Viola ambigua

В приемной при Московской сыскной полиции был вывешен, по моему распоряжению, плакат, в котором говорилось, что начальник сыскной полиции принимает по делам службы от такого и до такого-то часа, но в случаях, не терпящих отлагательства, - в любой час дня и ночи.
Однажды, как-то ранней весной я засиделся в служебном кабинете до позднего вечера, разбираясь в ряде срочных дел, как вдруг около полуночи слышу, подкатывается к управлению автомобиль, и вскоре дежурный чиновник докладывает:
- Господин начальник, там какая-то дама в трауре желает непременно вас видеть.
- Меня? В такую пору?
- Да, я ей предлагал в общем порядке сделать заявление, но она, указывая на плакат, говорит, что дело не терпит отлагательства, и непременно желает обратиться к вам лично.
Я с досадою пожал плечами:
- Ну, что же, зовите.
Ко мне в кабинет вошла еще не старая женщина, довольно миловидная, вся в черном, с крепом на голове и, подойдя к столу, упала в кресло. Закрыв лицо платочком, она, слова не говоря, принялась рыдать.
- Бога ради, сударыня, успокойтесь, не волнуйтесь и расскажите, в чем дело?
Барыня продолжала рыдать, и вскоре у нее началась икота, нервный смех, словом, все признаки истерики. Я поспешно предложил стакан воды и, дав время успокоиться, снова спросил:
- Скажите, что случилось?
- Ах, мое горе безгранично, я так потрясена.
- Я вас слушаю, сударыня, говорите.
- Господин начальник, у меня пропал кот Альфред!...
Я от неожиданности разинул рот, вытаращил глаза, а в душе поднялась волна негодования.
- "Ах ты, дурища этакая!..." - подумал я, но не успел произнести слова, как моя странная посетительница затрещала безудержно, безнадежно, не переводя дыхания:
- Да, господин начальник, чудный, дивный, несравненный сибирский кот, с этакими зелеными глазищами и огромными, пушистыми усами, - и дама, вытаращив глаза и надув щеки, постаралась изобразить всю красоту пропавшего кота.
- Послушайте, сударыня, неужели вы думаете, что у меня есть время заниматься подобными пустяками? Сделайте ваше заявление в моей канцелярии, и меры к розыску вашего животного будут приняты.
- Ах, как вы можете, господин начальник, называть постигшее меня горе пустяками!... Хороши пустяки, когда я не ем, не сплю и лишилась покоя. Да знаете ли вы, что Альфреда моего я любила больше мужа, больше жизни (тут дама истерично взвизгнула), да и как можно было не обожать его? Ведь это был не только красавец, но и удивительный ум. Ах, господин начальник, до чего он был умен! Скажешь ему, бывало, Альфред, прыг мне на плечо, и он тотчас же, изогнув грациозно спину и взмахнув хвостом, делал тигровый прыжок и оказывался моментально на плече!...
- Послушайте, сударыня, - начал было я, но она перебила:
- И заботилась же я, г. начальник, о моем милом котике! Я не только внимательно следила за его желудком, но и стремилась предугадывать все его желания.
Дама опять заплакала.
- Так, может, его никто и не крал? - сказал я, сдерживая улыбку. - А он просто покинул вас и бродит сейчас где-нибудь по крышам. Не забывайте, сударыня, ведь март месяц!
Моя собеседница презрительно на меня поглядела и, пожав плечами, сухо, но с достоинством промолвила:
- Мой Альфред никогда подобной подлости не сделал бы.
Я нажал кнопку и вызвал в кабинет агента Никифорова.
При Московской сыскной полиции имелся так называемый летучий отряд из 40 примерно человек. В него входили специалисты по разным отраслям розыска. В нем имелись: лошадники, коровники, собачники и кошатники, магазинщики и театралы, - названия, происходящие от сферы их деятельности. Для читателя такое подразделение покажется, быть может, и странным, между тем оно необходимо, так как, во-первых, кражи резко отличаются друг от друга способами их выполнения, а во-вторых, места сбыта ворованного различны. Следовательно, весьма важно иметь постоянных агентов, специализирующихся каждый в своей области.
Вызванный мною Никифоров был кошатником и собачником и проявлял недюжинные способности в своем деле. Словно сама природа создала его для этого амплуа. Даже в его внешности было что-то собачье: сильно вывернутые ноги, как у таксы, манера склонять голову набок, прислушиваясь, и способность при волнении заметно шевелить ушами.
Описав приметы пропавшего кота, я приказал Никифорову, особенно на этот раз, постараться.
После долгих слез, заклинаний и мольбы дама, наконец, отпустила мою душу на покаяние, и, вернувшись домой, я, утомленный, крепко заснул.
Во сне я видел Альфреда. На следующее утро, едва усевшись в своем кабинете, я был отревожен Никифоровым, вошедшим ко мне с большим узлом.
Альфред был найден!
Когда я на письменном столе развязал узел, то в нем оказался действительно очаровательный сибирский кот, каковой, изогнув колесом затекшую спину, принялся разевать розовый ротик и беззвучно мяукать.
- Куда прикажете его деть? - спросил Никифоров.
- Да посадите пока в свободную камеру, но не забудьте закрыть окно.
- Слушаю, г. начальник.
Я позвонил даме по телефону, прося явиться за найденным Альфредом. В трубку я услышал лишь задушевный крик.
Через четверть часа она примчалась на автомобиле и, сияющая, ворвалась ко мне в кабинет.
- О, благодарю, благодарю вас, господин начальник!... Недаром же я обратилась именно к вам! Я знала, что нет для вас невозможного. Неужели, неужели же мой Альфред найден?! - и она крепко потрясла мне руку. - Но где же он?
- Сейчас вам его принесут. Он посажен в камеру.
- О!... В камеру!... Господин начальник!... - укоризненно протянула она.
- Не мог же я его хранить на сердце, сударыня?!
- Конечно, ну, а все-таки!...
Трудно описать дикую радость ее, когда появился Никифоров, любовно неся в руках Альфреда. Слезы умиления, безумные поцелуи, тискание, прижимание к сердцу. Альфред тут же проявил свой недюжинный ум и явно признал хозяйку.
- Г. начальник, разрешите мне поблагодарить вашего дорогого, милого, симпатичного Никифорова?
- Пожалуйста, сударыня, я ничего не имею...
Каково было мое удивление, когда она вынула пятисотрублевую бумажку, прося передать ее Никифорову.
- Нет, нет, сударыня, такой суммы я принять ему не позволю. Вы избалуете мне людей. Да, наконец, что же вы хотите, чтобы завтра же Альфред ваш опять исчез? Нет, не вводите людей в искушение.
Наконец, уговорились на 100 рублях, и обрадованный Никифоров получив столь неожиданную награду, долго и упорно шевелил в этот день ушами.

