Сын вьюги (джен)

Весна в Саяндыль приходила раньше, чем в Илданмары: если на родине Лэдда снег порой до конца весны лежал, то вокруг столицы он стаивал уже к середине тургеля, первого её месяца. Потом, конечно, мог выпасть ещё пару раз, но уже чуточку, тонким слоем — на прощание.

В начале же тургеля снег лежал, как зимой, толстыми стенами, хотя и куда более рассыпчатый и ноздреватый. Солнце грело его, окрашивало в землисто-серый вместо таинственного зимнего синего. Следы звериных и птичьих лапок, прежде исчезавшие как по волшебству, теперь темнели тонкими дорожками, словно буквы на странице, и настоящему охотнику читать их было, наверно, весьма увлекательно. Лэдда, однако, интересовали не следы. С раннего утра они с Дагной бродили по берегу Гарталгы и искали льдянки — цветы, весьма полезные для зелий.

Вернее, не так. Это Лэдд бродил тут с раннего утра, смотрел на ледоход: чтобы льдины у излучины реки не застревали и заторы не образовывали. Ледоход ведь уже вовсю развернулся, а одного колдуна послать всяко проще выходило, чем воинов с баграми, которые обычно этим занимались. Вот Тогрейн его и посылал.

Дагна же явилась всего с четверть часа назад и, поковырявшись для вида в снегу бисерными рукавицами, кликнула Лэдда.

— Ты ведь цветы под снегом быстрее разглядишь! — заметила она.

Лэдд вздохнул, заглянул в её лукошко, где лежал пучок из семи цветочков, — как они хоть выглядят-то? — и принялся всматриваться в снег.

— Льдянки обычно растут на солнечных пригорках, откуда снег первым делом сойдёт, — вещала Дагна, таскаясь за ним следом, — и берега крупных рек им особенно приятны. В частности у Гарталгы растёт льдянка лисья. Мы используем её в настоях, которыми сбиваем жар, или в укрепляющем отваре, потому что это самый весенний цветок.

— Почему лисья? — спросил Лэдд, взбегая на пригорок по самому сугробному месту. Дагна сзади сердито засопела, но всё же не пошла более удобный путь искать.

— Потому что лисы их едят! — сообщила она.

Это было, можно сказать, почти очевидно. Пригорок, так манивший Лэдда, оказался вдоль и поперёк исхожен изящными переступками, как только лисы и умеют. И чудилось ему, почти как при камлании виделось, что есть что-то под снегом. А раз Лэдд искал льдянки, стало быть, льдянки там и растут.

Опустившись на колени, Лэдд раскопал перед собой небольшое местечко. Из-под снега высунулись крохотные тёмные стебельки с белыми пупырышками-цветочками, очень похожие на погремушки. Лэдд вытянулся в сторону лукошка, уверился, что у Дагны такие же лежат, и, откинувшись назад, кувырком скатился с пригорка.

— Нашёл! — крикнул он и побежал прочь, пока Дагна за ним не погналась.

В затылок прилетел смачный снежок — ещё чуть-чуть и снеговик бы скатался. Ну нет, найти нашёл, а собирает пусть самостоятельно! Лэдд фыркнул — не смеяться же в голос над девушкой? — и припустил дальше.

Снег не мешал, не цеплялся за одежду, вместо этого словно сам ложился под ноги, почти ковром расстилался. Чудное время зима — летом Лэдд и половины своих умений применить не мог. То есть мог, конечно, да только были они летом почти бесполезны, и колдовалось в теплынь совсем не так легко. И как только живут ледяные колдуны где-нибудь в Линане? А ведь они наверняка там есть — дар же не выбирает погоду, когда колдун рождается!

Лэдд бежал вдоль русла Гарталгы и смотрел на скользящие по тёмной ленте льдины. Река змеилась меж холмов, а ближе к Сярморю текла, омывая дюны. Начиналась же она где-то севернее, много севернее. Даже Ветреная гора не рождала её, а лишь принимала на своих склонах, как заезжую путницу. Не из Чарги-йиль ли Гарталгы текла? Карта о той земле молчала, но на ней все реки на севере Ирго начинались. И льдины, получается, оттуда шли… Большие, не успевшие растаять там, где когда-то намёрзли, они спускались по течению до самого моря. Далеко ли может человек уплыть на льдине? И что вообще там, за Сярморем? Как выглядит край Ирго?

