Чаша терпения (джен)

— Позовите лекаря. И продолжайте, генерал Барноу. Я вас слушаю, — услышал император Стефан Балар чей-то ледяной и до безумия равнодушный голос, и только в то мгновенье, когда Джон Барноу поклонился, понял, что тот ледяной голос был его собственным.

Всё происходило словно во сне. Словно не со Стефаном. Это не могло произойти со Стефаном. Стефан ведь не мог ударить своего сына? Ведь не мог ударить собственного ребёнка столь сильно, чтобы брызнула кровь, чтобы тот не сумел удержаться на ногах? Стефан осуждал Августа, что раздавал сыновьям и воспитанникам пощёчины и затрещины по поводу и без, считал, что подобное поведение является проявлением несдержанности, бессилия и не умения объяснять словами — а теперь, когда ярость затмила его разум, прибегнул к тому единственному способу воспитания, что сам когда-то знал?

И с пощёчиной, наверное, можно было бы смириться — Максимиан заслуживал того, чтобы его как-то осадили, привели в чувство. Если бы только удар не оказался слишком сильным, если бы только на руке Стефана не оказалось множества перстней, многие из которых он не снимал ещё со смерти своей Лиззи...

Мальчишка — кажется, тот самый порученец Немериса, сын герцога Сайнорского, что с завидной регулярностью влипал в истории и всякий раз попадался Стефану на глаза — послушно унёсся прочь за лекарем, Бартоломью помог племяннику подняться, растерянный Карлос тоже хлопотал рядом, кажется, до конца не понимая, что именно только что произошло... Сам Стефан старался не смотреть в сторону сына. Трусливо старался не смотреть. Это произошло так быстро... Слишком быстро. Стефан не успел толком ничего осознать. Одно мгновенье. Всего лишь одно мгновенье, всего один удар — и вот Максимиан закричал, рухнул на пол и схватился ладонью за окровавленное лицо.

Только тогда, увидев кровь на лице сына, Стефан вспомнил про перстни, на своей руке. Об острых кромках, что иногда царапали его пальцы. В голове Стефана словно застучал огромный барабан. Один глухой удар. Второй. Третий... Невидимый барабанщик неумолимо поднимал палочки и не менее неумолимо опускал их, и в висках Стефана с каждым ударом отдавало болью. И терпеть это с каждым мгновеньем становилось всё сложнее и сложнее.

Лекарь — месье Лореано — ещё не успел покинуть дворец, а потому прибыл быстро. Максимиана увели. Бартоломью взглянул на Стефана вопросительно, и после слабого кивка тоже удалился из кабинета Совета, чтобы быть рядом с воспитанником. Стефану стоило больших усилий не кинуться следом, удержаться на месте.

А Джон Барноу вновь заговорил...

Этого жестокосердного старика и в иное время тошно было слушать (и Стефан бы неминуемо прогнал его из совета, если бы не знал, что только Барноу мог при необходимости дать Августу достойный отпор), но сейчас все чувства, все эмоции, все страсти Стефана словно обострились. Словно кто-то неведомый — а, может, и он сам — сдирал с его сердца кожу, обнажая кровоточащее мясо и рваные раны, новые и те, что он считал уже почти зажившими.

Голову императора Стефана Балара кто-то словно бы сжимал в тисках. Столь сильной боль была лишь однажды — в тот день, когда он узнал о смерти Лиззи. Но даже тогда у той боли был привкус скорее гнева, чем чувства вины. Тогда Стефан ещё имел право винить кого-то другого — покойного императора, Августа, отсутствующего в стране в то время Немериса, братьев, ещё кого-то. Сейчас во всём был виноват он сам.

Вспоминались слова покойного императора Максимиана, что вроде как приходился Стефану отцом — злые, предсмертные слова, от которых Стефан тогда лишь отмахнулся, о которых посмел забыть на целых семь счастливых лет. И которые приходили ему в голову теперь. И каждое слово вонзалось в лишённое кожи сердце новой иглой. Что Стефан Балар, появившийся на свет в ночь страшной бури, когда Тайралла вышла из берегов и унесла жизни нескольких тысяч людей, убивший своим рождением собственную мать, должен был и сам умереть в колыбели, ибо рождение такого ребёнка несло всем лишь горе и смерть.

Стефан тогда не захотел слушать. Предпочёл забыть, сколь страшной была его собственная вина в смерти Лиззи и троих сыновей — Ричарда, Генри и Джорджа. Потому что осознание того, что, будь Лиззи чужой женой, она могла бы ещё быть жива, и без того преследовало его все одиннадцать лет брака с Марией. Потому что каждый день эти одиннадцать лет он так или иначе возвращался к мысли, что если бы только Лиззи тогда выбрала Немериса, она была бы жива... А теперь... Теперь же — сегодня — мертва была и миниатюрная улыбчивая Килла, не пережившая рождения близнецов. А Максимиан — этот пылкий чувствительный мальчик, которого Стефан с трудом мог представить следующим императором — был в крови. И виноват во всём был вновь Стефан, не прогнавший сына до того, как случилось непоправимое, не объяснивший все тонкости подобных мероприятий. В конце концов — не снявший хотя бы эти чёртовы перстни со своей руки, прежде чем...