Я приехала в Кременчуг в дурную и холодную погоду. Некоторые из моих экипажей требовали починки. Я остановилась в деревянном дворце; построенном для Императрицы во время путешествия ее в Крым, и заказала себе маленький обед. Пока я занималась туалетом, мне доложили, что пришел начальник города, швед. В самых красивых фразах в мире предложил он мне отобедать у него, говоря, что он был предупрежден о моем приезде и все приготовил, но что он заранее извиняется за свою жену, которая очень больна и не может оказать мне должный (по его мнению) прием. Пришлось отправиться с ним. Мы сели в двухместную карету, грязную и запряженную скверными лошадьми; подъехав к двери одноэтажного деревянного домика, он предложил мне руку и провел меня в гостиную, прося пройти в комнату рядом, где лежала его жена. Я согласилась, но каково же было мое удивление, когда я увидала закутанную во все белое фигуру, лежащую на диване. Комната была очень мрачна, занавесы спущены, а хозяйка оказалась негритянкой! Цвет ее лица сливался с тенью комнаты. Она извинилась слабым болезненным голосом, что не может встать; я села рядом с ней, прося ее не беспокоиться, и разговаривала с ней до обеда, который был далеко не изыскан.

по имѣющемуся въ той палатѣ дѣлу по иску разныхъ кредиторовъ на капитанѣ, что нынѣ маіоръ, Ѳедорѣ Адлерштралѣ и его женѣ, Елисаветѣ Петровой дочери, не малой суммѣ по векселямъ денегъ значится со стороны маіорши Адлерштралевой опроверженіе, что тѣ вексели кредиторамъ даваны мужемъ ее, а она хотя подъ тѣми векселями съ нимъ вообще и подписывалась, но тогда была несовершенныхъ лѣтъ, изъясня потомъ на требованіе палаты слѣдующее: отецъ ея былъ придворный скороходъ или лакей изъ арабовъ, рождена она въ Санктъ-Петербургѣ, но въ которомъ году, показать не не можетъ, а значитъ о томъ (какъ слышала она отъ разныхъ людей) по запискѣ крещенія ея въ придворной церкви, гдѣ воспріемницею отъ святыя купели была принцесса Курляндская Екатерина Ивановна, бывшая въ замужествѣ за барономъ Александромъ Ивановичемъ Черкасовымъ и ... что съ самаго младенчества воспитана, обучена и въ замужество выдана за капитана Ѳедора Адлерштраля 1777 - го года Ноября 13 - го дня отъ двора Ея Императорскаго Величества и вѣнчаны здѣсь въ придворной церкви.

Бывало, бабушка Катерина Ермолаевна, когда жила вдовою в Танкеевке (Спасскаго уезда Казанской губернии), созовет всех дворовых и молодых крестьян, наберет таким образом отряд человек в 300 или 400, раздаст им охотничьи ружья, пистолеты, патроны, поставит две маленькие пушки у ворот усадьбы; канава вокруг сада исполняет должность рва, и бабушка с маленьким сыном засядет в своей импровизированной крепости, ожидая осады неприятеля. Большею частью этим и кончалась беда. Добрые молодцы с песнями проплывут вдоль реки у берега: оружие спрятано, расшива (лодка) с золоченою кормой и носом несется быстро на своих натянутых парусах; сидят по ее бокам смирно и лениво молодые купчики, — хозяин в щегольском полукафтане или полушубке, с шапкой набекрень, распоряжается, будто торговцы едут на ярмарку. Но не похож этот удалой соколиный взгляд, эта молодецкая осанка, эта ловкая, быстрая походка на скромного купеческого сына: это сам молодой атаман, это его шайка с ним, и как затянут они песню, да гаркнет он своим звонким голосом: «в темном лесе», так по всему берегу и забьется сердце у мужичков, и пока несутся звуки, удаляясь, утихая, замирая на водах, стоят они да крестятся и откликаются и старый и малый; а парней иногда в душе и тянет туда к Волге, к разгулу этой заманчивой жизни, между тем как молодухи сожалеют о девке-красавице, что сидит на палубе, разодетая в парчовом шушуне с длинною лентой в длинной косе, и на нее так дерзко и любовно поглядывает удалой атаман. Признаться, мне совсем не жаль бывало, а скорее завидно этой невесте (как я полагала) разбойника, которая делила с ним опасности его тревожной жизни. Однако эта преступная зависть проходила, и я возвращалась к законному сочувствию и восторгу, когда речь доходила до опасности, в которой бабушка сама оказалась однажды. В приволжских деревнях мужики позажиточнее большею частью откупались от молодцев, выходя на берег с хлебом и солью, с шитыми шелком и золотом полотенцами и рушниками, на которых, кроме хлеба, лежали и деньги, собранные всем миром и подносимые добрым молодцам; а разбойники, имея своего рода честь, почитали недозволенным нападать на таких слабых и сговорчивых людей. Но бабушка имела тоже свои понятия о чести и достоинстве барыни-помещицы и не соглашалась на такие сделки с неприятелем. Пока жив был дедушка, его огромная псовая охота служила обороной усадьбе и острасткой для разбойников.
Но после него экономические расчеты заставили уничтожить весь этот штат и всех собак, оставив только злейших из последних для ночного караула, между тем как воинственные псари превратились в мирных ткачей вновь увеличенной и усовершенствованной полотняной фабрики. Разбойники знали все это и решились наказать Катерину Ермолаевну за ее гордость и несговорчивость. Однако, из презрения ли к женщине, или из рыцарства, они объявили заранее поход на нее. Высадившись большою шайкой на заливных лугах имения, они кинулись к усадьбе. Крик, плач и вой поднялся в деревне, которая лежит против самой усадьбы, на другом берегу пруда; а Катерина Ермолаевна, велев зарядить пушки и ружья и палить в добрых молодцев, как только станут подходить, отправила верного слугу к ближайшему пикету с требованием помощи; но не скоро мог пробраться посланный, и не скоро, даже на подводах, приехала военная команда. Во все это время Катерина Ермолаевна, с замечательным присутствием духа и распорядительностью, выдержала нешуточное нападение разъяренных разбойников, и не будь этих двух пушчонок, ей бы, вероятно, несдобровать; однако Бог помог! Команда пришла вовремя, и усадьба и деревня уцелели.