Когда-нибудь Лэдд обязательно это узнает. А сейчас он расколет во-он ту большую льдину, чтоб быстрее плыла, и пойдёт наконец в Чертог Троелуния. Ему ещё почтенному Унгле помочь надо.

Сегодня было первое тургеля, стало быть, новый год по хенгильскому календарю. Летоисчисление хенгиль с Пятой эпохи почему-то вели по-маэрденски, значит, год непонятно где в зиме сменялся, но праздник его остался в первый день весны, как повелось почти с начала времён.

В первый день весны, по преданию, у Бейсорэ, Второй луны, родилась волчица-дочь — Кёвек. Когда она выросла, от неё и её мужа пошёл народ хенгиль: от старшего сына — горные, от младшего — равнинные. Как от волчицы родились люди и почему имя Второй луны, в отличие от Кёвек, «лесной матери», ничего не значило, Лэдд понимал не лучше, чем маэрденский календарь. Однако это не мешало ему любить сам праздник — Кёвек-лах.

Встречали его везде одинаково, но не во всём. В Илданмары, например, каждому волчатке, да и взрослому волку в удачные годы, полагалось на Кёвек-лах мочёное яблоко. Ради этого обычая в деревне несколько яблонь росли, хотя и трудно было их на Ветреной горе сохранить.

В Саяндыли яблочного обычая не знали. Зато здесь увешивали дома не просто крашеными шариками из глины, а бесчисленными гирляндами из гномьих светильников: голубых, зелёных, жёлтых, розовых, но больше всего, конечно, из сиреневых, как Бейсорэ. Всюду: на перилах, на столах, на улицах, на подоконниках — расставлялись фигурки волков, а иногда и целые собрания зверей в игре или на охоте. Изо всех домов, даже бедных лачужек у самого берега, доносились вкуснейшие запахи мяса: жареного, варёного, в пироги завёрнутого, копчёного и всякого, какое только может придумать хенгильская хозяйка.

Лситья, к примеру, баранину с раифаарскими пряностями запекала. Стоило зайти в дом — так есть захотелось, что аж голова кругом пошла. Лэдд не удержался и одним глазком заглянул в кухню. Там кружили, овеянные паром, жаром и мукой, не только Лситья, но и сразу три колдуньи: Рауба с огромной кастрюлей картошки чуть ли не с неё саму ростом, Сэйекэ, направлявшая в эту кастрюлю хоровод рыжих, как её косы, морковин, и Иаска с веником.

— Ещё один! — весело фыркнула Лситья, повернувшись к Лэдду. — Давай-ка не изображай нам тут голодную смерть! Не первый будешь. Иаска, выдай ему пару пирожков — и пусть идёт гуляет.

Веник тут же полетел в угол, а девочка достала из-под полотенца на столе пару не пирожков, пирожищ и живо испарилась с кухни, как не бывало.

— С мясом, — заговорщицки прошептала она, протягивая Лэдду пирожки. Их оказалось три, а не два, но третий девочка шустро утянула обратно. — Мама каждый год грозится их впрок наготовить, чтобы никто до ужина от голода не помер, и вот только в этом году… я их приготовила. Сама!

Лэдд об этом обычае знал: Иаска каждый год над матерью посмеивалась, а Лситья только полотенцем от неё отмахивалась. «Где б мне время найти, Иаска, когда столько сделать надо?» Собственно, так Лэдд имя девочки и узнал. Ей тогда одиннадцать было, а сейчас уже шестнадцать исполнилось: подросла, стала ещё больше на отца похожа, даже дар колдовской проснулся… А готовить так и не полюбила — пирожки подгорели. Основательно, будто пекарь отвлёкся и пошёл, например, на учебный бой Сырги с Тогрейном посмотреть.

— Фпафибо! — проговорил Лэдд сквозь пирожок. — Фкуфно.

Пирожки с мясом испортить трудно, да и подгоревшее — не сырое, намного приятнее.

— Тогрейн сказал, что ими лопачков гонять можно, — сообщила Иаска, опасливо жуя свой пирожок. Наверно, не понравилось.

