Рыбья кровь (джен)

Родной порт встретил его тишиной. У причала ждала бледная, кутающаяся в старую куртку мать. Не в их породу долговязый Лукас ошивался рядом, сшибая носками ботинок водоросли с причала. Мать была рада его видеть и без конца трогала то за руку, то гладила по голове, как ребёнка, то поправляла на нем одежду с чужого плеча.

А вот остальные встреченные по дороге знакомые и полузнакомые отворачивались, переходили на другую сторону или вообще исчезали в ближайшей открытой двери магазина или кафе.

— Ма, — наконец спросил он, когда они шли к дому. — Мне в больнице почти ничего не рассказывали, расскажи ты. Что было? Я знаю, что «Нордрики» вернулся в порт потрёпанным и в сопровождении патруля, больше ничего.

Мать вздохнула. Пауза затягивалась. Они шли всё дальше и дальше, пока Грегори не остановился посреди улицы как вкопанный. Он терпеть не мог эту ее привычку промолчать о неприятном ей.

— Если ты мне не расскажешь, клянусь, из дома съеду. Давно собирался жить отдельно.

Магда Сьёрд тоже остановилась, дала ключ от дома младшему сыну и спровадила его, как он ни желал тоже послушать.

— Меня тоже, знаешь, не особенно посвящали. Больше слухи знаю. Кайсу, вроде как, лицензии не лишат — смогли доказать, что была какая-то погодная аномалия, из-за которой вы сбились с курса и налетели на мель. Во время шторма ты и ещё один член команды пропали. Инспекция мотает нервы на счёт гибели Такая по причине недостаточной безопасности на борту... — она помолчала. — Когда про тебя сказали, я...

Магда запнулась, больше не сказала ничего и пошла к дому.

Грегори почувствовал себя виноватым. Он прекрасно помнил, что чувствовал, когда узнал, что отец больше не вернётся домой. Он догнал мать и задал ещё один вопрос:

— Что про меня говорят?

— Это ты знаешь что, у Осгара спроси. Он приходил, сказал, что контракт с тобой расторгает, даже если сможет оснастить новое судно к путине. — Магда резко остановилась: — Что ты натворил, сынок? Что сделал? Как ты вообще оказался так далеко от «Нордрики»? И что случилось на судне на самом деле — это я должна спросить тебя. Кайса молчит, все молчат. Все эти россказни про погоду — глупости. Я давно на свете живу: Кайса что-то недоговаривает или врёт, и все это видят, но всех устраивает. Даже инспекция, похоже, ничего не будет предпринимать — ничего нельзя доказать.

Грегори против воли горько рассмеялся: врёт Кайса или нет, а Килька сам не знал, что действительно случилось той ночью. Знал только свою непосредственную вину. Мель? Ну это вряд ли, но что тогда произошло?

— Ничего я не делал. А если делал, то не знаю, в чем виноват. Я делал, как отец учил: поступал, как совесть велит.

Магда тяжело вздохнула, остановилась и закрыла лицо руками, будто собиралась плакать.

— Ма!.. — Грегори подошёл и неловко попытался её обнять. — Ну ма! Перестань, пожалуйста.

Магда отняла руки, и Грегори вдруг отчётливо увидел, какими глубокими стали морщины у неё на лице, будто она враз постарела.

— Отец всю голову тебе задурил… Идеалист несчастный…

— Не говори так!

— А кто тебе правду скажет, кроме меня? — напустилась она на него. — Поступать по совести — это прекрасное дело. Счастлив тот человек, который в ладу со своей совестью, и она его не тревожит. Но жизнь сложная, Грегори, иногда приходится чем-то жертвовать и поступаться, чтобы не оказаться изгоем без работы. Поговори с Кайсой. Пока вы с ним не решите свои разногласия, никто — слышишь, никто! — не позволит тебе даже близко к траулеру подойти, даже ящики разгружать. Он должен изменить своё отношение. А что там между вами случилось, только вы и знаете.

