Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

8 декабря 1805 года

Наконец сумел выкроить время, чтобы сделать запись.

С утра, как обычно, таскал воду. Я уже приноровился к здешним кожаным вёдрам. Вместо колодца у них вырытая прямо в земле глубокая яма, в которую медленно просачивается вода. За ночь ее набирается довольно, чтобы черпать, но к вечеру на дне остается только небольшая лужица. Это называется "худук". Воду достают кожаным мешком на длинном шесте; сперва под укоризненными взглядами калмыков я умудрялся расплескать едва не половину, но теперь и поднимаю, и выливаю в ведра, и тащу почти без потери.

Сегодня одна старуха, к которой Манжейка почтительно обращается "эджи", сказала при мне: "Сэн залу". Манжейка перевёл: "Хороший вьюнош". Я был горд до смешного, хотя вряд ли смогу отличить ее от прочих пожилых женщин. Все они очень худы, смуглы то ли от степного солнца, то ли от дыма, морщинисты и носят маленькие, отороченные овчиной шапочки, из-под которых свисают седые косы.

Вода — главная моя забота, потому что ходить по воду во многих кибитках некому. На то, чтобы натаскать её, уходит все утро. Надо, чтобы хватило и на мясной бульон, который здесь варят в чугунных котлах, установив их на треножник прямо над открытым огнем, и на чай, который заваривают в тех же котлах. На умывание калмыки воды не тратят, но Иван Васильев завел правило обтирать тех, кто лежит в жару. Первое время калмыки противились этому странному русскому обычаю, но поскольку обтирание приносит облегчение, смирились.

Еще одна забота — стада. Они круглый год пасутся в степи, но тоже нуждаются в воде. Снега нынче, как мне объясняли, выпало мало, хотя каждый раз, как выхожу из кибитки, я вижу вокруг заснеженную пустую степь. Овцы кое-как обходятся, но лошадям воды не хватает и их надо водить к водопою. Позавчера меня взяли помогать, и оказалось, что до водопоя надо добираться верхом несколько часов. Я весь закоченел, так что необходимость черпать воду из худука и разливать ее по водопойным ямам, пока пастухи носились вдоль стада и криками сгоняли к ним лошадей, оказалась даже кстати.

А еще Иван Васильев посылает меня помогать собирать лепешки сухого скотского помета, которыми здесь топят костры. Деревьев в степи нет, и "аргасун", как калмыки называют такие лепешки, заменяет им дрова. Занятие это считается женским, но здоровых женщин осталось немного, так что пока те из них, кто не в силах покинуть зимовье, прямо у кибиток доят коров, я хожу в степь с теми, кто крепче и лучше держится на ногах. Они знают, где недавно пасся скот и как искать лепешки. От меня им толку мало, я даже в очках едва могу отличить эти лепешки от снега и травы. Но зато могу таскать наполненные мешки в аймак.

Я беру сразу по два, а то и по три, к их явному восторгу и удовольствию. Они называют меня "Орс баатр", то есть "Русский богатырь". Андрей, наверно, посмеялся бы над степным простодушием, но я считаю это самым изысканным комплиментом. Те свойства, что в свете всегда были мне стеснительны, если не вредны — крупность и мужицкое телосложение, наследственные в нашей породе — здесь дают положение почти что героя. Что не сделаешь, чтобы оправдать такую веру!

Первое время я вечерами падал на кошму, и сил не было даже на то, чтобы напиться чаю, в который по калмыцкому обычаю кроме молока добавляют большой кусок масла и крепко солят. Сначала напиток этот казался мне отвратителен, но он удивительно подкрепляет силы. Теперь я нахожу, что он не только питателен, но и вкусен, а букет соли и баранины (масло калмыки держат в высушенных овечьих желудках) даже приятен. Отец Кондратий со мной соглашается, а вот Дарси в бреду чашку отталкивает, а когда в сознании, пьет через силу и жалуется на невыносимую горечь.

Со вчерашнего дня у меня появился напарник: Манжейка Санчиров достаточно оправился, чтобы тоже таскать воду. Ко всему он ещё и вполне бойко говорит по-русски, так что теперь мне нет нужды всякий раз, как надо объясниться, разыскивать Сергея Кузьмича. Сам я выучил только "Менду" (так они здороваются), "Усн", то есть "вода", и что-то вроде "Ханжанав", что заменяет наше "Спасибо".

