Рыбья кровь (джен)

Корабельная сирена взвыла, как трубы Страшного суда, и Килька едва не скатился со своей койки. Он страшно перепугался, когда вой вырвал его из тягучих кошмаров. И лишь радостная толкотня в кубрике, наконец, подсказала ему — рыба! Сбор на промысловой палубе для всей команды!

Сердце колотилось радостным боем: неужели повезло?! Осталось только удачно затралить... Он сам не помнил, как оделся и выскочил на ют вместе с остальной командой.

Тралмейстер Даган сипло орал в матюгальник:

— Отдать трал! Ровней трави, правый! Ровней, сказал!!! Ваер сейчас затрещит!.. Да чтоб вас черти драли!

Лебёдочники старались, сосредоточенно синхронизировались. Ваера гудели натянутой струной. Траловые доски постепенно раскрывались по мере того, как тяжёлый трал соскальзывал в воду за кормой и расправлялся. В рацию неслись команды в рубку: ровнее курс держи, быстрее, медленнее, давай по малой... Кильку гоняли по всей палубе. У него не было своего чёткого места — у всех на подхвате. Лишнее убрать, нужное подтащить, за стропами следить. За всеми командами на палубе — следить три раза!

— Килька!!! — Грегори подпрыгнул. — Брысь от лебедки!

Грегори зазевался и слишком близко подошёл к опасной зоне. Самая сложная для него часть работы начнётся, когда трал поднимут.

«Нордрики» шёл не слишком быстро, и пеллагический трал расправлялся в воде, захватывая резвящийся в воде косяк. Килька на секунду глянул за борт — он столько рыбы ещё никогда не видел! Даже бывалые моряки присвистывали. Это был не просто большой косяк, это было целое рыбье переселение народов! И вода от алых спин будто кипела кровью. Грегори протёр глаза и сам себе не веря вытащил из памяти название: блодвар! Господь Всемогущий, да это же блодвар! Килька, вдруг задохнувшись восторгом, вцепился в борт, позабыв про всё на свете. Блодвар встречался так редко — вот зачем капитан так упорно хранил молчание и прокладывал курс! Ну даёт Компас!.. Они теперь богачи, даже если вытащат мало.

— Стоп лебёдка!

Грегори обернулся и напряжённо уставился на ваера, которые медленно сходились по мере движения траулера — мешок заполнялся рыбой. Все ближе и ближе...

— Вытягивай!

Лебёдки снова запели дуэтом в унисон. Грегори смотрел на ваерщиков — они работали так синхронно, что казалось будто это один человек. Если он не оплошает, сможет так же через пару-тройку лет. Наверное. Главное не хлопать ушами.

Между тем сетчатый мешок показался над бортом.

Его сноровисто прицепили по команде и тралмейстер крикнул:

— Мешок вира на борт!

Кто-то рядом с придыханием протянул:

— Блодвар!.. Это же блодвар!..

И слово понеслось ветерком от матроса к матросу.

А потом, когда полный трал благополучно завис над промысловой палубой, общий крик восторга вдруг грянул над водой, распугивая жаждавших поживиться альбатросов. Команда хлопала и скандировала:

— Ком-пас! Ком-пас! Ком-пас!..

Грегори оценил мешок и прикинул: в ближайшие часов двадцать-тридцать спать придётся урывками. Ну и пусть! Зато улов — всем уловам улов. В сети билась красноспинная крупная рыба, легенда всех рыбаков на всех континентах, овеянная сказаниями и присказками. Отец рассказывал Кильке, что раньше её запрещено было ловить — она считалась рыбой шаманов и колдунов. Её подавали только на столы королям и императорам. Да и сейчас мало что поменялось — не у каждого хватит денег на блодвар, но Грегори не сомневался, что им всем перепадет по несколько хвостов из улова. Компас никогда не жмотился для своих.

Куток развязали и рыба, пахнущая ещё солью, морем и какой-то не рыбной свежестью, хлынула на палубу и в трюм через специальный сток в накопительный танкер. Килька и другие уже стояли наготове со швабрами, чтоб сгонять просыпавшуюся мимо рыбу к жёлобу.

Грегори не сразу понял, почему на палубе закричали, и матросы бросились врассыпную. Он зазевался, отпустил борт, за который держался, и едва не хлопнулся на зад, когда палубу качнуло хорошей волной... А потом среди переплетения траловой сети увидел...

Он и сам не знал, что он увидел. Огромный хвост прежде всего. А потом ещё бледные, почти прозрачные руки — человеческие... Утопленник? Но руки медленно и с какой-то ужасающей настойчивостью скребли палубу. Краска скрипела под длинными... когтями. Как мел скрипит по доске — со звуком, от которого сводит зубы. Откуда в сети из моря человек?.. Откуда б ему там взяться? Килька лихорадочно думал и не находил ответа. Все замерло, только и было слышно, что мерзкий скрип.