Грегори изнутри закусывал щеку, чтобы не сорваться. Да, он понимал, о чем говорит мать: если он не получит хоть какую-нибудь работу, ей одной не прокормить три рта. А судя по отношению, то, что он пошёл вразрез с приказом капитана и с тем, что было безопаснее для команды, уже знали все. Может, не знали, что именно он сделал, но показательное отношение Кайсы решало всё.

Килька не жалел о своем поступке. Так было правильно. И да, он не считал себя виноватым. Изначально виноват был только Кайса.

Мать была права только в одном: с Компасом следовало поговорить.

* * *

Грегори отправился к нему на следующий день.

На стук открыла жена Осгара, бросила на него хмурый взгляд и молча приоткрыла дверь чуть шире, чтобы он мог войти. Смотреть на него она избегала, только махнула кухонным полотенцем в сторону гостиной и буркнула:

— Он там.

Кайса сидел на диванчике у окна и гипнотизировал полупустую бутылку джина. Грегори замер в дверях, не решаясь прервать эту медитацию — во-первых, а во-вторых, потому что никогда раньше не видел Кайсу пьяным. Лицо у того было каким-то землисто-серым, ещё больше посеревшим от щетины.

Капитан поднял на него взгляд, чуть расфокусированный, но достаточно ясный, спустя минуту тяжёлого молчания.

— А, это ты… Проходи. Хотя я не ждал, что ты придёшь.

Судя по спокойной и ровной речи, Кайса был не так уж и пьян. Во всяком случае, Грегори так показалось.

— Почему вы меня выгнали? — спросил Грегори. — Никто не хотел эту тварь на борту, — он назвал так шелки сознательно, — но крайним сделали меня.

Кайса вздохнул, энергично потёр лицо руками, будто умывался, и решительно завинтил бутылку.

— Да не мог я тебя не выгнать. Если б всё только от меня зависело.

— А от кого ещё? — недоуменно пожал плечами Грегори.

— От команды, дружок. — Так Кайса называл его только когда приходил к ним домой в качестве друга его отца. Теперь это «дружок» резануло, как фальшивая нота. — Капитан без команды может командовать разве что калошей и женой. Да и женой не всегда. Сарыч сказал, что ты поднимался на палубу к рундуку. Такай исчез и даже тела не нашли, знаешь? Теперь они все считают, что это ты виноват. Не полез бы в спасателя играть, выплыли бы как-нибудь. Такай ведь видел тебя, похоже?

Килька промолчал. Компас догадался, конечно, правильно. Сложно не сложить два и два. Хотя, кто мешал Такаю вылететь самому? Наверное, многолетний опыт на борту траулера... Да и Килька так нагло врать был не готов.

— Это была случайность, я не выбрасывал Такая за борт.

— Никто так не думает. Но насчёт рундука думают все. И это всё решает. На следующий год я вообще не выйду в море, если ты будешь в команде. Весь порт знает, что Такай погиб из-за тебя. Городок у нас маленький, ничего не скроешь.

Грегори внезапно почувствовал себя глупо, стоя в дверях. Он прошел и сел на диван напротив капитана. Где-то в подреберье заныло, будто собака заскулила, тоненько и тоскливо.

— Ты на отца похож, ты в курсе? Просто копия… — с каким-то сожалением сказал Кайса, бездумно хлопая себя по колену.

На отца Килька был похож не только внешне. Если надо было, он включал и другие таланты, которыми славился отец: упрямство, например.

— Вы мне не рассказывайте про отца, я про него все знаю. Скажите лучше то, чего я не знаю. Что реально случилось на борту? Без той фигни, которую вы инспектору заливаете. И вы, и я, и все знаем про шелки.

Килька хотел услышать, что тогда, в бушующей воде, ему не почудились длинные, быстрые тела, пришедшие на зов погибающего соплеменника.

— А что тебе рассказывать? Ведь это ты в рундук воды налил. Кенджи рассказал, не успел, правда, доложить до шторма. Тварь позвала друзей, они заклинили винты и руль. Когда шторм начался, ты и сам в курсе, что было.