   Груздевъ. Видите ли... кажется... именно этой дамѣ... я тамъ... на лѣстницѣ... лапищами своими проклятыми... хвостъ оборвалъ...
   Альбатросовъ. Несчастный! У нея семь миллионовъ!
   Груздевъ. Тутъ, кажется, повернуться нельзя безъ того, чтобы какому-нибудь миллиону локтемъ въ бокъ не заѣхать!
   Альбатросовъ. Чего же вы хотите? Вы у княгини Насти! (Проходятъ)

Лариса Дмитриевна (бросаетъ мужу повѣстку). Что это, Евгений Антоновичъ?
   Оберталь (спокойно). Отъ товарищества "Рафинадъ". Приглашение доплатить къ паямъ, въ пополнение дефицита.
   Лариса Дмитриевна. Очень благодарна тебѣ, что ты втянулъ меня въ такое прелестное предприятие,- очень!..
   Оберталь. Потеря временная. Дефицитъ ничтожный. Переходный кризисъ.
   Лариса Дмитриевна. Зачѣмъ ты берешься за коммерческия дѣла, когда ничего въ нихъ не понимаешь?
   Оберталь. Почему это я ихъ не понимаю?
   Лариса Дмитриевна (потрясаетъ повѣсткою). А это - что? За похвальный листъ себѣ считаешь, что-ли?
   Оберталь. Будущий годъ все поправитъ и дастъ хороший дивидендъ.
   Лариса Дмитриевна. Такъ на будущий годъ и входилъ-бы въ дѣло!
   Оберталь. Ахъ, Боже мой!
   Лариса Дмитриевна. Не фыркай на меня! Очень красиво; изубыточилъ, въ лужу посадилъ, да еще фыркаетъ!
   Оберталь. Кто же могъ предвидѣть?
   Лариса Дмитриевна. Надо было предвидѣть. Настоящий купецъ предвидѣлъ-бы. А ты баринъ. Да! да! баринъ! баринъ! а не купецъ!
   Оберталь. Сожалѣю, но родословной своей измѣнить не могу. Слишкомъ стара. Крестовые походы помнитъ.
   Лариса Дмитриевна (сразу мѣняетъ тонъ, гораздо ласковѣе). И я очень рада, что ты такой баринъ. Потому что я шла замужъ за барина, а не за купца. Мало-ли ихъ сваталось! Но я искала мужа не для дѣлъ, а для приятной жизни. Ну, чѣмъ ты недоволенъ? Чего тебѣ не достаетъ? Неужели моего капитала мало на насъ двоихъ? Право, стыдно, Женя!
   Оберталь. Лаша, милая, не могу я жить ни улиткою въ раковинѣ, ни лежачимъ камнемъ, подъ который вода не течетъ. Я приобрѣтатель и добычникъ по натурѣ.
   Лариса Дмитриевна. Всѣхъ денегъ не ограбишь. Да ужъ, если грабить, такъ и грабить надо умѣючи. А то пошелъ вашъ Филя съ дубинкою на большую дорогу, да позабылъ, что у дубинки два конца, и ухлопали Филю мужики его же дубинкою…
   Оберталь. Я сейчасъ почти въ такомъ положении, Лариса.
   Лариса Дмитриевна. Знаю.
(Молчание)
   Оберталь. Лаша! Помоги! Дай свой бланкъ!
   Лариса Дмитриевна. Не дамъ.
   Оберталь. Ты мнѣ не вѣришь?
   Лариса Дмитриевна. Ни на вершокъ.
   Оберталь. Сейчасъ у меня былъ Козыревъ.