Кто-то из матросов медленно, как во сне, протянул тралмейстеру подобранный багор. Даган взял его, но подойти не решался долго — хвост, мощный и длинный, судорожно хлопал и перекатывался по палубе буквально рядом. Наконец, тралмейстер подкрался и ткнул острым концом в эту бледную упорно желающую жить руку.

Существо в сетях дёрнулось, и Килька внезапно осознал, что огромный хвост и бледные руки — это части одного тела. Единого тела. Он хотел заорать, но горло свело.

Кто-то справа вдруг сипло шепнул:

— Шелки...

Это был Чёрный. Ваерщик. Он крестился, глядя на тварь в сетке. Почему-то левой рукой. Правая до сих пор крепко до белых костяшек держалась за управление лебёдкой.

Слово пронзило Грегори, будто тем багром: шелки! Это же из сказок... Получеловек-полурыба. С невероятным облегчением Килька понял, наконец, что ему снится кошмар. Он зажмурился. Перед глазами поплыли цветные круги на чёрном фоне.

По палубе загрохотали шаги, Грегори открыл глаза. Ничего не поменялось. Мимо пролетел по проходу капитан и рявкнул:

— Да вы с ума посходили, что ли, ок...

Он поперхнулся посреди слова и тоже резко замолчал. Траулер шёл с малой скоростью, шумела вода за кормой, гудел мотор, но всего этого не существовало. Существовал только мерзкий скрип когтей по палубе и теперь добавились влажные шлепки хвоста по металлическому настилу. Остатки блодвара, не попавшие в сток, раскатились по всей палубе и теперь тоже бились, рождая шорох, от которого у Кильки волосы на загривке становились дыбом. Он вдруг остро осознал, что за бортом на много миль — сплошная вода. Единственный островок спасения — тонкая скорлупка металлических днища и бортов. И скорлупка-то у них уже старая...

— Так. Рыбу — в шкерочную, — резко приказал капитан. — Этого... эту... это... добейте и выньте из трала.

— Может, это... в воду его, капитан? — нерешительно предложил Даган.

— Вместе с тралом? Больно дорого. И нам некогда ставить другую снасть, теряем время.

— Я к этой твари близко не подойду!.. — тихо произнёс Кенджи рядом с Килькой, и Грегори медленно повернул голову. Обычно смуглый, Кенджи теперь казался серым, будто потускневшим.

Кайса резко выдохнул, и так же резко вырвал багор из руки тралмейстера:

— Ну раз никто не может, я смогу.

Он вскинул багор к плечу, сделал два шага к тралу и чуть прицелился, будто древний копьеносец.

Тварь в трале подняла тяжёлую голову. Внезапно огромный хвост плеснул мощной тугой волной, капитан резво отпрыгнул и свалился на руки тралмейстеру, стоявшему ближе всех. Матросы шарахнулись врассыпную, подавшись к бортам. Тварь била хвостом беспорядочно, не целясь, будто в припадке отчаяния или ярости. Лебёдочник из тех, что стоял дальше от Кильки, внезапно подхватил другой багор и ловко пришпилил тонкую часть хвоста к палубе. Из трала раздался чудовищный клёкот-вой, от которого вздрогнул, кажется, не только весь «Нордрики», но даже вода за бортом. А потом навстречу движению Кайсы таким характерным узнаваемым, совершенно человеческим жестом вскинулась рука — ладонью вперёд.

Килька, зажавший ладонями уши на крике, вдруг вскочил. Он не думал. Ему просто показалось, что это какая-то чудовищная ошибка и в сети запутался человек. Они что-то путают и хвост от другой твари! Черт его знает, откуда взяться человеку в толще воды.

Капитан едва успел отдёрнуть багор, а то быть бы Кильке шпротой на шпажке — он едва успел это осознать.

— Охренел?!

— А ну, отойди!

Крик Кайсы и Дагана слились в один. Грегори втянул голову в плечи.

— Подождите!.. Это какая-то ошибка!.. Это же человек... — закончил он шёпотом.

— Какой это тебе человек?! Отойди к черту!

Кайсу трясло. Грегори только теперь заметил, что у обыкновенно невозмутимого капитана подрагивают руки.

— Не надо! Пожалуйста!

Одновременно с криком Грегори дёрнулся мощный хвост, багор ваерщика отлетел, звонко ударил в борт и пропал в воде. Кильку сбило с ног будто бревном. И если б он не укатился сразу, могло ещё и накрыть сверху — тем же бревном с размаху.

