Рыбья кровь (джен)

Семь лет спустя

Грегори Сьёрд потратил немало времени, чтобы нагнать сверстников, учившихся в лоцманской школе. Они знали об океане куда больше, чем он, но то были знания теоретические... Никто из них не чувствовал океана по-настоящему. Никто не ходил на промысел и не знал этой работы. По ночам Грегори учился другому — он учился снова чувствовать и видеть вглубь так, как показал ему шелки. Его дар был сложным и таким, порой, неуправляемым, что Кильке не раз казалось, что от усилий, что он прилагал к тому, чтобы им овладеть, он сойдёт с ума. Но он не жаловался даже наедине с собой, в мыслях. И ему не на кого было полагаться. Свои заработки от частично отправлял матери и Лукасу, а остальное откладывал на продолжение обучения.

Через три года он выходил в регулярные рейсы на большом торговом судне, которое плавало по многим водам. Он был одним из лучших лоцманов не потому что благодаря дару шелки буквально видел морское дно, а потому что он трудился как проклятый: над собой, над книгами, над картами и над всем, что бросало ему вызов. Над океаном.

Килькой его больше никто не звал. Зато часто говорили, что у него рыбья кровь — иногда ему даже не нужно было и видеть, чтобы знать. О его потрясающем чутье ходили легенды во флоте компании, а потом среди других экипажей и других флотилий. Его не раз пытались перекупить, но Грегори шёл работать только туда, где ему было интересно. Он хотел увидеть мир. Мир не ограничивался архипелагом Барригольда и краем Большой земли. Мир был огромен, и в отличие от архипелага, мир его принимал.

Грегори больше никогда не пересекался с шелки и даже не слышал о них. С одним конкретным шелки со шрамом на голове — тоже.

Он иногда думал, что шелки подарил ему особое зрение, интуицию, «рыбью кровь», но всегда сам же себе и возражал: он просто перевернул его взгляд и заставил увидеть, что мир больше и сложнее, чем ему казалось на пустом пляже семь лет назад.

С матерью и Лукасом он общался по спутниковой связи, и они несколько раз приезжали к нему погостить. Но сам Грегори больше никогда не возвращался на архипелаг. Как ни странно, ему теперь не казалось, что там его дом, его туда не тянуло. Было странно вспоминать о том, что в детстве и даже в свои семнадцать он всегда связывал будущее только с архипелагом.

В каждый рейс он брал с собой старые часы отца, которые так и не удосужился починить, и верил, что они приносят ему удачу. Всё-таки, корни его были на архипелаге, как ни крути. Там считали, что посреди океана никогда не стоит пренебрегать даже такой глупостью, как счастливый талисман. Ведь однажды он его все-таки спас.