   Лариса Дмитриевна. Вотъ какъ? Что же? Отъ Настасьи любовное письмо привезъ?
   Оберталь. Даже онъ - врагъ! - говоритъ, что мой подрядъ - золотое дно.
   Лариса Дмитриевна. Тѣмъ лучше для тебя, но денегъ я, всё-таки не дамъ.
   Оберталь. Это капризъ, Лариса.
   Лариса Дмитриевна. Пускай капризъ.
   Оберталь. И злой капризъ: ты лишаешь меня возможности сдѣлать себѣ состояние.
   Лариса Дмитриевна. А какая мнѣ радость, если у тебя будетъ свое состояние?
   Оберталь. Я не думалъ, что тебѣ приятна моя зависимость отъ тебя въ каждомъ грошѣ.
   Лариса Дмитриевна. Почему - нѣтъ? Знаемъ мы васъ, мужей, при собственныхъ капиталахъ! Что?- Не терпится, поскорѣе жену въ бараний рогъ согнуть-бы? Дудки!
   Оберталь. Лариса!
   Лариса Дмитриевна. Мужъ богатой жены, красавецъ ты мой,- что медвѣдь. Только потуда ты и видѣла его ручнымъ, покуда у него въ носу золотое кольцо продѣто, а ты это кольцо за золотую цѣпку подергиваешь.
   Оберталь. Лариса! Это цинизмъ! Я не позволю тебѣ оскорблять меня!
   Лариса Дмитриевна. А вотъ - крикни на меня еще разъ, такъ я завтра же велю напечатать въ газетахъ, что графиня Оберталь въ предприятияхъ мужа своего - не участница!... Несчастный! Вѣдь ты въ аферахъ своихъ великихъ только мною дышешь, репутацией фирмы моей живешь!
   Оберталь. Я припомню тебѣ эти слова, когда у меня будутъ свои миллионы!
   Лариса Дмитриевна. Можете наживать ихъ, какъ вамъ угодно. Но - чтобы я дура была, помогала вамъ, деньги давала,- нѣтъ, ваше сиятельство, это называется самой на себя плетку плести!
   Оберталь. Хорошо. Придется обратиться къ другимъ источникамъ.
   Лариса Дмитриевна. Куда же это?... Ахъ, да: я забыла!... Вѣроятно, опять къ Настѣ Латвиной? У жены не выгорѣло, къ любовницѣ поползешь?
   Оберталь. Лариса!
   Лариса Дмитриевна. Авось, дождешься, что Алешка Алябьевъ тебя съ крыльца колѣнкою напинаетъ!
   Оберталь (бѣшенымъ крикомъ). За это бьютъ!
   Лариса Дмитриевна. А, ну - вдарь! А ну - вдарь!
   Оберталь. Благодари Бога, что я графъ Оберталь, а не купецъ Карасиковъ!
   Лариса Дмитриевна. Ищи, ищи... должай! Только не забывай, что долгъ платежомъ красенъ.
   Оберталь. Великая истина.
   Лариса Дмитриевна. Въ лужѣ ты сидишь, въ лужѣ и утонешь. И Настька Латвина - предательница всемирная - первая же - тебя утопитъ!
   Оберталь. Покуда топишь меня - ты.
   Лариса Дмитриевна. И божусь тебѣ: пускай тебя въ яму везутъ, пускай на скамью подсудимыхъ сажаютъ,- не разсчитывай на мою помощь въ этомъ дѣлѣ. Копейки не истрачу! Револьверъ у виска твоего увижу,- и то этихъ долговъ твоихъ не заплачу!