Части того, что происходило дальше, он не видел, но слышал крики:

— Давай, тащи трал! Сюда тяни!

— Гони его к слипу ⁽¹⁾! В воду!

— Сюда давай! Багром коли!

Кто-то крикнул, потом ещё кто-то. Хвост бил вслепую, но тесная палуба не такого уж большого траулера позволяла попадать почти кучно. Внезапно раздался грохот, мат и — всё стихло, кроме моря и мотора.

Килька осмелился приоткрыть один глаз. Он лежал, прижавшись спиной к фальшборту и намертво вцепившись руками во что придётся. Ему теперь хорошо было видно перепутавшийся трал и как огромный рыбий хвост переходит в бледную кожу где-то в районе подвздошных костей. У «человека» на животе не было пупка. Мышцы пресса были, а пупка — нет. Это почему-то быстрее всего прочего убедило Кильку в том, что перед ним и правда шелки. Или что-то похожее. Шелки больше не двигался.

— Хорошо ты его, Чёрный...

Чёрный стоял, такой же бледный, как Кенджи, в руке у него болтался палубный огнетушитель. Он преувеличенно осторожно вернул его в стойку, а потом присел и принялся распутывать сеть. Руки у него тоже дрожали. Остальная команда стояла в нерешительности, пока капитан не прикрикнул:

— Ну-ка вместе! Быстро!

Килька приподнялся, ощупывая себя — кости, вроде были целы.

— Малой, ты как? — над ним склонился Даган, помогая подняться.

— Нормально, вроде...

— Не зашибло?

Килька помотал головой. Попробовал встать. Получилось, если не считать дрожащих рук-ног.

Даган кивнул.

— Давай-ка приберись на палубе, чтоб под ногами ничего лишнего не валялось.

Грегори заторможено кивнул, не в силах оторвать глаз от теперь мёртвого, кажется, шелки.

Кто-то из толпы уточнил:

— Он дохлый? Точно?

— Кажется...

Моряки во главе с капитаном, переворачивая тяжёлое тело, то и дело отпрыгивали или хватали сеть быстрыми резкими движениями. Такими же движениями мать скидывала готовые оладьи с раскалённой сковородки, когда не хотела лезть за лопаткой.

Трал, наконец, вытащили из-под крупной туши, выпутали хвост, и все замерли, окружив раскинувшееся на палубе существо. Не человек, не рыба, не тюлень даже наполовину. На хвосте у него не было чешуи, только плотная, немного шершавая кожа, как у камбалы, почти белая спереди и тёмная до лопаток сзади. К выпуклым мышцам спины жалко лип плавник. Лицо было похоже на человеческое, но такое угловатое, будто на костях не хватало мяса. Рот казался слишком большим, а кожа — такой прозрачной, что из-под тонких век были заметны черные глазные яблоки, два темных пятна... Не лицо, а череп. Вместо ноздрей две аккуратные щёлочки, похожие на жаберные. Настоящие жабры — серовато-розовые — проглядывали под рёбрами сбоку. Кильке показалось, что они едва заметно дрожат. Нет... Всё же показалось.

— Давайте к слипу его...

— Нет, — внезапно остановил команду капитан. — Давайте-ка его в палубный рундук. Временно. Отвезём на Большую землю.

Сарыч, держащий край вытянутого из-под тела трала, отрицательно покачал головой:

— Его лучше выкинуть, капитан. Пусть море заберёт его обратно, так правильно.

Воцарилась тишина. Кайса тяжело зыркнул на посмевшего открыть рот.

— Вытаскивайте цепи и барахло из рундука, — наконец проговорил он. — Берём его на берег. Всё. Оно мёртвое, нечего устраивать балаган. Освободим место — скинем его в накопитель, чтоб не протух.

Сарыч неодобрительно покачал головой. Он всегда хмурился, всегда кривился, но в этот раз неодобрение у него на лице было сильнее обычного.

Грегори проводил глазами тело, на куске парусины скользнувшее внутрь вместительного палубного рундука, и в груди зашевелилось неприятное чувство. Грохнула тяжёлая крышка. Кто-то заматерился — попало по рукам.

— Грегори, — напротив него остановился капитан. — Ты как? Цел?

Килька кивнул. Он-то цел. Взгляд его невольно снова обратился к рундуку.

Кайса всё понял и вздохнул.

— Послушай, парень, мы не Подводная одиссея. Понимаешь? У меня за спиной команда, которой я жалование должен заплатить, и которую я должен в целости и сохранности доставить на берег. Я не могу себе позволить выбросить целый трал или… — он оборвал себя на полуслове, махнул рукой и пошел в сторону рубки.