Лэдд украдкой вздохнул. Тогрейн иногда умел сказать. А Лэдду теперь за него отдуваться!

— Нечисть человеческую еду не очень любит — это как человека сырым мясом кормить. Едой, конечно, не бросаются, но если ничего рядом нет… А пирожки у тебя крепенькие — в полёте не развалятся. Знаешь, крепкость — это же главное в пирожках! Вот мы в Илданмары на охоту ходили, так просили себе пирожки покрепче, чтобы нести и есть на привале удобнее было. Ирмаска лучше всех такие готовила — как у тебя получались.

Лэдд отвернулся. Ирмаска неизбежно вспоминалась при появлении Иаски — их же звали почти одинаково! Да и похожи они чем-то были: бойкостью, волосами светлыми…

— Кто она, Ирмаска? — Иаска выступила вперёд, заглядывая Лэдду в лицо. — Часто её вспоминаешь… Эй, ты никак плачешь?

— Невеста она моя! — буркнул Лэдд, развернувшись кругом, чтоб Иаска совсем у него за спиной оказалась. К несчастью, теперь перед ним была общая трапезная, посреди которой стоял Тогрейн. Смотрел он всё же не на Лэдда, а на глиняный кувшин, который держал в руках, но вдруг заметил?

Лэдд завертелся на месте, чуть не наступил Иаске на ногу и оленем взлетел вверх по лестнице. Понадобится — позовут. Но четверть часа ему нужно посидеть в запертой келье, где никто не увидит. Лэдд вбежал в келью, плотно закрыл дверь, повернул дверной крючок и, не дожидаясь, пока тот соскользнёт в свою петлю на раме, рухнул ничком на постель.

Ещё в первые месяцы Лэдд взял за правило вспоминать Ирмаску каждый день. Тогда его погребли под собой завалы книжек, и он боялся, что среди бесчисленных новых знаний, свалившихся на него, как снег с векового дерева, забудет свою Ирмаску, её голубые глаза и длинные светлые косы. Первые несколько лет Лэдд исправно следовал этому правилу, но позже оно стало вылетать из головы. Когда гномы устроили обвал в Креше, Лэдд не думал об Ирмаске целых четыре дня подряд. Один из них он полностью проспал, но другие три оправдания не имели. После Лэдд несколько дней провёл в Чертоге, по настоянию Дагны никуда не отлучаясь, и Ирмаска исправно вспоминалась при первом взгляде на вышитую ею накидку. Увы, как только в повседневную жизнь Лэдда вернулись дела и учёба, Ирмаска снова стала исчезать в их череде.

Ничего. Скоро обучение завершится, и Лэдд сможет поехать в Илданмары!

Почему-то от этой мысли становилось не столько радостно, сколько тоскливо. Этак уедет Лэдд в Илданмары — и мир не увидит. Ни Линан с его незнакомыми дюнами, ни край материка… Впрочем, кто ж его отпустит в Илданмары навсегда? Стихийный колдун Троелунию завсегда пригодится — Сырга вон уже вознамерился его в Вара-йиль летом увезти, что-то там строить собирались.

Помнится, сама Ирмаска когда-то обещала за Лэддом хоть в Линанскую пустыню поехать… Только согласится ли спустя десять лет? Не обидится ли, что он теперь образованный, а она деревенской девчонкой осталась? Хотя это, пожалуй, легко исправить, если захочет. Но… захочет ли?

С опозданием лязгнул крючок. Долго же он на весу держался!

Исправить… если захочет. Если не захочет, Лэдду-то какая разница? Это ведь Ирмаска, какой бы она ни была. О чём поговорить, им и без образования найдётся. Да и для обиды у неё поводов без Лэддова образования тоже хватит. И не вступился он за неё десять лет назад, и домой её отправил… Не совсем это верно, конечно, но обида действительность и не так вывернуть может!

— Праздник сегодня, — донеслось от двери. — Чего смурной-то такой?

Лэдд поднял голову и оглянулся. У входа прямо на полу сидел Тогрейн. Давно, похоже, сидел — успел обуютиться и удобное положение найти.