А еще Манжейка обещал при первой возможности проводить меня к здешнему бакши, то есть калмыцкому священнику. Он отзывается о нем с величайшим почтением, как о человеке ученом и едва ли не колдуне. Но бакши занят не менее нас: его беспрестанно зовут к больным, он ходит из кибитки в кибитку, читает молитвы и уделяет своей пастве по несколько капель воды из серебряного сосуда, более всего похожего на небольшой кофейник. Манжейка свято верит в целебные свойства этой воды.

Бакши мал ростом, худ, весь покрыт морщинами, с тонкими усами и без бороды. Я первый раз увидал его при официальном обеде у зайсанга. Сейчас, обходя больных, он наряжен в овчинный тулуп, из-под которого виднеется желтый халат, а тогда был одет в красный кафтан, а на голове у него была желтая шапка, более всего похожая на богатырский шлем. Взгляд его блестящих старческих глаз сразу притянул меня к себе, а лицо поразило строгим, умным и проницательным выражением. Дарси как ни в чем не бывало завел с ним беседу о Тибете, которую Манжейка переводил по мере возможности. Бакши отвечал неторопливо и громко, не испытывая перед Дарси ни малейшего смущения. Я так и не набрался духу обратиться с вопросом, но чувствую необходимость и даже неизбежность вступления с ним в разговор.

Сергей Кузьмич, правда, предупредил меня, что бакши, который побывал на китайской стороне, может быть даже и опасен. Впрочем, он постоянно твердит, что калмыкам доверять нельзя.

Сейчас Сергей Кузьмич, несмотря на то, что регулярно, заливаясь кашлем, окуривался дымом, всё-таки слёг, предварительно ещё раз напомнив, что "калмыки обманут и бровью не поведут; такой уж народ". Это его излюбленная фраза, к которой он неизменно добавляет:

— Меня им, Пётр Кириллович, конечно, не провести, я все их хитрости насквозь вижу, двадцать лет с ними управляюсь.

Сергей Кузьмич обращается с калмыками с виду пренебрежительно, держится неприступно и важно и полагает должным самое раболепное почтение с их стороны. Но беды их принимает близко к сердцу. Пока сам не свалился, беспрестанно обходил кибитки, чтобы выяснить, где есть больные и где совсем не осталось здоровых. Послал казаков проверить отдалённые кочевья, хотя урядник Иванченко и заявил, что ему едва хватает людей караулить, чтобы никто тайно не покинул аймак. И оказался прав: на одной из стоянок из-за поветрия вымерли все, кроме одной девочки, которую казаки привезли к нам. Бедный ребенок, похоже, ничего не понимал, и только цеплялся за полу чекменя везшего ее казака.

Впрочем, всё это я пишу, чтобы отвлечься мыслями от главного. Вчера умер Фёдор.

Фёдор умирал долго и мучительно. Как мы радовались, когда присланный губернатором лекарь, прикрывая лицо платком, смоченным уксусом, объявил, что в аймаке поветрие катаральной горячки, а не чума, как все опасались. Но оказалось, что повальная горячка, которую Дарси, а вслед за ним и господин Бутеноп, называют модным словом "la grippe" — и я только в аймаке понял, почему, когда увидел, как Фёдор пытается втянуть воздух и не может — может быть так же смертельна. И лекарства от нее нет, как бы ни важничал лекарь. Привезенную им микстуру Иван Васильев тут же забрал для Дарси и господина Бутенопа. А даже если бы не забрал, много ли толку было бы от ложки этого средства? Больше Фёдору бы не досталось.

Дарси и Бутенопу учёная микстура тоже не слишком помогла, Дарси до сих пор лежит пластом и Пул от него не отходит. Бутенопу вроде бы немного полегчало, так что сегодня он рискнул выбраться из кибитки и, завидев меня с мешком аргасуна, даже приветствовал слабым кивком, несмотря на свое почти нескрываемое ко мне недоброжелательство. Видно, никак не может простить, что я больше прислушиваюсь к мнению Сергея Кузьмича. Но тот уже почти четверть века служит по калмыцкой части, и, верно, разбирается в степных обычаях лучше чиновника из губернаторской канцелярии.