Килька, сидевший напряжённо на самом краешке дивана, вдруг усмехнулся и откинулся на спинку. Наивный идеалист и защитник справедливости не обязательно синоним дурака. Только иногда.

— Ну да, — согласился он, — я ему помог и выпустил, да. А вы отказались рубить снасть, а потом отказались выкинуть его в воду, когда была возможность.

— Я рассчитывал, что он умрёт. Если б ты не налил воды, и умер бы.

— А выкинуть за борт отказались, чтобы не спровоцировать месть стаи или чтобы заработать на нем в институте океанологии на Большой земле?

— Ты, Килька, глупый ещё. Ты не знаешь, что значит вести за собой людей на риск, давать им надежду на прибыль, которая им очень нужна. Не знаешь, что значит кормить семью, ребёнка. Не суди того, в чем не разбираешься. Я своей вины не отрицаю, но и ты виноват не меньше, если не больше.

— Я знаю, как кормить семью, капитан.

— У тебя мать — кормилица, — Кайса презрительно дёрнул губой. — Ты пока ещё не зарабатываешь на кормить. Послушай моего совета, ищи работу в другом месте. На рыбозаводе на твой список не посмотрят — ну напортачил, но ты ученик, какой с тебя спрос. Посудачат и забудут. Или иди вон вглубь архипелага, там всегда нужны работники фермерам. Но на палубе тебе больше не стоять. Я помогу, чем смогу, но пока у меня и самого сложно с деньгами.

Грегори поднялся:

— Не нужна мне ваша помощь, спасибо. Вы мне не капитан, значит, и не вам указывать мне, как жить и что делать. И больше не приходите к нам — мать расстраивается.

Килька ушёл сам, ни с кем не прощался. Впрочем, хозяйка даже в дверях кухни не показалась, чтоб проводить гостя.

Дома мать заплакала, когда Грегори в двух словах сказал, что команда его бойкотировала. О шелки он, конечно, не говорил. Кто в здравом уме в такое поверит? Если он обвинит капитана в опасных решениях — будет его слово против слова Кайсы.

Выскочив из дома, едва только успев нацепить штормовку, Грегори бросился через городок к пустынной отмели и городским пляжам. По осени там было совершенно пусто, конечно. Ему надо было подумать, разобраться в себе. Вины за собой он не чувствовал по-прежнему. Но и очевидное отрицать было нельзя: на него косвенно возложили вину за случившееся с «Нордрики». В груди жгло от того, как хотелось заплакать — несправедливо! Это так несправедливо! Почему, поступая правильно, он платит так, будто совершил преступление? Цена правильных поступков...

Килька долго бежал по мокрому песку, в котором вязли ноги. Он хотел устать до смерти, чтоб ни на какие мысли и обиды не было сил. Упасть и забыть всё. Когда выдохся, плюхнулся на бревно, уже вытертое до блеска десятками задов, и уставился на воду. Ему нравилось ходить на «Нордрики». Нравился промысел. Это было сложно и физически, и морально, но он давно это знал и принял. Просто океан был у него в крови, ещё с отца и деда. Остаться на берегу казалось немыслимым. Даже до того, как отец погиб, Килька знал, что однажды тоже выйдет на большую воду. Он думал, что будет ходить вместе с отцом, но не сбылось. Вот и океан, казалось бы, рядом — только руку протяни, но недоступен. Мать права: если Кайса выгнал его, никому нет дела до того, есть ли за ним реальная вина. Можно попробовать податься в большую промысловую компанию, но вот беда — сначала надо было получить образование. А на образование надо найти денег, которых негде заработать.

Начинало вечереть, становилось зябко. Килька почувствовал, как стылый воздух просачивается в рукава и под воротник. Домой идти не хотелось — дома надо будет принимать решение, брать на себя ответственность за себя, мать, брата... Дома надо будет принять то, что нет в мире никакой справедливости, и что дорога на любой частный траулер архипелага ему закрыта — новости быстро разойдутся, как круги по воде. Нужно будет отказаться от мечты, потому что он пожалел неведомую тварь из океана, внушившую команде траулера смертельный страх.