— По дому скучаю, — увильнул Лэдд. Ещё не хватало всем вокруг разболтать, что из-за девушки разнюнился.

— Здесь теперь твой дом, — вздохнул Тогрейн. — Чьи дневники ни начну читать, каждый колдун в нашей истории говорит, что в родных местах неприкаянным становится. Особенно те, кто из глуши родом.

Лэдд тоже читал эти дневники. Многие колдуны писали о своей жизни: кто событиями делился, кто знаниями… Чьи-то сочинения вполне в учебники годились. Но у Лумэс Ыгварун, ледяной колдуньи из Шестой эпохи, Лэдд читал, что дом есть не место, а люди. Она кочевала, не имея родины как таковой, но с ней всюду ездили муж и сестра, а позже и дети. Никто из них не был колдуном и образования не получал, и всё же…

— Напиши своей Ирмаске, как обучение закончишь, — сказал Тогрейн. — В этом году вряд ли навестить успеешь — твоё обучение летом закончится, а это всего два гномьих корабля на Ветреную гору… с путём обратно и вовсе один получается. А письмо отправить сумеешь.

— А в следующем? — Лэдд сел на постели и посмотрел на Тогрейна сверху вниз. Тот мягко, почти невидимо, улыбался. Откуда только знает об Ирмаске? Дагна десять лет назад всему Троелунию, что ли, о ней растрезвонила?

— А в следующем ты вольным волком будешь: хочешь — в лес беги, хочешь — на равнину. Если никакой большой беды не случится, где ты понадобишься, поезжай в Илданмары.

— И не жалко отпускать, а, сын ахэвэ?

— Говорю же: вернёшься ты!

Тогрейн фыркнул, но без тени злорадства или торжества, которых можно было бы ждать. Казалось, здесь и сейчас ему хотелось быть просто добрым Тогрейном, а не будущим вождём, но этот будущий вождь лез из него наружу, разве что глазами не сверкал против обыкновения. Но вот Тогрейн встряхнулся, фыркнул для порядка ещё раз и одним гибким движением поднялся на ноги.

— Пойдём. У Лситьи всё готово, а нам с тобой ещё почтенного Унглу на башню поднимать.

Он подал руку, и Лэдд потянулся следом за ним прочь из своей кельи, к двери под цифрой один.

Почтенный Унгла должен был в следующем месяце встретить свой восемьсот пятьдесят седьмой день рождения. После смерти почтенной Игдие он оставался самым старым колдуном хенгиль, а то и среди всех ныне живущих. И сколько бы ни говорили о том, что колдуны стареют очень медленно, возраст уже начал сказываться на нём. Если десять лет назад почтенный Унгла был бодр (впрочем, возможно, Лэдду так только казалось), то сейчас двести семь ступеней крутой винтовой лестницы обернулись для него непреодолимым препятствием.

Келья почтенного Унглы мало отличалась от чьей-либо другой: покрывало у него было сплошь заткано богатым узором — чужой вязью не то из веточек, не то из букв незнакомого языка — да на стене напротив неё висело белое полотно, исписанное бурыми печатями. Смотреть на полотно оказалось отчего-то страшновато.

— Колдовство и таким бывает, Лэдд, — усмехнулся первый колдун. — На севере иногда весьма полезно бывает.

Лэдд замер. Он уже совсем отвык слышать своё имя. Оно осталось в прошлом, подле Ирмаски и родной глуши.

— Вот, значит, как тебя зовут! — обрадовался Тогрейн и обратился к почтенному Унгле: — Неужели он так хорош, что ты его до срока отпускаешь? Меня, помнится, почти одиннадцать лет в учениках держал!

Первый колдун скрипуче рассмеялся.

— Будь моя воля, и сто одиннадцать продержал бы. Обоих! Нет, юные глупцы, уверенные в своих силах, я просто слишком стар. Если умру не вовремя, останется ученик безымянным навечно, так как только мне его имя известно. А я за последний год постарел так же, как за прошлые лет тридцать. Может, ещё тридцать проживу, может, умру уже завтра… Это будет весьма жестоко по отношению к тебе, Лэдд. — Почтенный Унгла улыбнулся и зачем-то сощурился так, что его глаза почти закрылись.

