Жить любя (гет)

Десять лет миновало с того дня, как Андрей сделал Ларисе предложение — к полудню в письме, а ближе к вечеру лично. Ворвался в их дом прямо с пьянящим ароматом цветущих майских деревьев. В легком плаще нараспашку и с таким же взглядом. Говорил, что не стерпел и сорвался. Но хорошо Лариса запомнила только его одухотворенное лицо и как отвечала ему восторженно:

— Да... Да!

Позже он просил ее руки уже у Хариты Игнатьевны, а Лариса смотрела на него, такого взволнованно-милого, даже немного забавного, и чувствовала, как сердце замирает от любви и нежности. Представавший перед ее глазами через каждое письмо, как наяву, со своими мечтами, заботами, хлопотами, он сделался до боли родным и знакомым.

Вечером приехал, а в ночь уехал, сокрушенно признавшись, что опасается, как бы не выгнали из университета за прогулы. Но в напоминание о том, что не во сне все случилось, осталось на тонком пальце Ларисы золотое колечко с камушком, а на губах — сладкое томление их первого порывисто-робкого поцелуя на прощанье.

Обвенчались они через три месяца в июле. Все приготовления к свадьбе, само торжество и медовый месяц, проведенный в поездках то в Петербург, то в Обломовку, то в Крым — в имение Штольцов, прошли для Ларисы в радостном счастливом тумане. Она видела рядом с собой Андрея, знакомилась с замечательными его родственниками, гуляла по новым, незнакомым местам и все ловила себя на мысли: не сон ли? Да что там... весь первый год их супружества еще хранил это послевкусие чудесного, но немного тревожного сна, потому что невыносимо больно было бы однажды проснуться. Только с рождением дочки Марьюшки Лариса будто бы вынырнула в реальность; та оказалась немного более сложной, но вместе с тем такой же счастливой, как прежний сон наяву.

В положенный срок Андрей получил диплом врача и приступил к практике. Медицина действительно оказалась делом его жизни, которому он и отдавался со всем рвением.

— Ты, наверное, ревнуешь его к работе? — обронила как-то Харита Игнатьевна, заметив, сколько внимания уделяет зять пациентам.

Но Лариса лишь искренне удивилась. Как она могла ревновать любимого человека к тому, что составляло значительную часть самой его сущности? Нет, она не ревновала мужа ни к медицине, ни к пациентам, потому что знала: единственное, что он любит даже больше своего дела — это она сама и их дети. Каким бы уставшим ни приходил Андрей из клиники, как бы ни переживал иной раз об особенно тяжелых больных, для семьи всегда у него находилось время и силы. А ей очень нравилось видеть его в белом халате. Нравились его руки. Чистые, белые, с аккуратными коротко остриженными ногтями, держащие стетоскоп или гусиное перо, они буквально притягивали, пленяли взгляд. Иногда наедине она порывалась их поцеловать, но Андрей быстро перехватывал инициативу, сам целовал ее в ладони, в губы. А заканчивалось это обычно тем, о чем рассказывать не принято, но что вносило в и без того совершенное счастье Ларисы нотки терпко-пряного бесстыдного наслаждения и довольства. От тех удовольствий вслед за Марьюшкой родились и двое сыновей — близнецы Ильюша и Митенька.

Иногда, глядя на мужа, начинала Лариса испытывать смутное желание тоже приобщиться к чему-нибудь настолько же благородному и возвышенному. Был момент, она даже хотела записаться на курсы медсестер, но, убоявшись крови, сама же отринула то намерение. Позднее угнездилась мысль о частной школе для девочек, чтобы образование они могли получать такое же, какое давалось в мужских гимназиях. Эта мысль пришлась по душе и потихоньку зрела. На будущее, потому что пока Ларисе вполне хватало хлопот с собственными малышами. А регулярные встречи со свекровью, простой, хлебосольной и доброй Агафьей Матвеевной, которая, казалось, души не чаяла что в сыне, что в невестке, и с матерью, время от времени наезжающей из Бряхимова к ним в гости в столицу, и случавшиеся время от времени выходы в свет не оставляли Ларисе возможности заскучать и приуныть.

Так и пролетели десять лет почти безоблачного счастья, лишь изредка омрачаемого какими-то быстро проходящими невзгодами, вроде детских хворей или мелких неурядиц по хозяйству. Но ненастье нагрянуло, откуда никто не ждал.

