Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Милая моя сестрица Анисья,

Как у вас дела? Как Семен Андреевич? Как Пелагеюшка и Самсонушка, не оставила ли на них следов проклятая ветреница? Да если и оставила, струпья сойдут, не сомневайся. Вспомни, как мы с тобою болели: пару месяцев потом побегали в пятнах, и все. Матушка тоже боялась, что лишимся красоты, никто замуж не возьмет, да зря переживала. Ветреница не оспа, на всю жизнь не покалечит.

У нас тут ходят слухи о чуме и карантинах на Кавказской линии. Купцы, что ведут торговлю на Дербент и Решт, уже считают свой убыток, а я только посмеиваюсь: рыба и икра всегда сбыт найдут. Не едят только покойники, и то, иные персияне уверяют, что есть такая нечисть, что встаёт из гроба и пьёт своих чад и домочадцев. Но Бог с ними, с персиянами, они нехристи, они еще и не то придумают.

Не взыщи, что долго не писала. Под осень вернулась с Макарья. Расторговалась хорошо, пригнали три расшивы разной рыбы, и все взяли, даже старого посола. Простому люду только та рыба и лакома, что хорошо доспела и пованивает. И тюлений жир сумела пристроить. Я еще весной подумала, что дело к войне, а значит, на суконных мануфактурах будет на жир спрос. И не прогадала, хотя Кузьма Петрович меня и отговаривал.

Без него бы не справилась. Шутка ли, под сотню бурлаков, а среди них всякий люд попадается. Троих в Золотом пришлось к сотскому свесть — уж больно буйны оказались во хмелю. Место там гиблое: кабаков тьма, бурлаки на тамошних пристанях вечно загуливают. А у нас слепых было почти два десятка, эти и вовсе удержу не знают.

А у Макарья, сама знаешь, торговое дело ведется по трактирам. Мне, честной вдове, по таким заведениям ходить зазорно. А Кузьма Петрович и видное место в Астраханском ряду нашел, и, коли требовалось, в трактирах сидел, так что мне оставалось только сговариваться. Не ошибся в нем покойник Иван Данилович, верный человек оказался и честный.

Вернулась, и сразу путина началась. Тут и вовсе хлопот не оберешься. Какой у нас народ, известно: плут плутом, мигнуть не успеешь, как он тебя обобрал да и прочь отошел. Ищи, дескать, на меня, только меня-то не сыщешь. Так что мы с Кузьмой Петровичем на заводе только что не ночевали: наплавной улов принимали, над резальщиками стояли, чтоб рыбу не портили и икру в сапоги не прятали, и бочки учитывали и проверяли, чтобы не сунули плохой кусок. Рыба шла неровно, вода была обманчива, но обошлось. Суда, что запоздали, пришли; с низовых станов прислали весть, что бочки целы; по соли убытку вышло меньше, чем боялась.

Сейчас, слава Богу, рыба стоит в тузлуке, икра паюсная уложена по бочонкам, ястычная в кадках доспевает, можно и передохнуть. Наладится санный путь, надо будет поезд в Москву снаряжать, а до той поры затишье. Уже на свадьбу успела сходить к Кузьме Мокиевичу, Ивана Даниловича троюродному братцу. Он второго сына женил. Песельницы были отменные, а вот в пирог пастилы пожалели. Зачем было делать с колесо, если начинку положить поскупились? Только людям на смех.

Мишенька учится прилежно, уже к седьмой кафисме подбирается и с титлами справляется, почти и не запинается. А по-гражданскому уже совсем бойко. Недавно газету читал, Кузьма Мокиевич отдолжил, так Кузьма Петрович заслушался. И цифирь складывает бойко, память у него отцовская, цепкая. Конечно, иной раз в окошко засмотрится, но ему дело перенимать, гулять некогда. Еще накатается на саночках, как снег ляжет.

А теперь напишу тебе, сестрица, не про рыбные дела, а про сердечные. Случился со мной грех, сама не ждала.

