гор. — Убийце. Мол, господин министр распорядился.

— Хамить-то не надо, — как-то очень укоризненно упрекнул её Шеклболт, но на Гор это не произвело особого впечатления, и она лишь пожала плечами.

— Мы, конечно, поставим дополнительные чары, — заговорил Робардс. — И охрана, патрули — все будут по двое. Но вот как он в здание попадает?

— Да, отличный вопрос, — согласилась Джонс.

В самом деле: никто из дежурящих в потайных ходах не пострадал и ничего и никого не заметил. И чары на воротах, дверях и окнах смолчали.

— Много вариантов, на самом деле, — ответил Робардс. — Столько же, сколько окон.

— Вы их не закрыли? — изумился министр, и Лестрейндж хмуро возразил:

— Закрыли. Но ключ есть на любой замок. Окна мы сейчас проверяем — не нашли ничего. Но не каждый взлом сразу видно.

— Ещё есть камины, — напомнила Джонс, и Лестрейндж кивнул:

— Их пока не топят — закрыли и заклятьями, и механически.

— В кухне топят, — возразила Джонс, и Лестрейндж ответил:

— Там решётки вставили. И заклинания.

— Тогда как? — спросил Шеклболт, и они почему-то все уставились на Гарри.

— Если не через подземный ход, — напряжённо проговорил тот, — не через камины и не через окна, значит, он вообще не входит. Он внутри.

Они не успели обсудить это в отделе, но вывод был очевиден: если в школу нельзя попасть, значит, никто этого и не делает — этот кто-то уже там. Остаётся его только найти — и хоть замок большой, на самом деле, это не должно быть слишком сложно. Пока все будут спать, школу можно обыскать снизу доверху, опечатав пока общежития и комнаты преподавателей — уж целой ночи им наверняка хватит.

Жаль, что они не сообразили раньше… что он не сообразил, думал Гарри, слушая обсуждение. Если бы он додумался до этих очевидных вещей вчера, Филиппа Фоули была бы жива. Но он не стал утруждать себя сложными размышлениями — и она погибла. Просто потому что он поленился.

Они все поленились. Ухватились за самое простое объяснение — да ещё в одном из коридоров в пыли нашли свежую землю, совсем немного — как раз столько, сколько остаётся после неидеальной уборки. Завалилась в щель, не иначе… а они попались.

В дверь вдруг постучали, и весьма настойчиво — к министру так могут стучать лишь по очень серьёзной причине.

— Что там? — крикнул Шеклболт. Дверь открылась, и вошедший секретарь взволнованно проговорил:

— Сэр, прошу прощения, но у нас, похоже, ЧП.

— Ещё одно? — с неожиданной сейчас иронией спросил Шеклболт и очень выразительно посмотрел почему-то на Робардса. — Говори.

— Сегодня никто из обливиаторов на работу не вышел, — сказал Уайти. — И никто из легиллиментов тоже. Также никто из них служебных сов сегодня не принял — они все вернулись с нераспечатанными письмами. К ним наведались — двери никто не открыл. И никто из них выходной или отгул сегодня не брал. Так как уже обед…

— Идите разбирайтесь, — велел Шеклболт аврорам. — Вы оба зайдите ко мне в три, — сказал он Робардсу с Лестрейнджем. — Надеюсь, уже с новостями.

…Из кабинета министра пятеро авроров вышли молча, и заговорили лишь покинув приёмную, где сидело уже человек пять.

— Начнём с домов, — распорядился Робардс. — У секретаря министра возьмите адреса.

— Совпадение? — скептически спросил Лестрейндж.

— Хорошо бы, — без особой надежды откликнулся Робардс и велел: — В полтретьего у меня. С результатами.

Они расстались уже в отделе: Робардс свернул к себе, остальных же Лестрейндж сразу отправил по адресам не дошедших до работы обливиаторов и легиллиментов. Гарри досталась Маркс — скорее всего потому что у них сложились, помимо служебных, хорошие личные отношения. С двумя другими штатными легиллиментами Гарри тоже не раз доводилось работать, но Маркс была ему понятней и симпатичнее — в отделе шутили, что его тянет на самое лучшее, вот он с ней и дружит. Справедливости ради, коллеги Маркс не уступали ей в профессионализме — и всё же за ней действительно утвердилась слава лучшей.

Прежде Гарри никогда у неё дома не был. Жила Маркс в Эксетере — как выяснилось, вместе с дочкой, которая сейчас была… в школе. Гарри даже нехорошо стало, когда он выяснил это — ещё в отделе, секретарь которого ему всё и рассказала. Третий курс…

Ладно. Они в любом случае не допустят больше смертей, ни за что. Если будет нужно, сами станут дежурить.

Дома у Маркс никого не оказалось. Тот был заперт — насколько понял Гарри, по всем правилам, запечатан заклятьями. Причём не только дверь и окна, но и камин — пришлось идти на поклон к транспортникам, чтобы войти через камин. Благо, тех, видимо, хорошо пнул министр, потому что помогли они сразу.

Дом Маркс оказался довольно большим и уютным, хотя и не идеально прибранным: то тут, то там валялись шарфы и какая-то плохо опознаваемая одежда, стояли пустые чашки и лежали газеты и книги. Ни гостиная, ни кухня ответа Гарри не дали: было видно, что здесь действительно жили, и что хозяйка была дома совсем недавно, но день прошёл от этого «недавно» или неделя и почему и куда она делась, понятно не было.