От воды раздался плеск, не обычный мелодичный плеск волн, а что-то другое. Килька выпрямился и напружинился, готовый драпать в любой момент. Не то чтоб архипелаг кишел браконьерами, но всякое случалось. Однако на фоне ещё чуть светлого неба не виднелось лодок. Снова повторился плеск, и Грегори понял, что кто-то медленно плывёт к берегу. Он сполз с бревна и чуть присел за ним — одинокий пловец пугал его меньше, чем лодка, но в это время вода уже была слишком холодной даже для отчаянных придурков.

Кто бы ни плыл к берегу, он остановился, не выходя на берег, где-то на мелководье. Килька прислушивался — то и дело слышались короткие всплески, выбивающиеся из ритма воды, но никто не шёл на берег. А потом из сгустившейся темноты вылетел какой-то комок и шмякнулся буквально рядом с ним.

Грегори вздрогнул и шарахнулся в тень. Было тихо. Килька отважился рассмотреть, что же такое в него прилетело, и не без труда нашёл ком мокрого песка, полный мелких осколков ракушек. И тут же чуть подальше плюхнулся ещё один. Его убежище обнаружили.

Он опасливо встал и перелез через бревно. До кромки воды было всего несколько метров, лишь у самого края Килька наконец рассмотрел пловца. Над волной лениво взлетел длинный гибкий хвост с плавником. Шелки. Его бледная круглая голова теперь неплохо была видна на фоне совершенно темной воды. Шелки помедлил, чуть приподнялся и протянул ему руку, в которой что-то поблёскивало.

Грегори несколько секунд раздумывал, а потом скинул кроссовки и носки, поддёрнул штанины повыше и ступил в воду. Она показалась ему гораздо холоднее, чем он помнил по своему приключению. Поджимая пальцы, он медленно пошёл вперёд по колкому песку.

— Мои часы!.. — воскликнул Грегори, рассмотрев подношение.

Шелки качнул рукой, будто бросал, и через секунду Килька подхватил тяжёлый браслет. Конечно, они не работали, раз их достали со дна океана. Но какое это имело значение?

Килька сжимал в руке драгоценную память об отце и улыбался впервые за всю эту злополучную историю.

Тем вечером он вернулся домой с ощущением, что все-таки не зря.

Однако, шло время, и это чувство лёгкой совести, как назвала его мать, испарилось. Зато осталась тяжёлая работа на заводе, где денег ему платили совсем мало — он не мог долго стоять на рутинных работах, а на разгрузку на постоянной основе тощего мальчишку не брали. Опасались, что надорвётся. Ещё в конце октября стало понятно, что их ждёт крайне трудная зима. И всю осень Кильку без конца таскали то на допросы, то на осмотры у врачей, то на собеседования с психиатрами.

Килька приходил на берег часто. Он, откровенно говоря, не ждал, что снова увидит шелки — они были квиты. Но однажды тот приплыл, и с тех пор иногда показывался — сидел в воде, повернувшись к берегу спиной. Грегори к нему не подходил, но в душе теплилось странное неназываемое чувство. Когда пришли холода, шелки приплывать перестал.

* * *

В ноябре, когда руки начали трескаться от бесконечной возни с водой и рыбой в цеху, а в океан заходила ледяная шуга из вод северного моря, Килька уже ненавидел шелки. Может, мать была и права, когда говорила, что лёгкая совесть — это одно, а выживание — другое. Он ничего толком не заработал на зиму. Денег не хватало, как в те времена, когда его ещё слишком мелкого школьника работать не брали, и мать надрывалась одна.

В конце всё того же ноября Килька ходил в порт, чтобы попробовать наняться на полставки официантом в забегаловку — сейнеры и траулеры больших флотилий по-прежнему приходили в порт, они не прекращали лов круглый год, так что и посетили в кафе были. Он так торопился, что в дверях налетел на выходящего оттуда мужчину.

— Извините, не увидел... — начал было он, а потом узнал Кенджи.