Стефан с трудом сумел выдержать сегодняшнее заседание. Не единожды ему хотелось прекратить всё, вскочить со своего места, кинуться к сыну, чтобы обнять, чтобы увидеть, сколь серьёзна рана... Он ловил себя на мысли, что не может понять и половины того, о чём ему говорили военачальники, и от этого Стефан чувствовал себя ещё ужаснее. Ибо это означало, что и император из Стефана был плохим. Не только отец и муж.

Терпение... Стефан всегда гордился тем, что приучен терпеть — что умеет улыбаться, когда в душе бушует буря не меньше той, что в день его рождения унесла так много жизней, что умеет сдержаться, прежде чем занести карающий меч, что способен сначала дать себе время всё обдумать, а не рубить с плеча. Сегодня же терпение Стефану изменило.

И император Стефан Балар не мог простить себя за это.

Сесили, собранная и упрямая, после случившего казалась напуганной. Не так сильно, чтобы заплакать, вскочить со своего места или отложить в сторону записную книжку. О, Сесили никогда не плакала!.. И никогда ничего не боялась. Иногда Стефану казалось, что так было даже тогда, когда она была ещё грудным младенцем. И от её страха сейчас Стефану становилось лишь горше. Сесили сидела и всё слушала, выпрямив спину словно маленький солдатик. Молчала. Она всегда молчала на заседаниях Совета, если только Август к ней не обращался. И Стефан, не особенно одобрявший столь раннее посещение заседаний Совета, в глубине души ей гордился.

Покойный император Максимиан, отец Стефана, взирал с портрета словно бы со снисходительной улыбкой. Словно одобрял пролитую кровь собственного внука.

Впрочем, убил же он до этого ещё троих.

Август тоже казался словно бы даже довольным. Он не улыбался, конечно. И ничего не говорил, но Стефан знал его достаточно, чтобы понимать — случившееся сегодня его скорее... позабавило. Чувство юмора у Августа всегда казалось Стефану гнилым. И всё же именно сегодня Стефан даже не имел права его в том упрекать...

Стефан знал — Август полагал, что он слишком мягок к детям (впрочем, мягкость к дочери Август вполне мог понять, ибо и сам относился к дочерям куда как мягче). И что Бартоломью тоже слишком мягок. И наверняка Август сказал бы, что причина произошедшего сегодня в том, что Стефан не заставил Бартоломью взять в руки розгу тогда, когда появляться первые ласточки. Сказал бы, что если бы Стефан вёл себя строже тогда, когда Максимиан был ещё мал, то сегодня ничего такого не могло бы случиться. Стефан не понимал, прав ли Август, но не мог заставить своё сердце с ним согласиться.

Стефан крутанул один из перстней на правой руке. Даже не сразу понял, что то был тот самый императорский перстень, что когда-то красовался на руке покойного императора Максимиана. Стефан повернул перстень ещё раз. И ещё. Вертел его на пальце до тех пор, пока не почувствовал, что оцарапал кожу. Затем упрямо провернул перстень ещё раз, и ещё — пока не почувствовал, что его собственная кровь смешивается с кровью Максимиана...

Доклад Барноу, доклад Люмна, доклад Файнколла — они все пронеслись мимо, и Стефан с трудом мог отыскать в них главную мысль. Наконец, настала очередь Немериса говорить. Его слушать было чуточку проще. К его стилю изложения нужного и маловажного, во всяком случае, у Стефана было достаточно времени привыкнуть, чтобы не приходилось выдирать основную мысль едва ли не с кровью.

Как и всегда, началось горячее обсуждение... Вникать в него казалось просто невыносимым. Споры, споры, споры... Выступал Август, нещадно критикуя тактику генерала Барноу, но вполне соглашаясь с его методами, шутил Немерис, не соглашался ни с Августом, ни с Немерисом, ни с Барноу герцог Таллевский, критиковал всех присутствующих герцог Ноарский, этот хитрый лис, лучше всех понимающий, казалось, всё на свете...

Всё шло словно бы совсем так же, как и обычно.

— Прошу отложить окончательное решение по этому вопросу до сегодняшнего вечера, господа, — свой голос Стефан снова услышал словно бы издалека. — Господа военачальники ещё раз изложат свои мнения мне после обеда. О своём решении обещаю уведомить вечером.

Стефан встал со своего места, левой рукой торопливо погладил Сесили по темноволосой макушке и быстрым шагом вышел из кабинета.

В отцовский кабинет, соединённый с кабинетом Совета лишь небольшим коридором, Стефан почти влетел. И без сил опустился в старинное жёсткое кресло. Сколько Стефан там просидел, он не помнил и не знал — мог только предположить, что недолго, ибо солнце не слишком успело продвинуться на запад. Он просто сидел, просто царапал свои пальцы императорским перстнем и думал. Обо всём и ни о чём одновременно.

Сил не было даже встать. Прийти к сыну, хотя бы мельком увидеть его, выслушать объяснения месье Лореано. Стефан потянулся за бокалом, но не успел его наполнить.