Помнишь, как Иван Данилович умер у Макария внезапным ударом, так сразу налетели вороны: кто уговаривал дело продать, кто сдать в кортому, и все только и думали, как бы Мишенькино добро к рукам прибрать. Я тогда стала ровно каменная, заледенела. Опричь денег да дела, ни к чему сердце не лежало. Иван Данилович, упокой, Господи, его душу, меня, сама знаешь, баловал, богато наряжал, подарки дарил, но до дела не допускал, говорил: "Ты баба, тебе это не по разуму".

Хоть и ревела я белугой, когда батюшка сказал, что сватается сам купец Сыромятников, слова со мной не перемолвя, а обернулось все хорошо. После такого баловства каково было за дело браться? Но спасибо Кузьме Петровичу, и он помог, и сама сообразила, как с нашим народом обходиться. Сват сватом, брат братом, а денежки не родня.

Как нас батюшка с матушкой держали, тоже помнишь. Ни соловьев вечерами слушать мы с тобой не хаживали, ни разговоров нескромных не слыхивали, ни проказ девичьих не видывали. Так и пошла за Ивана Даниловича, не изведав сердечной сладости.

А тут как наваждение нашло. Приехал к нам из Англии господин Дарси, много шуму наделал. Знатен, богат, сказывают, самому государю известен. Приехал поглядеть, как мы тут живем, и вот, до нашей Астрахани добрался.

Андрей Иваныч Бутеноп, которого к нему приставили, привез его на мой кутумский завод. "У вас, Федосья Прокопьевна", — сказал, — "во всем порядок, не стыдно заморскому гостю показать". Я спорить не стала, велела Антону прибраться, надела новый штофный шугай и шаль накинула персидскую, которую Иван Данилович еще когда подарил, и пошла дело показывать.

А знатный господин оказался совсем молоденький, лет двадцати, не больше. И до чего хорош: лицо белое, глаза тёмные, стан прямой. А по разговору сразу видно, человек ума недюжинного, нрава спокойного и во всем с рассудком согласного. Вопросы задавал толковые, и даже пытался по-нашему говорить, хоть и медленно и с запинками.

И закружилась моя голова. Смеяться будешь — от вопросов, сколько стоит расшиву к Макарию пригнать, и почему возим зимним путем в Москву, а не в Петербург. Я объясняю, что в Петербург путь дальше в полтора раза, пока обоз дойдет даже по зимнему времени, рыба выветрится, вкус будет не тот. Да и не любят там нашу астраханскую рыбу, им немецкую селедку подавай. Объясняю, а сама слышу, как голос играет, а он глазами в меня впился, то бледнеет, то краской заливается. А как повела икрой угощать, и вовсе замолчал. Господин Бутеноп спрашивает, как ему, а он словно не слышит. Потом спохватился, сказал, что лучше и у принца ихнего не пробовал. Сели мы с ним в конторе за чай (я велела Варваре пирог с осетровыми молоками привезти, поставили еще балык белужий и стерлядь свежепросольную, и, само собой, икру). Тут же Андрей Иванович с Кузьмой Петровичем, в шкафу счетные книги, на стене образ Николая-угодника, а я себя словно на вечерке чувствую. Вася-то (его зовут Фицвильям, но это имя с ходу не выговоришь, так что я его "Васей" стала звать; а он меня "Феньей" — тоже с Федосьей справиться не смог, хотя и пытался; так смешно выходило!) сидит, словно аршин проглотил, лишний раз не пошевелится, а глазами так и прожигает. На прощание говорю: у нас, мол, в Астрахани люди добрые, гостя не обидят, и опять слышу, как голос играет. А он вдруг взял и руку мою поцеловал, словно барыне. Меня как огнем опалило, как на ногах устояла.

Вот так и завелся у меня сердечный друг. Молодой совсем, нерастраченный и нецелованный.

На другой день послала Варвару к нему. Та уж успела разузнать, что он у Мюллерши дом снимает. Велела выяснить, не пьет ли, не распускает ли руки и есть ли невеста, а то и жена, и ежели что, записку передать, что буду ждать назавтра вечером в баньке. Она у меня прямо у воды поставлена, туда чужому ходу нет. Подумала, что раз по нашему говорит, так и грамоту нашу разберет.

Вечером велела баньку убрать, волосы распустила (покойник Иван Данилович любил, говорил, распусти — от плеч до пят волосами укроешься), в простыню завернулась и стала ждать. Он как увидал, дара речи лишился, обомлел разом и в стыде, и в огне.