— Уже не будет. — Лэдд покачал головой. — Имя ведь при мне.

Почтенный Унгла ничего не ответил. Он тяжело поднялся и двинулся к выходу, шаркая и преодолевая один человеческий шаг в четыре или даже пять собственных. Тогрейн снял с крючка длинный алый плащ, подбитый жёстким чёрным мехом, похожим на медвежий, и накинул его на плечи почтенному Унгле.

До башни первый колдун дошёл сам. Расстояние не было большим, но путь, проделанный со скоростью старика, показался Лэдду бесконечным. Тогрейн следовал за почтенным Унглой с невозмутимым достоинством, а Лэдда охватил беспричинный ужас. Когда, когда это бесконечное шествие наконец закончится? Когда?

У порога Тогрейн и Лэдд обогнали почтенного Унглу и распахнули перед ним двери. Он переступил порог и остановился перед лестницей в окружении глиняных волчат в клубке светящихся шариков.

— Дайте мне руки, — попросил он.

Вцепившись в предплечья Лэдда и Тогрейна, почтенный Унгла начал подъём. Он приподнимал ногу, упирался ею в угол ступени, проталкивал стопу дальше, опирался на неё, затаскивал на ту же ступень вторую ногу. И так — все двести семь ступеней. Бесконечно тяжело и бесконечно долго.

Пока они поднимались, Лэдд смотрел на сморщенную, испещрённую тёмными пятнами руку на своём предплечье и гадал, почему нельзя отменить древний обычай справлять Кёвек-лах на верхушке башни, если он причиняет кому-то такие страдания. Или почему нельзя позвать Сыргу и Кысэ, седьмого колдуна, которые намного сильнее Лэдда и Тогрейна, и отнести его на руках? Нет, почтенный Унгла считал, что должен был подняться на башню, взойти туда на своих ногах.

Когда они наконец оказались наверху и первый колдун повалился на ближайшую скамью, Лэдд догадался, в чём крылась причина. Они пришли первыми. Никто не видел красного лица, не слышал свистящей одышки, не заметил немощи первого колдуна…

К появлению на верхушке башни Сырги и Сэйекэ почтенный Унгла оправился от подъёма и принял свой обычный вид. Едва ли ему удалось одурачить всех без исключения — целительница Сэйекэ уж больно строго на него смотрела, но вслух никто ни полсловечка не проронил.

Верхняя площадка троелунной башни, пространство внутри огромного трёхцветного шара, использовалась для колдовства или для всеобщих праздников. На Кёвек-лах обязательно приезжали все двадцать восемь колдунов, но их вместила бы и общая трапезная. Однако заклинание лун удобнее было проводить в башне — поближе к небу. Это не считалось непреложным правилом — проводили же Заклинание Лун до постройки Чертога, да и до основания Саяндыли! — но соблюдалось оно всегда. Наверное, это тоже служило причиной, почему почтенный Унгла поднялся на башню.

Лэдд ни разу до этого не участвовал в Заклинании Лун — ученику надлежало ждать его окончания в трапезной, накрывая на стол вместе со Лситьей и Иаской. Сегодня он вдруг стал настоящим колдуном, а значит, имел право присутствовать. Вот только он понятия не имел, что предстоит делать. Это следовало исправить. Пока колдуны собирались, Лэдд пристал к Сырге.

— Учитель, а учитель, что сейчас делать надо будет? Мне имя только что вернули — и я почитать про Заклинание Лун не успел.

— Почитать бы и не вышло: оно не записано, — усмехнулся Сырга, поудобнее устраиваясь на скамье и оправляя складки расшитого покрывала. — Поздравляю с именем, кстати говоря.

— Спасибо! — улыбнулся Лэдд.

Тем временем прибыли оставшиеся колдуны. Часть из них Лэдд даже спустя десять лет видел впервые. Кого-то, как грубого чернявого Кысэ, он прежде встречал один или два раза, кого-то — несколько раз в год, когда они появлялись в Чертоге по своим делам. Пара человек — Сэйекэ даже дважды — поделились с Лэддом своими знаниями. Ну, он же познакомится со всеми рано или поздно, верно?