Началось все со статьи в газете о том, что в Петербург приехала владелица крупной золотодобывающей компании и планирует выпуск и продажу акций своего предприятия. Андрей навел справки и загорелся приобрести часть тех акций, поскольку давно подумывал, куда бы вложить сбережения, образовавшиеся от доходов с Обломовки. Ведь хоть жалованье врача и нельзя было назвать маленьким, а все же медицина не та профессия, в которую идут за серьезными деньгами. А семья у них, слава богу, уже пять человек, и это не считая Хариты Игнатьевны, которой они регулярно помогали. Все бы хорошо, но у Ларисы неприятно кольнуло сердце, когда узнала она, что зовут ту золотодобытчицу Прасковья Ивановна Сереброва-Паратова. Лариса не могла объяснить природу того чувства, просто зашевелилось в душе предчувствие беды.

А меж тем акции были приобретены, и по такому случаю Андрей пригласил жену в ресторан.

По дороге случилась заминка. Впереди перевернулась почтовая карета, и, пока собирали рассыпавшиеся посылки и разлетевшиеся письма, проезд закрыли. Пришлось ждать. Во время ожидания Лариса и увидела вновь того, о ком и думать забыла давным-давно. Но ком встал в горле, и в лицо будто пахнуло гниловатой сыростью темной речной воды, пугающей и холодной.

Его выволокли из казино двое дюжих охранников в сопровождении мужчины в расшитом золотым позументом фраке — управляющего, по виду. Сергея она узнала сразу. Скандальный и шумный.

— Да как вы смеете? Вы еще не знаете, с кем имеете дело! — выкрикивал он так, что слышно было, наверное, и по другую сторону улицы.

Ему что-то ответили вежливо, но непреклонно и удалились, затворив двери. Сам же он, повернувшись в одну сторону, в другую, зло улыбнулся и направился прямо к карете Обломовых, отчего Лариса невольно отшатнулась от окна, лишь бы не быть замеченной.

— Ты что? Что там? — спросил Андрей, наклоняясь ниже, чтобы самому увидеть, что так напугало его жену.

— Ничего, — пробормотала она, — просто дебошира из казино выдворили. Как бы не привязался...

— Да, игроки, считай, душевнобольные — на улице лучше не связываться.

А Паратов тем временем остановился прямо подле них, достал портсигар, сунул в зубы сигару и закурил. Едкий дым просочился внутрь и сразу осел у Ларисы во рту неприятной горечью.

— Наказала, видите ли, ставки сверх имеющейся наличности не принимать... — разговаривая сам с собою, оскалился меж тем Паратов. — Х-хэ! И когда только успела, с-сучка. — Он покачал головой, сплюнул и зашагал прочь. Лариса выдохнула с облегчением. В осадке осталось лишь удивление, что он так изменился за прошедшие с последней встречи годы. Ведь не могла же она любить такого...

Однако, как вскоре выяснилось, успокаиваться было рано.

В ресторане, стоило Андрею отойти, как рядом с его женой раздался до дрожи знакомый хрипловатый голос.

— Нет, ну надо же! Посреди всей этой заплесневелой унылой серости такая приятная встреча! — протянул Паратов, выходя из-за ее спины, после чего бесцеремонно отодвинул стул и уселся за их с Андреем стол. Отчетливо потянуло табаком и алкоголем.

— Сергей Сергеич? — холодно проговорила она, внутренне сжавшись. — Я здесь с мужем, будьте добры оставьте меня.

Он вскинул руки раскрытыми ладонями наружу, желтоватыми, наверное, от частого контакта с табачным дымом.

— Уже ухожу! Раз с мужем... А когда... будете без мужа? — липко ухмыльнулся он и, подавшись через стол, попытался взять Ларису за руку, которую та успела, однако, отдернуть.

— Вы мне омерзительны! — прошипела она. — Убирайтесь!

— Зачем же так грубо?

— Что здесь происходит? — в следующее мгновение услышала она вопрос Андрея, прозвучавший ровно и вежливо, и посмотрела на него с благодарностью. Как всегда вовремя! Он скользнул взглядом по Паратову и присел на свое место подле жены. Обращался он к ней и смотрел только на нее. Тем самым, как, прекрасно зная своего мужа, понимала Лариса, выказывал незваному гостю крайнюю степень неприязни.

— Это мой старый знакомый. Он уже уходит, я надеюсь...

— Почему же так отстраненно — "знакомый"? — осклабился Паратов, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Было время, вы, Лариса Дмитриевна, говорили, что любите меня. Недолговечной была ваша любовь, как вижу!