Всё Килька понимал. Не дурак. Сын рыбака и сам рыбак. Будет когда-нибудь. Но всё равно гадко. Оно ведь было... разумное. Кошка-собака какая-нибудь — и та так на тебя глянет, когда руку занесёшь, что в разум поверишь. А тут по-настоящему разумное. Как человек. Испугалось, наверное, тоже как человек. Защищалось как могло…

* * *

Кок внизу молча раздавал всем по пятьдесят грамм из личных запасов капитана. Вообще-то на борту траулера был строжайший сухой закон, но иногда, когда удавалось избежать смертельной опасности или при каких-то из ряда вон выходящих ситуациях, капитан разрешал выдать всем по пять капель, как он говорил. Килька от своих отказался. И так было тошно.

На шкерочной палубе при всей её шумности сейчас стояла могильная тишина. Разговаривали только по необходимости. Обычно кое-кто из команды пел за работой, но не в этот раз. Шуршали ножи, трещала рыбья плоть, тушки шлепались в ящики, а люди — молчали.

Рыбу потрошили, наскоро шкерили — благо на блодваре мало чешуи — и отправляли ящиками в морозильные камеры. Пока весь улов не ляжет по камерам, работающая посменно команда не уйдёт из цеха. Это была монотонная, тяжёлая, выматывающая работа. Килька много раз ловил себя на том, что она его гипнотизирует, и в какой-то момент чешуя сливается перед глазами, и он уже не может различить, ошкерена рыба или нет. А кругляк ⁽²⁾ блодвара всё сыпался и сыпался на стол, и уже трудно было различать, где рыбья кровь, где кровавая чешуя, а где просто отсветы от ламп над разделочным столом и красные мухи в глазах...

Объявили десятиминутный перерыв, и Грегори сразу поднялся на открытую палубу — нужна была смена освещения и чистый воздух, не воняющий рыбой и кровью. За спиной оказался рундук, замкнутый на простую железную чеку. Килька покосился на него и отвернулся — ему было стыдно. Как будто он должен был что-то сделать, но не сделал ничего. Смалодушничал.

Рядом остановился один из матросов, Такай, и запалил сигарету. Он беззаботно курил, а Килька вдруг вздрогнул.

— Ты чего?.. — спросил Такай.

— Ты слыхал?..

Такай помотал головой.

Но Грегори отчётливо расслышал стон, медленно повернулся и уставился на рундук.

Крышка на штыре приоткрывалась всего на пару сантиметров, и Килька, приподняв её, опасливо заглянул в щель.

Шелки свернулся в тесном пространстве — смутно белело тело, сверху его придавило своим же хвостом. Бледные руки обхватывали голову такими же бледными пальцами. Килька понял, что Чёрный только оглушил... существо.

— Ну чего там?.. — спросил Сарыч, нарисовавшийся в дверях. — Чего телитесь? Вниз идите, сачки.

— Он живой, — Грегори уронил крышку обратно и беспомощно посмотрел на товарищей, как будто они могли подсказать ему, как поступить правильно, чтобы не грызла совесть и не пугала необходимость принять решение.

— Проклятье! Чёрный, надо было сильнее бить!.. — Кенджи, подошедший к ним следом за Сарычем, с досадой закатил глаза.

— Да вы просто не заглядывайте туда, и оно само там сдохнет, — в конце концов дал совет кто-то из-за спин остальной команды, подтянувшейся к трапу вниз. Все с опаской смотрели на рундук. Кильку передёрнуло.

Сарыч сердито махнул рукой:

— Доложить капитану надо, пусть он решение и принимает. А вообще, хорошо было его сразу в воду кидать, и проблем бы не было...

— А задним умом, Сарыч, все сильны.

— А я на палубе предлагал, передним, да не захотели...

Рассерженный нервный гомон удалялся от рундука. Грегори смотрел на стальной сваренный ящик, не отрываясь, и сам не замечал, что дышит слишком часто.

* * *

Из-за шелки вахты и смены отменились и спутались.

Капитан, старпом, старший тралмейстер и совершенно злющий главный механик Пресс закрылись в кают-компании на совещание, выгнав даже кока. Из-за двери напряжённо собравшейся вокруг команде было слышно, как они то говорят тихо — слов не разобрать, то вдруг начинают ожесточённо орать, перебивая друг друга.

Кенджи стоял ближе всех и все смотрели на него:

— Ну?

— Спорят. Даган говорит, надо выкинуть тварь в воду.

— Сам пусть его и тащит! Я к этой тварине не подойду, пока она живая.

— Тише!..

Кенджи снова наклонился к двери:

— Капитан настаивает, что надо везти на Большую землю. А старпом говорит, что все равно сдохнет по пути, так что можно ещё тралить.

— Зачем это на Большую землю тащить, я не пойму? Компас рехнулся?!