Почтенный Унгла встал и вышел в середину зала. Лэдду вспомнилось, как он стоял здесь почти десять лет назад вместе с Ирмаской и смотрел на парящий над ладонью первого колдуна шар.

— Приветствую! — провозгласил первый колдун. Остальные двадцать шесть встали кругом. — Мы собрались на Кёвек-лах, как и обычно… Прежде, чем мы начнём, — он поманил Лэдда к себе, и тот шагнул в середину круга, — Лэдд Оннаксыр, четырнадцатый колдун Троелуния, сегодня закончил обучение.

Почтенный Унгла положил руку Лэдду на плечо, то ли поддерживая его, то ли показывая остальным. Рауба и Сырга ударили по рукам, словно утверждая себе и друг другу, что они вдвоём справились. Остальные ограничились одобрительными взглядами. Лэдд шагнул назад — одобрение ему польстило, но сегодня был не его день.

— А вот теперь начнём, — постановил почтенный Унгла.

Колдуны взялись за руки, образовав круг, в котором Лэдд оказался между Раубой и Дагной, и затянули не то песню, не то наговор:

Слышишь, золотая Бейра,

Мы, благие дети Кёвек,

Просим: ниспошли удачу

В наши горы и равнины.

Мы тебе златого мёда

На окно за то поставим.

Слышишь, сизая Бейсорэ,

Мы, благие дети Кёвек,

Просим: укажи дорогу

Сквозь леса, туман и годы.

Мы тебе ржаного хлеба

На окно за то положим.

Слышишь, алая Бейеса,

Мы, благие дети Кёвек,

Просим: сбереги от бедствий

Наши новые жилища.

Мы тебе медвежьей крови

Чашу полную поставим.

Лэдд слова заклинания слышал впервые, но стоять и молчать посчитал невежливым, поэтому открывал рот и невнятно бормотал себе под нос. Кажется, это было допустимо.

Колдуны смотрели вверх, будто бы сквозь трёхцветный хрустальный купол. Ещё не стемнело, и за его пределами горело зимне-весеннее небо: с одной стороны жёлтое, с другой розоватое, а посередине сиреневое. Луны восходили и нисходили по-разному: если Бейра была в небе всегда, то Бейсорэ и Бейесу приходилось ждать годами. Поэтому, видимо, Заклинание Лун проводилось днём: когда светит солнце, все луны равны.

Лэдда удивило, что никто вокруг не колдовал. Все просто проговорили заклинание девять раз… как шаманы! Он где-то читал, что от шаманского колдовства обычное и родилось — получается, Заклинание Лун настолько древнее? Когда они спускались с башни, Лэдд спросил об этом почтенного Унглу.

— И верно, и неверно, — ответил тот. — Заклинание Лун действительно древнее — может быть, даже из Предначалья, из времён внуков Кёвек. Но не колдуем мы, не призываем силу потому, что не хотим привлечь их внимание. Луны и без наших просьб мир видят.

— Тогда зачем?..

— Чтобы мы сами не забывали о них. Не добрался пока до истории Маэрдена? — Почтенный Унгла с минуту смотрел на Лэдда, переводя дыхание, а потом пояснил: — Была у них ещё в начале Первой эпохи чародейка… Жрица кого-то из их богов. Однажды она от своих богов отвернулась, да так, что те весь её народ изничтожили, обратив в вечных странников на тысячи лет.

— Почтенный Унгла про Талаис говорит, — подсказал Тогрейн. — Про неё можно либо в преданиях почитать, либо в богословских текстах. Я бы первые советовал — они менее предвзяты.

Лэдд кивнул. С маэрденскими богословскими текстами он уже сталкивался, и они ему не понравились — столько же крови и ненависти к окружающим содержалось только в «Учении о том, отчего чёрные чары злы» и дневниках пары особенно древних колдунов Троелуния.

Решено. Завтра, если с утра никуда не пошлют, Лэдд пойдёт читать про Талаис, а потом… А потом он сможет написать письмо Ирмаске! До первого корабля в Машрав ждать ещё полтора месяца, но начать ведь можно уже сейчас! То есть завтра. Или хотя бы после ужина — сбегать невежливо будет.