Потом сказал, что я на красавицу Рубенсову похожа. Уж не знаю, кто такой этот господин Рубенсов и что у него за зазноба была.

Так оно и пошло. Приезжает по вечерам, Варвара калитку боковую отпирает, и ко мне или в баню, или в светелку. Я думала, что через две-три ночи в ум приду, но нет, мне мало. Знала бы ты, сестрица, какой он сильный, но нежный, словно боится силой вред причинить или больно сделать. И ласковый как кот персидский. Знаешь, бывают такие? С виду недотрога и гордец, но ежели знаешь, как дотронуться и погладить, то сам приходит и бодается: гладьте меня, чешите меня, любите меня. А потом устроится на коленях и млеет.

А знаешь ещё что, сестрица? Иные мужчины в этих делах думают только о себе и о том, как бы поскорее почесаться. Этот не таков, особенно когда перестаёт стесняться и смущаться. Этому, видишь ли, нравится, когда и мне хорошо. Аж обидно становится, что не для себя выучила! Ему двоюродную сестру сватают, но по всему видать, она ему не подойдет. Та, по его словам, здоровья некрепкого, а собой, видно, не красавица — о красоте Васенька ни словом не помянул. Зато невеста богатая, в приданое целое имение дают. Я уж Васеньке сказала, что с его нравом он с ней или насмерть заскучает и загуляет, или по гордости своей себя добродетелью замучает.

В общем, случилось как в песне поют: "Мне мякины-то не хочется, с дворянином гулять хочется". Хотя Вася мне ничего не сулил. Да и что он может посулить? Замуж он меня взять не может, да я и не пойду. Зачем мне, чтобы муж в торговые книги полез, приказчиков на свою сторону стал переменивать. Меня оттеснит, и оглянуться не успеешь, как станешь в собственном доме приживалкой, а Мишенькино наследство уйдет в чужие руки. В деньгах Васиных я не нуждаюсь, свои есть. Подарил вот шаль индийскую, такую тонкую, что через кольцо пропустить можно. Хотя куда мне ее носить? Стоит раз надеть, добрые люди сразу вызнают, и у кого куплена, и кто покупал. Приказчики у Сабры Могундасова только рады будут языками почесать. Не подарок дорог, любовь. Так что я его отблагодарила, не пожалуется.

А я Васе шубу строю, синего сукна на лисе. А то он приехал в одной шинели, а какие здесь морозы бывают, даже понятия не имеет. Через Варвару договорилась с его человеком, есть у него такой Иван Васильев, мужик толковый, тёртый, из питерских оборотистых. Сказала, чтобы сходил, заказал, а уж там мы сами со скорняком да портным разберемся. Присмотрела, чтобы лис подобрали одна в одну, сейчас шьют. Будет подарок от чистого сердца.

От Васильева я не таюсь, он как Варвару увидал, сам всё сообразил. И дядька Васенькин Пул тоже знает. Я как-то спросила, не боится ли он, что тот все по возвращении родителю его расскажет? Отец у него строгих правил, это сразу видно. Он усмехнулся и сказал: не расскажет. А расскажет, так для того английских знатных юношей за границу и посылают: чтобы перебесились подальше от дома. Такой у них в Англии обычай. Может, и нам бы не помешало Яшку Веденеева куда подальше сплавить, чтобы там гулял, глаз не мозолил со своими приятелями.

Васенька сейчас в степь собирается, к калмыкам на соколиную охоту, хотя и жалеет, что заранее обещался. Но Андрей Иванович устраивал, старался, обижать его неудобно. И так уж уезжал на тюлений бой на целых три дня, а теперь выйдет еще больше, едва ли не неделя. Но ничего, он мне пообещал, что раз так, на лишнюю неделю в Астрахане задержится. Волга еще не встала, а как встанет, не скоро растает, торопиться некуда.

Сердце мое после долгой стужи оттаяло, и оттого греха я не страшусь. Что случилось, то случилось.

С тем обнимаю тебя, твоя сестрица Федосья

Семену Андреевичу от меня кланяйся, и напомни, что жду по весне с железным товаром, и особливо с судовыми скобами и гвоздями.