— Чего это рехнулся? Ты знаешь, какие бабки за него отвалят учёные?

— За живого.

— За мёртвого тоже отвалят.

— Да заткнитесь вы! — рявкнул Кенджи. — Не слышу...

Кто-то ещё гундел рядом:

— Удушится сама и проблем ни у кого не будет.

Сарыч буркнул:

— А надо бы его в воду скинуть, пока живой, я вам говорю. Он-то в океане не один, надо думать.

Тишина, наступившая за этими словами, всех заставила обернуться на Сарыча. В кают-компании по-прежнему ожесточённо спорили. Но теперь даже Кенджи выпрямился.

Такай покачал головой:

— Тогда точно мёртвого надо кидать. Живой-то пожалуется.

Эта пауза была ещё дольше. Многие отводили глаза. Сарыч подытожил:

— Надо капитану сказать.

Кенджи снова склонился к двери.

Грегори стоял в самом хвосте столпившихся перед кают-компанией матросов, и когда он отошёл, никто не заметил.

Он медленно вернулся на ют, не встретив ни души, — вся команда ждала решения капитана под дверями кают-компании. Пожалуй, только второй механик был на своём рабочем месте да вахтенный в рубке. Но вахтенному не видно рундук, если не греметь им слишком. Грегори рискнул его приоткрыть, готовый в любой момент уронить тяжёлую крышку обратно.

Шелки тяжело дышал с присвистом. Жабры трепетали судорожно и неровно и — нет, не показалось — из них сочилась кровь. Худые руки обхватывали тело, которое он с трудом чуть вытащил из-под своего же хвоста.

Килька тихо опустил крышку и замер у стены. Стукнул затылком, чтоб в глазах заискрило. Хотелось проораться, да толку-то? Почему он? Ему больше всех надо? Он ведь понял, о чем говорил капитан. Очень хорошо понял. Любая необычная ситуация — это большая опасность для команды корабля, затерянного на просторах Великой воды, как говорили их предки...

Тишина была оглушительной, потому Килька слышал и дыхание за стенкой ящика, и звук...

Звук... Сначала Грегори не выделил его из остальных: мало ли, может, двигатель дурит. Но спустя несколько минут до него дошло: шелки! Этот высокий на грани слышимости свист шёл из рундука.

Килька вдруг сорвался с места и метнулся на промысловую палубу. Шланг он вытянул за минуту — он был богом шлангов этого траулера, над чем можно было только грустно посмеяться. Открыл крышку рундука, почти не боясь, и во вздрогнувшее тело ударила струя забортной воды. Сначала шелки просто лежал, а потом тяжело заворочался, подставляя, как мог, бока под струю. Ларь начал заполняться водой. Тварь шевельнулась чуть активнее, стараясь погрузиться под низкую воду. Килька боялся, что он снова пустит свой мощный хвост в дело, а там и до когтей с зубами дойдёт, но, похоже, шелки был слишком слаб.

Когда вода поднялась до половины, Килька завинтил кран и снова рискнул заглянуть через край ларя. Шелки лежал на дне, выставив на воздух хвост. Мелкие пузырьки поднимались от жабер. Звук прекратился, но теперь шелки смотрел на него совершенно черными глазами и рот его, полный острых зубов, открывался, будто он пел.

Грегори понятия не имел, что дальше. Рундук пришлось закрыть. В груди бухало, будто он пробежал морскую милю с полной отдачей.

Когда он вернулся, капитан как раз объявил: они идут на Большую землю, к ближайшему порту. Коли тварь сдохнет, так тому и быть, они ничего не могут сделать.

Килька прекрасно знал, что капитану уже сказали, что «тварь» долго не протянет. Впервые в жизни Грегори не хотелось получить за работу побольше денег — деньги не стоили того.

* * *

Килька всегда думал, что иногда лучше сделать — и получить, чем не сделать — и пожалеть. Эта нехитрая мудрость не раз его выручала, и к разгонам он относился философски. Но сам про воду в рундуке не сказал ни слова. Знал, что это называется смотреть не в одну сторону с командой. Пусть негласно, пусть не было такого приказа, но он пошёл против воли капитана.

— Оно же на помощь зовёт, вы разве не слышите? — доказывал он.

— Да оно молчит как рыба об лёд!

— Так рыба и есть, — гоготнул кто-то за плечом, укладываясь спать.

Их смена кончилась, на отдых у них есть часа четыре, потом снова надо будет встать и пойти в цех — пока весь улов в виде потрошеных тушек не уложат по ящикам в морозильные камеры. Тралить они больше не стали. Десятка тонн блодвара, которые они взяли, хватит всем с головой, даже самым жадным.