Как оказалось, не зря Лэдд не сбежал. Лситья заготовила целый бочонок мочёных яблок, которых он не пробовал уже десять лет, а Тогрейн принёс Троелунию в дар от ахэвэ кувшин чужеземного напитка — красного вина. Его почти мгновенно распили женщины, но мужчинам тоже на пробу досталось. На вкус Лэдда, было гораздо слаще и лучше, чем калиновая настойка.

После праздничного ужина столы отодвинули к стенам, а на их месте играли в мяч, танцевали, потом Сырга с Кысэ силой помериться решили, а где двое, там и все прочие… Так случился великий бой пьяных колдунов с пятого по двенадцатого.

— А ты чего не бьёшься? — полюбопытствовала Дагна, подкравшись к Тогрейну, который восседал на стуле с истинно белородным достоинством и лениво сверкал глазами.

— Мне завтра с отцом гномье посольство встречать, — отозвался тот. — А то бы и поучаствовал. А ты, Лэдд?

— Научен! Сколько ни дрался в отрочестве с нашими охотниками, ни разу победителем не вышел.

— Ну и правильно, — заметила Дагна, облокотившись на спинку Тогрейнова стула. — Нам на них потом столько мазей и бинтов переводить!..

Тогрейн обернулся и фыркнул:

— А меня, значит, завлечь хотела, а?

— А тебя я бы, может, с удовольствием полечила! — ничуть не смутилась Дагна.

Они замолчали, глядя друг на друга. Тогрейн так и продолжал сидеть, загнув спину и запрокинув голову. Ещё немного — и Дагне всё-таки придётся его лечить, просто не от синяков, а от защемления позвоночника. Впрочем, её это скорее даже больше обрадует.

Оставив их друг другу, Лэдд ушёл в другой угол трапезной к Иаске, сторожившей блюдо с яблоками. Яблок осталось три.

— Мама сказала, тебе нравится. Я оставила немного, а то они сейчас додерутся и снова есть захотят.

Лситья издалека погрозила дочери пальцем, но Иаска только язык в ответ показала.

— Спасибо.

— Их не я готовила, так что вкусно должно быть.

— Вкусно. И пирожки тоже ничего были, честно!

Иаска улыбнулась.

— Ну, раз честно, значит, взаправду ничего.

Лэдд заподозрил, что она ему не поверила.

За письмо Ирмаске он засел следующим же вечером. Спрашивал, как она поживает, как Оннакс и его трёхногий пёс… Рассказывал про своё житьё: про Саяндыль, про колдовство и книги, про небо над Горой Четырёх Лисиц… Лэдд несколько раз переписывал письмо, то что-то добавляя, то убирая лишнее. В конце он приписал, что любит Ирмаску и приедет к ней следующей весной, с первым гномьим кораблём. Раньше, увы, не выйдет — служба. Но Ирмаска ведь ответит? Теперь, когда Лэдд обучение закончил, им можно связь держать!

Ирмаска не ответила. Лэдд послал письмо с первым кораблём в Машрав. По его возвращении, спустя две недели, ответ не пришёл. Может, просто не успела? Но ответ не пришёл ни со вторым кораблём из Машрава в середине лета, ни с третьим в его конце.

Лэдд всё лето и пол-осени проработал на строительстве плотины на реке Ёй на границе Лэлэ-йиль и Вара-йиль — воду морозил и задерживал, чтобы она строителям не мешала. Однако в Саяндыль он наведывался к каждому кораблю, ни одного не пропустил. Даже к гномам с расспросами приставал: не потеряли ли? Нет, отвечали гномы, через них вообще никто из Илданмары писем не передавал.

Когда письмо не пришло и в середине осени, Лэдд забеспокоился. Если раньше он думал, быть может, Ирмаска долго письмо читает или ответ придумывает, то теперь он заподозрил, что с ней беда случилась. Хотя, если б с ней одной, кто-то да ответил бы на письмо! А про мор в Илданмары гномы тоже не сообщали.

— Может, просто не хочет? — предположила Дагна, когда Лэдд пришёл к ней в зельеварню с просьбой.

— Вот и посмотрю. Дашь каменный котёл? Почтенная Горра разрешила.

Дагна возвела глаза к потолку, словно в сомнениях, но указала пальцем в угол.