Случайно напалъ я (говорю случайно, потому что очень трудно, если и несовершенно невозможно, слѣдить внѣ Россіи за общею Русскою журнальною дѣятельностію), случайно напалъ я на статью въ журналѣ, въ которой, между прочимъ, сказано, что «Москва 805 года была совершенною провинціею въ сравненіи съ Петербургомъ; что она, полная богатымъ барствомъ, жила на распашку, хлѣбосольничала и сплетничала; политическіе интересы занимали ее мало. Въ то время, когда въ Петербургѣ только и толковъ было, что о предстоящей войнѣ съ Наполеономъ, Москва гораздо болѣе замыкалась тяжкою болѣзнію одного богатаго барина и вопросомъ, кому онъ оставитъ громадное свое состояніе». (Замѣтимъ мимоходомъ, что тогда въ Москвѣ не могли толковать о громадномъ состояніи, потому что на Карамзинскомъ языкѣ, тогда господствовавшемъ въ Москвѣ, слово «громадное» не примѣнялось, какъ нынѣ, ко всѣмъ понятіямъ и выраженіямъ).

Позавтракавши у батюшки царя своего вплотную, я обратил особенное внимание мое на обувь императора. Вижу, стоят на стуле подрейтузные его полусапожки и на них лежат онучки из льняного полотна плотного, какое употребляется на рубахи гвардейских солдат. Я спросил денщика государева: «Или наш отец не по чулкам?»
Служитель отвечал, что государь по причине сухих мозолей уже три года заменяет чулки онучками. «Сначала было нам хлопот с этими онучками,— прибавил он,— бывало, мы путаем-путаем, вертим-вертим около ступней, либо пятка светится, или палец выглядывает; но, спасибо, скоро догадались: призвали старого гвардейского солдата, который, живя при нас неделю, выучил нас всех обуваться и обувать государя по онучкам со всеми сноровками, опрятно и удобно для спокойствия ног; так что государь теперь никогда не намерен обуваться по чулкам».
Рассмотря и испытав истину удобства обуви по онучкам, я, поучась взятыми уроками у старых егерей моих, принял себе во всегдашнее средство успокоения ног, изнуренных походами и охотою с ружьем».

Мы предлагаем вниманию русскоязычных читателей перевод увлекательной книги «Как снимали «Гордость и предубеждение», рассказывающей о том, как создавалась замечательная экранизация любимого романа Джейн Остен, вышедшая на телеэкраны Великобритании в 1995 году и успевшая с тех пор сделаться классикой. Сценарий фильма, снятого в поместьях Уилтшира и Дербишира, в великолепных декорациях и с прекрасными актерами, был написан Эндрю Дэвисом.
В книге детально описан весь процесс создания этого легендарного телесериала — захватывающее путешествие длиною в полтора года от оригинального замысла до премьерного показа по телевидению. Вы узнаете много интересных подробностей о том, как создавался сценарий, как проходила подготовка к съемкам и сами съемки, а также найдете здесь интервью с членами съемочной группы и актерами. Мы постарались также выложить большинство представленных в книге иллюстраций, включая фотографии с места съемок.
Книга написана Сью Бертуисл, продюсером сериала, и Сьюзи Конклин, редактором сценария.