Грегори прислушался, поморщился. Мелкий брат говорил ему, что взрослые не слышат некоторых звуков, особенно высоких. Что-то там с необратимыми возрастными изменениями. Может, потому и не слышит никто этот въедающийся в уши плач? Килька никак не мог от него избавиться. Казалось или шелки правда продолжал звать?

Перед тем как улечься, Килька снова поднялся на ют. Здесь были слышны только волны и ветер, поднявшийся к ночи. Пустошь океана больше не была пустошью. Килька поёжился — в этих широтах погода менялась часто и внезапно. Подумаешь, волнение, которое ничего не предвещало и которого не было на дневных метеосводках с берега... Но ему снова было не по себе.

Он думал, не сомкнёт глаз, но уснул почти сразу.

А проснулся от толчка, что скинул его с койки, будто «Нордрики» на полном ходу налетел на мель.

* * *

Грегори плохо помнил, что было потом: вначале ещё да, а дальше — только урывками. После первого толчка был ещё один, от которого он откатился кому-то под ноги, кто-то полетел через него с громкой руганью. Килька тогда отключился, на секунду. На ноги его поднял Сарыч. «Нордрики» мотало, и то и дело в борт их что-то упорно таранило, от чего вздрагивала даже палуба под ногами.

— Вставай, Килька, вставай! — буркнул он, поднимая Грегори на ноги одной рукой — второй он по привычке всех моряков крепко держался за стойку шконки. — Бедовый ты, пацан, нет в тебе рыбьей крови, не рыбак ты.

Килька поднялся и сам не понимая, зачем, пополз по поручням до трапа на мидль.

Ветер наверху рвал волосы с головы. Сарыч пытался остановить его, орал, что нельзя. Грегори не слушал. Уже на палубе он увидел, что «Нордрики» идёт лагом к штормовой волне. А в воде по-прежнему кипело. Килька сощурился, пытаясь сквозь темноту и ливень разглядеть. На секунду показалось, что в чёрном беснующемся полотне резвятся огромные змеи. Килька смахнул воду с лица, но всё уже исчезло. Только вода, что сама плясала как безумное животное. Держась за планширь, он пополз к рундуку — его сбивало с ног, и палуба была скользкой от воды, но он двигался по полшага, по четверти. Или сейчас, или он не сделает этого никогда. Не хватит духу пойти против капитана и команды в открытую. Вот только так, когда на борту все заняты другим. Впрочем, судя по тому, что они так опасно развернулись к штормовой волне боком, что-то идёт не по плану.

Судно мотало — судя по всему, заклинило винты. Грегори не чувствовал привычной ровной вибрации. Траулер дрожал, взбрыкивал под ногами, как живой, но двигатель стоял. Через борт перехлёстывалась вода, и они то взлетали вверх, как на качелях, то падали вниз с такой скоростью, что под ложечкой образовывалась пустота и пропадало дыхание. Килька с ужасом понял, что любой из движущихся на них валов может запросто перевернуть «Нордрики».

Грегори схватился за рундук, а второй рукой — за чеку. Мокрый штырь не особенно-то лез из петель. Когда на него напоролся Такай, Грегори не видел. Только внезапно осознал, что борется с кем-то, кто пытается не дать ему вытащить чеку.

Что было потом, он и не знал. То ли сам как-то удачно дёрнулся, то ли Такая оторвало от него очередной мощной волной. Как бы то ни было, Такай просто исчез, перестав давить на спину своим весом. Килька открыл рундук и почти не думая сунул туда руку открытой ладонью вверх.

Сначала холодная мокрая рука ухватила его за запястье, сжимая с силой, от которой у Кильки затрещали кости. Потом тяжёлое и тоже холодное тело обрушилось на него, когда он перевалил его через борт. А потом и тело исчезло, будто растворившись в воде. Следующей волной Кильку, держащегося за рундук неверными закоченевшими пальцами, выбросило далеко за планширь. Это он помнил уже плохо — только чувство полёта, как во сне, и какое-то испуганное облегчение. Всё.

Он вынырнул, потом его накрыло волной, закрутило, он наглотался воды, но снова всплыл. Один раз вдалеке в зарнице он видел голову Такая — так ему показалось. Но потом вода вокруг вскипела, волна скрыла от него всё, а в следующий миг Килька увидел только исчезающий в ливне и темноте борт «Нордрики», который удалялся от него.

Килька то погружался в воду, то начинал отчаянно барахтаться, но силы были не равны — вода делала его руки и ноги тяжёлыми, будто он обвесился гирями. Грегори постарался лечь на спину, но его то и дело заливало и тащило на глубину. Боролся он, скорее, инстинктивно.

Вспышки памяти приходили картинками — не словами. Шелки. Кайса. Гарпун. Надо было отойти в сторону. Не надо было лить воду. Сдохла бы тварь тихо и дело с концом.