— Позовёшь, когда я смогу вернуться к работе, — сказала она и вышла вон.

Призрачных камней вокруг Илданмары не водилось, ехать туда было долго, а в зиму и вовсе бессмысленно, так что единственным известным Лэдду способом узнать об Ирмаске оставалось камлание.

Ему Лэдда учил ещё Оннакс, но он же и отваживал: «Есть способ в любое знакомое тебе место заглянуть, любого знакомого человека увидеть. Да только лучше не делать этого: никогда не угадаешь, кто как от чужого взгляда защищается». Никто никогда камлать не запрещал, но и разговоры с духами, и подглядывание за окружающими, и всё прочее, относившееся к искусству шаманов, сопровождалось подобными предупреждениями. Поэтому Лэдд внёс камлание в свой личный список нежелательного колдовства. Так и подписал на первой же странице подаренной Раубой и Сыргой колдовской книги: «нежелательно».

Но Илданмары, если подумать, Оннакс своими наговорами защищает, а уж его наговоры Лэдд вдоль и поперёк знал. Печати разве что начертать не смог бы, но обойти — возможно. А Ирмаска — инаись, от неё особых проклятий ждать точно не стоит: и своих не создаст, и чужие не прилипнут.

Ещё раз всё обдумав, Лэдд решительно шагнул в угол и потянул на себя стоявший там котёл. Небольшой, но всё же неподъёмный — каменный же. К счастью, кто-то умный додумался к нему колёса от гномьих ручных тележек прикрутить.

Лэдд подтащил котёл ко вдавленному в пол огнекамню и поставил сверху. Насыпал в котёл еловых лапок и щепок, налил два ведра воды, дождался, когда она нагреется и пойдёт паром, и бросил в середину котла чаячий череп и нитку с расшитой Ирмаской накидки. Едва взбаламученная водная гладь улеглась тонким зеркалом, Лэдд застыл над котлом, поводя кончиками пальцев по-над водой.

— Лети высоко, смотри далеко, в дом загляни, дела покажи… Лети высоко, смотри далеко, в дом загляни, дела покажи… Лети высоко, смотри далеко, в дом загляни, дела покажи…

Пар, клубившийся над котлом, оттёк к стенкам и замер там плотными белыми комьями, похожими на снег. Спокойная вода потемнела, сверкнули на дне глазницы чаячьего черепа — и вот на поверхности воды возникла Ирмаска. Сидела она на своей лежанке, по-прежнему красивая, но уже не девушка, а молодая женщина, будто бы чуть постарше Дагны, и покрывало расшивала. Светло-коричневое, в цвет речного песка — женское; с жёлтыми лунами — на удачу; с бледно-розовыми цветами — такие в Илданмары девушкам на свадьбу полагались. Вот Ирмаска подняла голову и улыбнулась кому-то, кого Лэдд не видел.

— Возвращайся назад, не смотри, исчезай. — Он стукнул ладонью по водной глади, и взвившиеся в воздух капли вмиг разметали изображение.

Лэдд откатил котёл обратно в угол, отвернулся и как не на своих ногах побрёл к выходу. Дагна сидела на лавке слева от двери и гадала, обрывая лепестки у припозднившегося голубого цветка. Рядом прохаживался Сырга, чем-то очень довольный.

— Спасибо, — выдавил Лэдд. — Котёл пока не мыл — вернусь, как остынет.

— Я была права? — равнодушно спросила Дагна.

— Права. Замуж она выходит.

Колдунья вздохнула и, не оборачиваясь, протянула Лэдду стебель с голой оранжевой сердцевиной.

— Инаись она. Этим всё сказано. Хочешь, зелье тебе отворотное сварю?

— Не сваришь! — буркнул Сырга и предложил: — Чем зельями травиться, поедем-ка лучше в Аль-Зурфан! Будет тебе первое личное задание, как колдуну Троелуния. Мне недосуг за замаби бегать, а ты их уже знаешь. Отвлечёшься!

Лэдд поморщился.

— Опять замаби?

— Да не опять! — Сырга широко махнул рукой. — Те же самые. Кхаер о них всё, что мог, выяснил — вот зовёт приобщиться.

В Аль-Зурфан, значит? Пусть будет Аль-Зурфан.