Тот смотрел на него, прищурив глаза и потирая ушибленное плечо.

— Килька... — протянул он с нехорошей интонацией. — И какого хрена ты в порту забыл? Тебе тут не рады, ты только несчастье приносишь.

Кенджи был в чистой почти новенькой форме, на нашивке Килька разглядел название одного из больших сейнеров, принадлежащих крупным рыбопромысловым компаниям. Вот значит как. Грегори ухмыльнулся. При первых же трудностях Кенджи, который громко кричал о вольной жизни свободного рыбака, переметнулся в большую рыбопромысловую фирму.

Ну, тем лучше. Килька хрустнул пальцами и вдруг резко ткнул кулаком прямо в глаз бывшему соседу по койке — без замаха, но с силой, как отец учил. Кенджир схватился за лицо. На корабль Кенджи вернётся с фингалом не по уставу, но так крысе и надо. С глубоким удовлетворением Килька смотрел на то как Кенджи ощупывает подбитый глаз и сыплет бессмысленными угрозами.

— Это ты всем несчастье приносишь, Кенджи, потому что ты хуже крысы, сбежавшей с тонущего корабля. У крысы хотя бы нет разума, а ты знаешь, что сделал.

Грегори развернулся и ушёл из порта, так и не попав на собеседование, о котором пытался договориться целую неделю.

Домой он пошёл дальней дорогой, через пустынные тропинки вдоль берега. Не хотелось ни с кем пересекаться и в очередной раз замечать то, как его стараются не видеть, и меняют маршрут, стоит только ему показаться в конце улицы.

А дома мать замазывала йодом ссадины на младшем сыне. Выглядел тот так, будто им старательно протирали школьную спортплощадку.

— Что случилось? — вытаращился на них Грегори с нехорошим холодком в груди.

— Лукас подрался с ребятами со школы.

— Почему?

Мать промолчала. Лукас, насупившись сидел на стуле и даже не дёргался, когда Магда прижигала глубокие царапины жгучим йодом.

— Почему? — повторил Грегори настойчивее. — Они тебя обижали, Лукас?

— Нет, — неохотно ответил брат. — Они про тебя говорили. Разное.

Грегори привалился спиной к дверному косяку и сел прямо на пол кухни. Сцепив руки в замок, он смотрел на суетящуюся вокруг младшего сына мать. Магда молчала. Грегори и не хотел, чтобы она что-то говорила. Не в этот раз. Пока она молчала, это было проще принять. Каким бы наивным он ни был, а все же никогда не был дураком.

Он вышел из дома снова, и ноги сами принесли его к пляжам. Стылая ледяная сырость ползла от воды, даже теперь воняло гниющими водорослями. Грегори не стал приближаться к волнам. Он не мог сказать, как пахнет лёд, но почему-то именно лёд на ум и приходил. Кильку потряхивало — от нервов, от холода, от того, что сегодня он так и не поел — некогда было.

Он смотрел на воду, покрытую белыми барашками у самого берега, будто нежной кисеёй. В голове было мутно, горячо и жарко, словно у него поднялась температура. Но на самом деле Кильку душил гнев — на себя, на людей, на Кайсу, на несправедливость. И... И на шелки, да! На шелки, который впервые за долгое время словно галлюцинация всплыл у самого берега, и глянув на него, сел в воде, высунувшись как никогда сильно.

Кильке хотелось расколотить его гладкую как яйцо, не считая плавника и полоски коротки волос, голову. Вместо этого он спустился к самой воде по мелким камешкам и взглянул на шелки повнимательнее. Вся спина у того была расцвечена черными пятнами. На плече красовался уже подживший след от... когтей, кажется. В таких вещах Килька был не слишком силен. В те разы, что он его видел, шелки только сидел на мелководье и смотрел в сторону горизонта, на воду. Вот и теперь он развернулся к океану лицом, подставляя взглядам Грегори раскрашенную спину.

— Так тебя... тоже свои теперь не признают, да? — протянул Килька задумчиво, разглядывая неожиданного гостя. — Против уклада поперли... Два идиота.