В какое-то мгновение слабость немного отступила, и Грегори понял, что он совершенно заледенел и обессилел. И только тогда осознал, что над океаном разливалась холодная, беззвёздная ночь. Не было ни шторма, ни буйства стихии — вода успокоилась, будто ничего не случилось, и лишь покачивала его на высоких, но плавных волнах. Куда ни кинь взгляд — на горизонте не было никакого траулера.

Грегори потом ещё думал о какой-то ерунде, о суевериях и отце, которого, наверное, скоро увидит, а потом позволил себе расслабиться и закрыл глаза. Он жутко устал и хотел спать. Вода в последний раз сомкнулась над головой холодным черным одеялом.

* * *

Кайса, завернувшись в колючее покрывало, сидел на палубе совершенно потерянный. Кок почти силой вручил ему кружку чая настолько крепкого, что вязало язык. В чае явно было что-то покрепче заварки и сахара. Капитан никак не мог охватить произошедшего. Все это было до того дико, до того странно и слишком огромно, что он никак не мог в это поверить. В голове сидела только одна мысль, парализовавшая все остальные: так не бывает, так просто не может быть. Словно весь его череп был наполнен ватой, сквозь которую только это и было слышно — не бывает.

Он понял, что дело плохо, когда приборы начали дурить. Компас — его тёзка — взбесился, и стрелка нарезала круг за кругом, не останавливаясь. Радар показывал совершенно фантастическую ерунду, а по экранам сонара и эхолота шли сплошные помехи. «Нордрики» фактически ослеп и оглох — рация не работала, и бортовой спутник для контроля судов то ли работал, то ли нет. Кайса отнюдь не был в этом уверен. Он тогда ещё не решался нажать на кнопку SOS. Но когда море вскипело вокруг них огромным пятном, при абсолютно чистом небе и слабом ветре, он её все-таки нажал. Черт его знает, услышали их тогда или позже. Красная аварийная подсветка на мостике действовала ему на нервы.

А потом из-под воды что-то ударило прямо по рулевой части. Они мгновенно потеряли ход и управление. Машинное в истерике передавало сигналы о заклинивших винтах и течи.

Дальнейшее слилось в сплошной хаос и ужас, как на картинах с эпическими трагедиями. Кайса не мог понять, что творится, он выкрикивал команды в старый добрый матюгальник — единственное, что работало безотказно. Но слышал ли его кто-то, делал ли что-то — он уже не мог отследить. Всё потонуло. А потом вдруг успокоилось так же резко как началось. Только что обзорные стекла рубки заливало потоками воды сверху и снизу, а тут вдруг — упало десяток крупных редких капель и наступила тишина. Только шипела и ревела успокаивающаяся вода.

Это уже потом, занимаясь ремонтом и осматривая повреждения, выяснили, что на борту не досчитались Грегори Сьёрда и Такая Малаки. И шелки.

По исчезнувшей чеке, которую никакой шторм не мог выбить из ушек рундука, было понятно абсолютно всем, что её вынули сознательно. А Сарыч подтвердил, что малец рвался наверх, в самый шторм, как одержимый.

Про Такая ничего не знали — была его вахта и он работал по штормовому расписанию. Может быть, ударился и улетел за борт. Во время шторма могло случиться всё, что угодно.

Не сговариваясь, команда, погруженная в мрачные размышления, не собиралась говорить береговой инспекции ни слова про тварь. Про шелки. Доказательства уплыли в океан, а мутные снимки, которые кто-то успел сделать на телефон с плохонькой камерой, ничего не доказывали. Шелки осложнял им жизнь даже теперь, когда исчез.

Кайсу на берегу ждали разбирательства и угроза лишения лицензии, и команда, как семья и самые верные родственные души, молчаливо сплотилась вокруг капитана в беде, объединённая общей печалью.

Вокруг снова была абсолютно мёртвая, пустая вода. Ласковая, как ленивая кошка. Старпом проложил курс домой. Смена спустилась в цех.

* * *

Что-то так сильно давило на грудь и мешало в горле, что тянуло откашляться.