По довольно широкой лестнице Гарри поднялся наверх. Одна из четырёх выходящих на площадку дверей была распахнута, вторая — наполовину. Он вошёл в первую и остановился на пороге. Это была спальня — похоже, принадлежащая самой Маркс. Постель была разобрана, одеяло откинуто, подушки смяты, да и лежали неровно — создавалось впечатление, что с этой кровати встали и ушли, даже не думая заправлять или хотя бы прикрыть. Гарри медленно шагнул вперёд, оглядываясь. Кровать, тумбочка с двумя ящиками с одной стороны, с другой — большое мягкое кресло. Напротив — комод с колдографиями, у окна — ещё один, высокий и узкий. И ещё большой шкаф напротив двери. На кресле лежали два знакомых Гарри ярких платья, в которых обычно ходила Маркс — и это было странно. Почему она надела что-то ещё? Они оба выглядели вполне чистыми — но Маркс почему-то предпочла взять другое.

А ещё на кровати лежало смятое полотенце. Гарри не сразу его заметил, потому что и оно, и бельё были чёрными — но оно там было. Он коснулся его, принюхался — оно слабо пахло чем-то кисловатым.

На тумбочке у кровати стояло целых три чашки, и ещё две — на комоде. Гарри это не удивило: чашки были расставлены по всему дому, похоже, у Маркс их было немало. Те, что на комоде, оказались пусты, а во всех у кровати что-то было: в одной, вроде, вода или что-то, абсолютно на неё похожее, а вот в двух других — какие-то зелья. Подумав, Гарри изъял чашки, зачаровав их и спрятав в карман, и продолжил осмотр. Изучив комнату, Гарри вышел и теперь зашёл в ту дверь, что была приотворена.

Это оказалась ванная. Довольно большая, с окном, на подоконнике которого выстроились стаканчики с зубными и обычными щётками и какими-то бесконечными тюбиками. Здесь было неожиданно грязно — не так, как во всём доме, а именно грязно: словно бы здесь давно не чистили ни раковину, ни даже унитаз. Это было странно, действительно странно: Маркс никогда не производила впечатления грязнули, и потом, она ведь не маггла, а мытьё чего бы то ни было — не глажка: бытовых чар много, и большинство из них весьма простые. В чём проблема пару раз махнуть палочкой? Может быть, даже не каждый день, но и раковина, и унитаз выглядели так, будто их не чистили едва ли не месяц: все в каких-то засохших брызгах и даже кусочках. Мерзко… но, наверное, надо взять образцы?

Хотя нет, решил Гарри. Если Маркс просто, допустим, застряла у любовника, или, может быть, исполняет какую-то секретную работу на Отдел тайн, его засмеют, а ей будет очень неловко. Если же с ней и вправду что-то произошло, он вернётся сюда с экспертами — а пока достаточно всё здесь закрыть.

В отдел Гарри вернулся ближе к часу дня — и, едва открыв дверь, услышал почти оглушающее:

— Вы что, тут тупые все? Или глухие? У меня дочь пропала! Ей всего девять! Дочь! Понимаете, маленькая девочка — и пропала!

Женщина, что кричала на Лестрейнджа, была, что называется, как с картинки: в идеально сидящем на ней платье цвета пыльной розы с золотистой отделкой, с идеально уложенными, пусть и слегка сейчас растрепавшимися светлыми волосами, с ярко-красной помадой на красивых пухлых губах. Лестрейндж же сидел сейчас за столом Сэвиджа — и Гарри готов был съесть свою шляпу, если он не сел за него специально для этой дамы — и смотрел на неё снизу вверх с выражением глубочайшего внимания.

— Я вас понял, мэм, — сказал Лестрейдж, когда женщина на мгновенье умолкла. — Ваша дочь пропала два часа назад.

— Я сказала, что видела её два часа назад! — воскликнула та. — Видела, а не пропала — вы разницу вообще понимаете?

— Видели, мэм, да, — послушно повторил Лестрейндж. Всё это смотрелось довольно комично, и в другой день рассмешило бы Гарри, но сейчас ему было совсем не до веселья — тем более что уже вернувшиеся Гор с Долишем выглядели весьма мрачно.

— Тогда что вы сидите? — топнула ногой женщина. — Поднимайтесь, давайте, и ступайте её искать! Живей!

— Возвращайтесь домой, мэм, — сказал Лестрейндж. — Через полчаса я пришлю к вам людей.

— Полчаса?! — возмутилась женщина. — Да вы понимаете, что может случиться с ребёнком за полчаса?!

— Хорошо, — терпеливо согласился Лестрейндж. — Присядьте вот здесь, — он махнул палочкой, придвигая к столу Сэвиджа стул. — Прошу вас — вот бумага, перо, чернила — вам нужно написать заявление, вот его образец, и составить подробный список тех мест, куда бы могла направиться ваша дочь.

— Вы не понимаете, что сейчас не до этого, да? — женщина всплеснула руками. — Она, может быть, лежит где-то сейчас… одна… а вы тут… — она громко всхлипнула.

— Чтобы начать поиски, — Лестрейндж встал и, обойдя стол, взялся за спинку придвинутого им для посетительницы стула, — нам нужно оттолкнуться хоть от чего-то. Адреса подруг и родных, например. Потом я отправлю с вами аврора осмотреть её комнату и взять колдографии. Прошу вас.

— Я на вас буду жаловаться! — предупредила она, всё же садясь и неохотно беря в руки перо. — Имейте в виду!

— Я вам дам образец жалобы, — понимающе пообещал Лестрейндж, тут же извлекая оный из воздуха и кладя рядом с образцом заявления. — Вот, прошу. На имя главного аврора Гавейна Робардса.