Почему-то Грегори только сейчас понял эту странную отрешённость и тоскливый малопонятный взгляд на воду. Может, потому что он приходил сюда делать то же самое — зализывать раны.

Конечно же, шелки никогда не отвечал. Килька сомневался, что он мог. Их речь, если такая есть, лежала где-то за пределами человеческого слуха.

— Ну конечно... Чего б ты ещё сюда припёрся?.. Чего ты привязался ко мне, а?.. — Грегори выдохнул это с едким сарказмом, который разъедал его уже много дней. — Не привязался бы, я бы может...

Килька не договорил, умолк, сам толком не зная, что хотел сказать. А потом со злости ударил по песку ногой, вскидывая в воздух мокрые куски грязи.

Он орал на волны, пока не засаднило горло, а потом долго колотил по ним кулаками. Весь вымок, но не чувствовал холода. Потому, когда заходил в воду, холодно тоже уже не было. Оттолкнулся ногами от песка и поплыл.

Когда его обхватили за пояс сильные руки, он отбивался так, будто от этого зависела его жизнь. Они то и дело уходили на глубину, потом всплывали. Грегори нахлебался воды, потому что орал, как ненормальный.

Шелки вытащил его на мелкую воду и не давал зайти глубже, отталкивая к берегу. Килька орал:

— Вали! Уплывай, тварь! Чего ты пристал?!! Вали от меня! Вали в свою воду! Чтоб ты сдох, тварь!.. Ты всё испортил! Всё испортил!.. Что ты не уплываешь?! Вали, сука!..

Вода на лице была солёной, но это была другая соль. Он сидел на мелководье, перемазанный соплями и слезами, выл и никак не мог остановиться. А потом снова рванул на глубокую воду.

Шелки поймал его снова, обхватил когтистой пятерней голову, сгребая волосы в кулак, и вдруг прижался своим прохладным лбом к его.

Земля, вода, небо, звезды — все завертелось в таком диком круговороте, что Грегори забился и оказался вдруг на свободе, мучительно выплёвывая желчь, которой его рвало. Холодная вода была повсюду, но руками Килька доставал до песка на дне. Он зажмурился, но мир все равно кружился. Даже не видя его, он ощущал, как он вертится с ног на голову и обратно.

На лоб легла холодная мокрая рука, и сразу стало легче.

— Мам... — Грегори произнёс это инстинктивно, и лишь потом понял, чья это была рука. Магды — его матери тут быть никак не могло. Он слабо отмахнулся, его отпустили, и он, преодолевая все ещё накатывающую тошноту, сел. Через пару минут нерешительно приоткрыл глаза. Земля и небо остались на месте, а взгляд на мягкие короткие волны, катящиеся словно мышцы под кожей спортсмена, — сплошная скрытая сила — принёс новый приступ тошноты. Грегори уставился на неподвижные звезды и сам прижал к лицу холодные руки — так, кажется, было полегче.

Шелки почти нежно коснулся пальцем его лба, а потом простёр руку над водой. Грегори машинально перевёл взгляд туда же, и вдруг увидел — нет, не увидел, просто понял! — как плавно изгибается дно пляжа, чуть поднимается, формируя подобие барьера, а потом резко падает на глубину...

Это было похоже на стереограммы — картинки, которые можно увидеть, лишь глядя сквозь них. У Грегори от них мгновенно начинала болеть голова, а вот Лукас их обожал... Килька моргнул, схватился за виски, и дно сразу же исчезло. Он видел теперь только воду, волны, хлопья пены и тонкую полосу тьмы там, где вода смыкалась с небом.

Шелки коснулся воды между ними, будто погладил кошку, развёл руки, а потом стремительным движением нырнул в воду и почти сразу исчез из виду. Только огромный гибкий хвост с красивым плавником взметнул фонтанчик воды.