Раздался тихий стук, и вскоре в кабинете показался главный камердинер, Мартин. Стефану не надо было видеть, чтобы понять, что это он — шаги Мартина слишком уж легко было узнать. И всё же от неожиданности Стефан опрокинул бокал и оцарапал и без того окровавленную руку осколком. И даже не почувствовал боли.

— Что с Максимианом? — спросил Стефан Мартина, не поворачивая головы. — Он в порядке? Мартин, мой сын — в порядке?

— Глаз на месте, — поспешил ответить камердинер. — Но месье Лореано опасается, что видеть этим глазом мальчик станет хуже. Если будет видеть.

Хотелось закричать, но Стефан молча кивнул, принимая информацию к сведению. То, что всё столь серьёзно, и предположить было нельзя.

Как всё будет теперь? Стефан не знал, сумеет ли когда-нибудь простить себя за то, что невольно, поддавшись ярости или же бессилию, искалечил собственного ребёнка. Скорее всего — не сумеет никогда. Как не мог простить себя за то многое, что происходило ещё тогда, когда императорская корона не сжимала голову Стефана.

Звенящая тишина вокруг словно оглушала. Или же в ней ещё лучше был слышен стук барабанов в голове.

— Сесили очень напугана? — спросил Стефан Мартина, зная, что тот слышал и замечал многое. — Думаешь, она тоже будет теперь меня бояться?

Максимиан, вероятно, боялся его и прежде, осознавал Стефан. Не так, как он сам когда-то боялся отца или Августа, пока гнев и ярость на обоих не заставили его впервые дать отпор. Не так. Пока не так... До сегодняшнего дня, должно быть.

— Господин герцог убедил её, что это закономерный исход ненадлежащего поведения её брата, — сказал Мартин. — И что с ней такого не произойдёт, если она и впредь будет умницей.

Стефан вновь кивнул и позволил себе при Мартине закрыть левой рукой лицо. При Мартине можно было держать себя свободнее, чем перед генералами или министрами.

Сесили действительно была умницей. Она демонстрировала выдающиеся успехи в обучении, и не было ни одного учителя, что не хвалил бы её.

Голова болела всё сильнее и сильнее с каждой новой минутой. И в чём-то это было даже хорошо. Отвлекало от мыслей о бедной Килле, не пережившей роды, о крике Макисимиана, что до сих пор стоял в ушах, о взгляде Сесили, что на этом заседании Малого совета вела себя ещё тише и примернее обычного... От мыслей, что где-то во дворце, сейчас, должно быть, плакали новорождённые близнецы — ещё двое детей Стефана, оставшихся без матери. И что ещё двое маленьких мальчиков пока не знали, что лишились главного человека в своей жизни.

Стефан вдруг подумал, что ему жизненно необходимо увидеть жену Карлоса, Анну — эту сухую, хмурую женщину, к которой он всегда питал не самые приятные чувства. И эта мысль словно бы придала сил.

В бытность принцем Стефан всегда относился к Анне с некоторым презрением. Да и она, кажется, платила ему тем же. И всё же рядом с Анной ему было почти спокойно. Можно было поссориться с ней из-за мелочей — из-за воспитания Сесили, из-за слишком дорогих подарков для Елизаветы, которые, по её мнению, баловали малышку, из-за необычной одежды Киллы (и того обстоятельства, что Стефан предпочёл завести фаворитку, а не жениться в третий раз) или слишком громких воплей расшалившегося Ханака...

И всё же, пусть Стефан никогда не понимал многих сторон характера этой женщины, Анна была хорошим человеком. Анна заботилась о маленькой Елизавете — а прежде и о Сесили — так, как никогда не смог бы сам Стефан заботиться о чужом ребёнке. А Стефан даже не думал прежде, что она на это способна.

— Мартин, есть ли сейчас что-то, что я могу подарить принцессе Елизавете? — поинтересовался Стефан. — Знаю, ты всегда придумываешь для неё что-то хорошее.

— Игрушечный орган, ваше величество, — услужливо подсказал Мартин. — Сказать слугам, чтобы приготовились его отнести сейчас?

Обычно Стефан приходил навестить Елизавету по воскресеньям — после мессы. Приносил приготовленные Мартином подарки — чудесные вещицы, пожалуй. Из тех, что нравились маленькой принцессе, очаровательной семилетней девочке, так сильно лицом, манерами и золотисто-рыжими волосами напоминавшей Марию, что Стефан никак не мог заставить своё сердце полюбить этого ребёнка так, как она, должно быть, того заслуживала.

— Да, Мартин, — Стефан заставил себя подняться с кресла. — Мы идём к Анне. Сейчас.

Мартин поспешно поклонился и шаркающей походкой удалился из кабинета.

Стефан вновь провернул перстень на своей руке. Да, подумал он. Ему нужно было увидеться с Анной. Может быть — схлестнуться с ней из-за сущей мелочи. Может быть — закатить глаза из-за их вечных разногласий.

Вернуть себе обратно ту корку льда, что защищала окружающих от драконьего гнева.