— Вы много тому поспособствовали. А теперь прошу, избавьте меня от своего общества, — тихо воскликнула Лариса, от стыда желая провалиться сквозь землю.

"Господи, Андрей, должно быть, все понял!" — подумала она с отчаянием, но будто в ответ ее пальцы, судорожно вертевшие вилку, мягко накрыла его рука.

— Вы забываетесь или же вовсе не в себе? — не повышая голоса, осведомился он у Паратова, в упор глядя в нехорошо блестящие его глаза. — Вам дважды дали знать, что вашего общества не желают. Вам не понятно? Так я повторю в третий раз: за этот стол вас не приглашали. Теперь вам достанет самоуважения уйти?

Тот ожидаемо взбеленился.

— Достанет ли мне самоуважения, чтоб не стерпеть оскорблений? Непременно! Оскорблений, как известно Ларисе Дмитриевне, я терпеть не привык! Я требую удовлетворения! Немедленно!

— Никакого удовлетворения вам не будет, — улыбнулся Обломов. — Уходите.

— Вот как? А я то думал, вы дворянин, а вы трус!

— Вот уж не считал дурь, — ответил Андрей с усмешкой, — необходимым качеством дворянина. Как и разумность вряд ли равна трусости. Но вы можете считать, как вам угодно. Меня сейчас интересует другой вопрос: есть ли вероятность, что вы уйдете с миром, или без полиции нам не обойтись?

Лариса же настроения мужа никак не разделяла: она вдруг явственно увидела, насколько опасный человек Паратов. "Бесстрашный, потому что бессердечный", — кажется, так характеризовал его несчастный Карандышев и был абсолютно прав, только она не понимала этого тогда, ослепленная наивной своей любовью. Теперь поняла, и все существо ее напиталось страхом за мужа.

— Полиции! — захохотал Паратов. — Вот оно, подлинное лицо трусости! Что ж, — прорычал он, вставая, — труса без чести и достоинства не грех и пристрелить как собаку! — Он сунул руку под жилет, и в следующее мгновение уже наставил пистолет на Андрея, который даже в такой ситуации внешне остался спокойным и невозмутимым. — В последний раз предлагаю честную дуэль! — рявкнул ему Паратов.

— Я уже ответил. Видите ли, я слишком ценю то, что имею, чтобы уподобляться вам в вашем безрассудстве. Что сулит мне дуэль? — обыденно рассуждал Андрей, не спуская с агрессора глаз. — Смерть, увечье или тюремный срок. Неприглядный выбор. И ради чего? Чтобы вы могли доказать кому-то, будто у вас есть честь. Нет, увольте, я вам не помощник. Что же до моих чести и достоинства — они в доказательствах не нуждаются. Я достаточно ясно выразился?

— Вполне! Что ж, мой ответ тоже будет вам предельно ясен!

Щелкнул курок. Лариса вскрикнула и вскочила, но Андрей мягко потянул ее вниз.

— Присядь. Все будет в порядке, поверь мне, — сказал он ей, не отводя от Паратова чуть насмешливого взгляда, и потом ему: — Стреляйте.

Тот медлил. А несколькими бесконечно долгими секундами позднее его скрутили подоспевшие полицейские. Выстрел все-таки грянул, но пострадала только хрустальная люстра под потолком.

Грязно ругающегося и рвущегося из рук полицейских Паратова увели. Обломовых тоже пригласили в участок дать показания.

* * *

В участке, подписав необходимые бумаги, Андрей обратился к приставу:

— Как проспится, если иных поводов для задержания нет, то, пожалуй, можете его и отпустить. Во всяком случае, я себя пострадавшим не считаю. — И он выразительно посмотрел на находящегося рядом, в отгороженной лишь решеткой комнатке Паратова.

Тот же решил в последний момент крикнуть Ларисе:

— И что, Лариса Дмитриевна, так и уйдете, даже слова на прощание не скажете?

— Отчего же, — немного подумав, сказала она и подошла ближе, — скажу. Скажу, что очень сочувствую...

— О нет! Вот этого мне не нужно...

— Я очень сочувствую, — повторила она с нажимом, — вашей супруге. — И добавила тише: — И радуюсь тому, как меня бог отвел.

В карете она прижалась к плечу Андрея. И, когда почувствовала его ласковое объятие и поцелуй на своем виске, успокоилась окончательно и блаженно прикрыла глаза.

Ужин их был испорчен, но все остальное, о чем она в жизни мечтала, сбылось.