* * *

Неделю Грегори провёл на больничном, страдая от диких головных болей. Ему плохо помогали таблетки, только приглушали немного самые острые пики. Но к выходным приступы стали стихать. Грегори дождался, пока мать уйдёт на рыбзавод, а Лукас — в школу, с трудом оделся и побрёл на пляж.

Там было пустынно. Пахло как обычно холодом, водой, йодом. И рыбой... Но запах рыбы Кильке чудился в последнее время постоянно. Ему вообще казалось, что все запахи поменялись. Но, может, это его головная боль так действовала. Никто ничего на обследовании не нашёл — ни аномалий в мозгу, ни где либо ещё. Просто головные боли. Но Килька знал, что не просто. Он хотел встретить шелки, чтобы задать ему миллион вопросов. Только вряд ли тот ответит.

Шелки не было.

Послонявшись по берегу, Грегори нерешительно остановился перед кромкой прибоя и постарался снова увидеть то, что видел тогда.

Картинка смутно виделась ему сквозь марево воды, но только начинала проявляться, как тут же исчезала, и Грегори никак не мог ухватить, увидеть её целиком, чтобы понять... Только секундные обрывки то тут, то там. Ямка, камешек, битые ракушки... Не рельеф дна. Через две минуты у него снова разболелась голова.

Полежав немного на сыром бревне, а потом попрыгав и побродив в попытках согреться, Килька попробовал ещё раз. И ещё. И снова.

Вечером он накормил Лукаса, который в последнее время был мрачнее тучи и сторонился его, и сел на кухне ждать возвращения матери.

Она вернулась поздно. Килька налил им обоим чай, как его пили на траулере — крепкий до черноты и сладкий до приторности.

— Я подумал, что могу попробовать выучиться на Большой земле. Школьный аттестат у меня есть, годик поработаю в порту или ещё где-нибудь, а летом попробую поступить. Учиться все равно нужно, может, на Большой земле легче будет набрать денег хотя бы на первый год.

Магда держалась за свою чашку, но не пила, только смотрела в неё, будто сквозь заварку хотела увидеть что-то на дне.

— Может, так и лучше, — произнесла она, наконец. — Пока ты здесь, работы хорошей тебе не найти. А чтоб ты по моим стопам горбатился на рыбзаводе, я не хочу.

Килька кивнул. Он был благодарен, что мать не сказала про то, что пока он здесь, Лукасу не дадут покоя, не дадут доучиться, не дадут устроиться на работу. Все будут помнить, чей он брат. А с глаз долой, как говорится... Маленький городок.

— Ладно, — сипло пробормотал он, — спать пойду.

— Как твоя голова? — Магда вскинула на него взгляд, больной и тоскливый...

— Ничего, уже проходит. Не волнуйся. — Он помолчал. — Я устроюсь, и когда Лукас закончит школу, вы тоже сможете перебраться на Большую землю. Думаю, к тому времени у меня всё уже наладится. Устроим Лукаса тоже учиться.

— Он хочет учиться здесь, в колледже морского дела, не хочет ехать на Большую землю, я спрашивала уже.

— Вот как, — Килька поковырял лак на старой столешнице. Лукас, помнится, пару лет назад только про Большую землю и трещал. — Ну, ему виднее... Может, передумает через пять лет.

Магда кивнула и осталась неподвижно сидеть за кухонным столом. В их старой, но чистенькой кухне, заставленной еще бабушкиной посудой — старомодными узорчатыми тарелками, блюдами с пейзажами, цветастыми вазочками и разномастными мисками — Магда Сьёрд тоже смотрелась жалкой и постаревшей. Грегори заметил, что её потрескавшиеся загрубелые руки покрыты коричневыми пятнышками. Он помнил её руки совсем другими — белыми, гладкими, чуть полноватыми. Они красиво месили тесто и ловко резали зелень. Его мать любила петь, и голос у неё был может не самый сильный, но приятный. Теперь она не пела. Килька не слышал её голоса с тех пор, как им сообщили про отца.

Он тихо прикрыл дверь в свою спальню и вытащил из глубин комода спортивную сумку.

Кайса победил. Архипелаг победил.