Лекарь при первой же возможности нас покинул, заявив, что ему надо с докладом в Астрахань, и посоветовав доверять природной конституции больных, вовремя их поить и по возможности держать в тепле. Как заметил по этому поводу Дарси (тогда он еще был в сознании), и то хорошо, что совет был даден бесплатно.

Сам замечаю, как мысль все время цепляется за посторонние предметы и норовит убежать в сторону от главного — смерти Фёдора. Думать об этом невыносимо. Чувствую себя хуже, чем после Усолья. Вновь голос в голове непрестанно шепчет: "умрешь — всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать". Смерть, которая всё кончит, может притти завтра или послезавтра. А даже ежели все обойдется благополучно и мы вернемся в Астрахань, всё равно жизнь только мгновение в сравнении с вечностью. Но с тех пор, как я увидел смерть вблизи, умирать мне страшно. Зачем человек страдает, мучается, а потом перестает быть… Зачем? Не может быть, чтобы не было ответа, но где его искать?..

В аймаке уже умерло восемь человек, в основном старые люди и дети, и Фёдор стал девятым. Отец Кондратий сумел встать и дойти до него, чтобы соборовать, хотя мне пришлось почти что нести его на себе. Но я рад, что смог оказать Фёдору эту последнюю услугу. Ему это было важно: это было видно по тому, как он просветлел при виде отца Кондратия, хотя уже почти не мог говорить.

Бедный Фёдор горел в огне, и всё, что я мог, это подавать ему напиться, пытаться кормить, пока он еще мог глотать, укутывать, когда его бил озноб и снимать кошму, когда у него снова начинался жар. Он всё пытался извиниться за то, что обременил меня заботой о себе, а я думал: как же я буду без Фёдора?

Конечно, это un égoïsme impardonnable⁽¹⁾, но я вырос на его руках. Батюшка приставил его ко мне пестуном, когда мне было лет пять или шесть, и меня только забрали от Власьевны. Помню, как я рыдал, расставаясь с ней, но Фёдор сумел меня ободрить, объяснив, что я уже большой мальчик, и папенька ждет, что я буду вести себя, как подобает. Он всегда был рядом, и я знал, что, несмотря на свое ворчание, он предан мне всей душой. Сколько раз он скрывал от месье Шабо мои проделки, а как-то раз взял на себя вину за разбитые чашки, которые я опрокинул, разыгравшись в бильбоке: я не ожидал, что шарик отлетит в сторону и попадет по полке буфета. Его за это выпороли, и я помню, как со слезами просил прощения и совал ему кусок сахару, сохраненный мной от обеда, а он говорил: "Ничего, барин, мне не привыкать".

И за границей мы тоже не расставались, хотя он местных обычаев не одобрял, и полагал, что во Франции люди ведут себя слишком вольно. Особенно раздражали его мои парижские приятели, которые, по его мнению, обходились со мной без должного почтения. Узнав, что отец Леклерка до сих пор держит трактир в Ланне, он настойчиво пытался убедить меня, что сыну графа Безухова невместно общаться с молодыми людьми низкого звания. На мои слова, что маршал Мюрат тоже сын трактирщика, он только пожал плечами и сказал, что у французов и государь ненастоящий, не то, что генералы.

Я знаю, что иная русская прислуга, соблазнившись французской вольницей, могла покинуть господина. Опытный камердинер всегда найдет себе место, тем более в Париже, где теперь обилие nouveaux riches. Но Фёдору такое и в голову не приходило. Он был истинно верный человек, верный не по обязанности, а сердцем и душой.

А теперь я его потерял, и всё, что мог, это сидеть рядом и держать его за руку. Слезы подступали к горлу и мешали мне говорить. Да что бы я ни сказал, всё это было слишком мало и ничтожно в благодарность за целую жизнь, проведенную в заботе обо мне!..

На этом вынужден закрыть дневник: явился Манжейка звать к Ивану Васильеву, опять что-то срочно понадобилось. Допишу, когда вернусь.

Добавлю только, что тело Фёдора по совету Сергея Кузьмича перенесли в нетопленую кибитку, чтобы сохранить и по возвращении в Астрахань похоронить по-христиански. Хотя я не верю в Бога, мне отрадно думать, что Фёдор не останется в чужой степной земле и не исчезнет там в нигде.

1) "Непростительный эгоизм" — франц.

Вернуться к тексту