Грегори так и сделал, а изо рта почему-то пошла горько-солёная вода. Килька с клёкотом в горле втянул воздух и снова зашёлся в кашле, выплёвывая и выплёвывая — до рвоты. Кто-то держал его со спины, крепко сжимая ребра. Голова Кильки без сил упала на подставленное плечо, и сквозь пелену слез и воды он увидел серое хмурое небо, такое серое, что не понять: утро, день, вечер? Килька дышал. Первое, что он осознал в полной мере: «Я живой!» Детский восторг охватил его всего, но кроме как улыбкой выразить его он не мог. Руки и ноги были совершенно чужими. И лишь потом пришёл вопрос: кто же его вытащил? Кто держит? Неужели «Нордрики» вернулся и подобрал его? Или это какое-то другое судно пришло на помощь? Килька хотел повернуть голову, чтоб посмотреть на спасителя, но лоб ему прижала холодная рука, и Грегори послушно обмяк. Глядя на воду, он понял, что они плывут, довольно быстро и без обычных всплесков и рывков гребущего одной рукой человека. А потом его развернули и уложили грудью на непонятно откуда взявшийся крупный кусок старого пенопласта. Килька инстинктивно обхватил его руками и кое-как развернулся будто неповоротливый поплавок — хотел посмотреть на того, кто его тащил.

Наполовину погрузив лицо в воду, на него настороженно смотрел шелки. Тот самый — Килька сразу понял это по ране на голове, которая теперь розовела, промытая океанской водой. Испуга у Грегори почему-то не было. Только онемевшее глухое удивление. В горле пересохло, возможно, из-за того, что он наглотался воды. Шелки чуть поднялся и загрёб перед собой руками, изображая плывущего. Грегори помотал головой: он не сможет плыть. Шелки снова загрёб руками, показал направление и растопырил два пальца, между которыми натянулась почти прозрачная перепонка. Два? Два — чего? Два дня? Два часа? Что он хочет сказать?.. Почему он вообще здесь?.. Где Такай?

Рядом с шелки вдруг вынырнул ещё один. А потом ещё и ещё. Килька заозирался, задёргался, пытаясь развернуть свой поплавок в другую сторону, но увидел только все новые и новые головы, бесшумно появляющиеся над водой.

Кто-то вдруг резко нырнул в его сторону — поверхность воды вспучилась волной. Шелки — «его» шелки — вдруг встал наперерез, повернувшись к Грегори спиной. То и дело кто-то нырял, подплывал ближе, удалялся. Грегори крутился, а шелки странно двигались, будто танцевали в воде, то исчезали внизу, то вновь появлялись на поверхности. И Килька вдруг понял — они говорят! Спорят! И предметом спора является, кажется, он. «Его» шелки описал круг в воде, словно разгоняя всех спорщиков, стягивавшихся все ближе и ближе, и снова толкнул Кильку в сторону, куда показывал. Грегори сглотнул, перевалился кое-как немного вперёд на своём плавсредстве и неуклюже погреб. Шелки пристроился рядом, словно нянька, ведущая старика, и поправляя его курс, заставлял забирать то левее, то правее. По мере того, как он двигался, прочие шелки неохотно уходили с их пути. А когда они миновали их строй, Килька ощутил, как его мягко подталкивают в спину. А потом подхватывают за шкирку, и непреодолимая сила влечёт его вперёд.

Шелки отпустил его через двадцать или тридцать минут — по субъективным ощущениям, потому что часов у Кильки не оказалось. Видимо, расстегнулись и соскользнули, когда он упал за борт. Жалко. Это были старые отцовские часы. Шелки снова показал ему направление, а потом, чертя пальцем его курс по воде, второй рукой изобразил что-то вроде лодки и то, как предполагаемый курс Кильки пересекается с лодкой. И снова два пальца.

Килька кивнул. Он почти ничего не понял, только то, что нужно плыть. У него не было сил, он страшно устал и замёрз, но очнувшись после нелепой попытки сдаться без борьбы, вдруг понял, что очень хочет жить, хочет снова на берег — увидеть мать и мелкого Лукаса. Ходить на траулере и жарить мидий. Он медленно погреб, с каждым движением преодолевая слабость и бессилие. Может, два — это две морских мили? Или два часа? Два часа было бы лучше, потому что две морских мили ему в жизни не преодолеть.

На закате Грегори подобрали другие рыбаки, возвращавшиеся из рейса и слышавшие сигнал бедствия. К тому моменту Килька был без сознания и спасения своего не помнил. Ему сказали, что кусок пенопласта из его сведённых рук пришлось выламывать.

Очнулся он в больнице на Большой земле, а домой вернулся только через несколько недель, когда немного окреп. Он никому не мог объяснить, как оказался так далеко от того места где вывалился за борт. То, что на него, совершенно одинокого, наткнулся сейнер, было чудом. Ему все говорили, что день рождения он должен праздновать два раза в году, и без конца, по кругу, донимали хитрыми допросами то психологи, то инспекторы.

Про шелки Килька не сказал ни единой живой душе. Только про шторм. И проблемы с памятью.

---

1) часть палубы на корме, которая спускается наклонно в воду, для затаскивания трала

Вернуться к тексту

2) непотрошеная рыба

Вернуться к тексту