Слушал Чацкого, но только один раз, и не с тем вниманием, коего он достоин. Вот что мельком успел я заметить: Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следственно, не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его - характеры и резкая картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны. Софья начертана не ясно: не то бл@дь, не то московская кузина. Молчалин не довольно резко подл; не нужно ли было сделать из него и труса? старая пружина, но штатский трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен. Les propos de bal, сплетни, рассказ Репетилова о клобе, Загорецкий, всеми отъявленный и везде принятый, вот черты истинно комического гения. Теперь вопрос. В комедии "Горе от ума" кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий и благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб. Кстати, что такое Репетилов? в нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его гадким? довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием; довольно, чтоб он признавался поминутно в своей глупости, а не в мерзостях. Это смирение чрезвычайно ново на театре, хоть кому из нас не случалось конфузиться, слушая ему подобных кающихся? Между мастерскими чертами этой прелестной комедии - недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молчалину - прелестна! - и как натурально! Вот на чем должна была вертеться вся комедия, но Грибоедов, видно, не захотел - его воля. О стихах я не говорю, половина - должны войти в пословицу.

Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться. По крайней мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту.

Мазурка - это душа бала, цель влюбленных, телеграф толков и пересудов, почти провозглашение о новых свадьбах, - мазурка, это два часа, высчитанные судьбою своим избранным в задаток счастья всей жизни."

Мазурка составляла центр бала и знаменовала собой его кульминацию. Мазурка танцевалась с многочисленными причудливыми фигурами и мужским соло, составляющим кульминацию танца. И солист, и распорядитель мазурки должны были проявлять изобретательность и способность импровизировать. «Шик мазурки состоит в том, что кавалер даму берет себе на грудь, тут же ударяя себя пяткой в centre de gravité (чтобы не сказать задница), летит на другой конец зала и говорит: "Мазуречка, пани", а дама ему: "Мазуречка, пан". <."> Тогда неслись попарно, а не танцевали спокойно, как теперь»12. В пределах мазурки существовало несколько резко выраженных стилей. Отличие между столицей и провинцией выражалось в противопоставлении «изысканного» и «бравурного» исполнения мазурки:
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале все дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то: и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам."

Любит еще хан пироги. Попала к нему наша полонянка, из Красного Яра, мещанка, Матреной Васильевной звали. Купил ее хан и велел стряпать на своих жен. И привел бог Матрену Васильевну в стряпках жить у хановых жен. Они очень ее полюбили за то, что рисовую кашу на кобыльем молоке с изюмом да с урюком больно вкусно варила им. Раз как-то любимая ханова жена вздумала попотчевать муженька русским пирогом с бараниной, Матрена испекла ей. Пирог хану пришелся по вкусу, и с того дня Матрена Васильевна каждый день должна была ему пироги печь. За дрождями нарочно в Оренбург купцов посылали, и в такую силу вошла Матрена Васильевна, что ханские министры боялись ее пуще бухарского царя али персидского шаха. Матрена Васильевна, дай бог царство ей небесное, баба бойкая была, расторопная, развеселая. Ханши без ума от нее были, и хан много дорожил ею. Полцарства бухарского не взял бы он за ее пироги с бараниной. А когда какой-то купец осетра в Хиву привез и поклонился им хану, так Матрена Васильевна такую кулебяку состряпала, что хан трое суток, сказывали, пальцы у себя лизал, и с той поры повариха в самой великой власти стала при нем находиться. Чего, бывало, Матрена Васильевна ни пожелает, все делается по ее хотенью. И смотреть ни на кого не хочет: придет на поварню бусурманский вельможа да подвернется ей не в добрый час, Матрена Васильевна, много не говоря, хвать его скалкой по лбу да на придачу еще обругает. А русским много добра делала, заступница была за них у хана. Многих даже от смерти освободила своими просьбами у хана. А ежели, бывало, не захочет он ее прошенья уважить, так она крикнет на него да ногой еще притопнет: "Так нет же тебе пирогов, ищи другую стряпку себе; а я стряпать не стану". Ну, хан по желанью Матрены Васильевны все и сделает. Много за нее бога молили, вот и мне с Мокеем Данилычем по милости ее много было в рабстве облегченья.

Выбравшись из глухого леса, где сухой валежник и гниющий буреломник высокими кострами навалены на сырой, болотистой почве, путник, вдруг, как бы по волшебному мановенью, встречает перед собой цветущую поляну. Она так весело глядит на него, широко, раздольно расстилаясь середи красноствольных сосен и темнохвойных елей. Ровная, гладкая, она густо заросла сочной, свежей зеленью и усеяна крупными бирюзовыми незабудками, благоуханными белыми кувшинчиками, полевыми одаленями и ярко-желтыми купавками. Луговина так и манит к себе путника: сладко на ней отдохнуть усталому, притомленному, понежиться на душистой, ослепительно сверкающей изумрудной зелени!.. Но пропасть ему без покаяния, схоронить себя без гроба, без савана, если ступит он на эту заколдованную поляну. Изумрудная чаруса, с ее красивыми благоухающими цветами, с ее сочной, свежей зеленью - тонкий травяной ковер, раскинутый по поверхности бездонного озера. По этому ковру даже легконогий заяц не сигает, тоненький, быстрый на бегу горностай не пробежит. Из живой твари только и прыгают по ней длинноносые голенастые кулики, ловя мошек и других толкунов, что о всякую пору и днем и ночью роями вьются над лесными болотами... Несметное множество этих куликов - от горбоносого кроншнепа до желтобрового песчаника - бродит, бегает и шмыгает по чарусе, но никакому охотнику никогда не удавалось достать их. У лесников чаруса слывет местом нечистым, заколдованным. Они рассказывают, что на тех чарусах по ночам бесовы огни горят, ровно свечи теплятся. А ину пору видают середи чарусы болотницу, коль не родную сестру, так близкую сродницу всей этой окаянной нечисти: русалкам, водяницам и берегиням...
В светлую летнюю ночь сидит болотница одна-одинешенька и нежится на свете ясного месяца... и чуть завидит человека, зачнет прельщать его, манить в свои бесовские объятья... Ее черные волосы небрежно раскинуты по спине и по плечам, убраны осокой и незабудками, а тело все голое, но бледное, прозрачное, полувоздушное. И блестит оно и сквозит перед лучами месяца... Из себя болотница такая красавица, какой не найдешь в крещеном миру, ни в сказке сказать, ни пером описать. Глаза - ровно те незабудки, что рассеяны по чарусе, длинные, пушистые ресницы, тонкие, как уголь, черные брови... только губы бледноваты, и ни в лице, ни в полной, наливной груди, ни во всем стройном стане ее нет ни кровинки. А сидит она в белоснежном цветке кувшинчика с котел величиною... Хитрит, окаянная, обмануть, обвести хочется ей человека - села в тот чудный цветок спрятать гусиные свои ноги с черными перепонками. Только завидит болотница человека - старого или малого - это все равно, - тотчас зачнет сладким тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слезы молить-просить вынуть ее из болота, вывести на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она не видывала. А сама разводит руками, закидывает назад голову, манит к себе на пышные перси того человека, обещает ему и тысячи неслыханных наслаждений, и груды золота, и горы жемчуга перекатного... Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы: один шаг ступит по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины... Ни крика, ни стона, ни вздоха, ни всплеска воды. В безмолвной тиши не станет того человека, и его могила на веки веков останется никому не известною.