Час волка (гет)

В предыдущих "сериях": Поликсена и Сириус наконец поговорили по душам. Та же ночь, действительно бесконечная.

Саундтрек: https://www.youtube.com/watch?v=MoN9ql6Yymw&list=RDMoN9ql6Yymw&start_radio=1

Поликсена сидела под дверью собственной спальни, привалившись к ней спиной и обхватив руками колени. Сидела — и слепо смотрела на собственные ступни. Свет зажигать не стала — только полоса тусклого света падала из окна и делила темный пол надвое. Глаза успели привыкнуть и различали предметы, зато в голове стоял кромешный мрак.

Следовало встать. Следовало лечь в постель и постараться уснуть. Следовало подойти к камину и постучаться к Северу. Пожаловаться ему на безвкусную и жестокую шутку Сириуса — и как только в голову пришло, правда? — или в кои-то веки не прятаться за иронией. Задать в лоб один пикантный, дурацкий, самый важный на свете вопрос. Или вовсе напроситься в гости — и там приложить его Круцио. Или поцеловать — словно шагнуть в пропасть. Или с ходу проклясть, прямо через камин.

Поликсена сидела на полу уже давно, но так и не определилась с дальнейшим курсом.

Планов было громадье — но она не делала ничего из правильного и предписанного. Впрочем, неправильного она не делала тоже. На действия не оставалось никаких душевных сил.

А жаль, в самом деле. Действиями было удобно глушить мысли — особенно действиями опасными, такими, от которых перехватывало дух и из головы выдувало последний здравый смысл. Когда прыгаешь в темную, холодную воду Темзы, особо не поразмышляешь — и Поликсена с удовольствием прыгнула бы куда угодно и откуда угодно, но сперва требовалось встать. Встать и спуститься по бесконечным лестницам, а у нее как назло отнялись не то ноги, не то воля.

Поэтому она сидела, уткнувшись лбом себе в колени, и даже не курила. Обещала ведь — и это обещание тоже стоило пересмотреть в свете откровений Сириуса, как и сотню других воспоминаний, взглядов и прикосновений. Что и кому Поликсена обещала — человеку, которого совсем не знала? Человеку, который годами — Мерлин и Моргана, годами! — врал ей в лицо о самом важном?

Если врал, конечно. С этим Поликсена тоже не определилась.

Она и сама уже не знала, на что надеется: на то, что Сири проявил чудеса проницательности и оказался прав? Или на то, что страшно ошибся? Лучше бы он молчал. Или нет, не лучше… Лучше было бы, если бы Северус выступил прямо сейчас из камина и сам сказал правду, всю и без оговорок. Казнил уже Поликсену, положил конец ее новой глупой надежде одним ударом. Проявил по отношению к ней не то жестокость, не то милосердие, не то что-то между. С ходу раскрыл карты — в общем, поступил так, как не делал никогда в жизни.

Было бы так хорошо, если бы Север и вправду взял — и пришел. Если бы привычно отвлек собой, заморочил ей голову и заставил отложить сомнения в долгий ящик, чтобы там они припали пылью, забылись… но он не приходил, и Поликсена оставалась наедине с тоской, соблазном — и страхом.

Потому что правота Сириуса — если он и правду был прав, — меняла совершенно все. Эта вероятная правота грозила перевернуть мир Поликсены с ног на голову — совсем как тогда, после падения Лорда. В этот момент она ненавидела Блэка: за то, что он вообще открыл рот, и за то, что его слова имели смысл. За то, что эти слова сами звучали в голове, как бы Поликсена ни старалась заглушить их, и за то, что они укладывались в логичную картину событий — тоже.

Она была такой соблазнительной, эта картина. Такой искушающей в своей простоте. Невыносимо притягательной — и при том смертельно опасной. Она была самым прекрасным и одновременно самым страшным вызовом, с которым Поликсена столкнулась за всю жизнь. Пожалуй, так чувствовала себя Ева в райском саду: призрачное яблоко звало и манило, и Поликсена в отчаянии била себя по рукам — и тут же жадно тянулась вперед.

Ей очень хотелось поверить.

Если Сириус прав, она наконец-то будет счастлива. Поликсена не вполне представляла, как будет выглядеть это счастье на практике, потому что воображение клинило: она столько лет ходила по грани, не рассчитывая ни на что, кроме дружбы, что теперь не осмеливалась даже мечтать о большем. Стоило осторожно подумать, представить, как что-то внутри кричало: назад, опасность!

Поликсена останавливалась — и тут же начинала снова.

В такие моменты ей казалось, что она — инвалид. Что кто-то — она сама, жизнь или Ренар Розье — перебили ей чувства, как перебивают ноги, сожгли ей нервные окончания, которыми мечтают другие люди — разумеется, из самых благих побуждений. Поликсена честно пыталась, но мечтать выходило урывками, смешными и жалкими — короткими вспышками в мозгу, похожими на удары тока, — и она молча утирала слезы, бегущие по щекам.

Если Сириус прав, можно будет не прощаться по утрам. Оставаться дольше — до обеда, до ужина? До ночи?

Или даже до следующего утра?..

Если Сириус прав, отныне можно не следить за руками — на это у Поликсены всегда уходила масса сил. Можно не думать, достаточно ли дружеским вышло прикосновение, и не держать лицо, если она все-таки оплошала. Если перешагнула незримую грань — как делала уже не раз и не два, и пока ей везло. Надолго ли?

Еще можно позабыть слово «друг». Или не забывать — Поликсена и так вкладывала в него свой собственный, особый смысл, который не сыскался бы ни в одном словаре…

Было смешно и горько оттого, что это все, на что хватает ее воображения. Что это все, о чем она в принципе способна размечтаться — потому что стоило представить хоть одно не-дружеское прикосновение или проклятый бархатный голос у своего уха, как становилось невыносимо больно. Страшно становилось — так, как не было даже на рейдах, — и Поликсена сидела на пороге собственной спальни и билась затылком о дверь, чтобы вышибить из головы такие притягательные и такие опасные мысли.

Потому что если Сириус ошибается, а Поликсена ему поверит, ей конец.

Если она соблазнится по-настоящему: позволит себе нырнуть в омут мечтаний с головой, настроит воздушных замков за эту нескончаемую ночь, — а завтра услышит короткое и удивленное «о чем ты?», это окончательно ее сломает — так, как не удалось сломать ни войне, ни разлуке. Именно об этом предупреждал ее Ренар, а сама Поликсена знала это глубинным чутьем — так чуют смерть животные, так они предвидят, что эта охота окажется последней.

От этого удара она уже не оправится. Не сможет встать и отряхнуться, улыбнуться Северу и пошагать дальше. Не сможет заново смириться с ролью просто подруги. Не сможет принять, что такая логичная, такая правильная картина мира оказалась обманкой, чужой ошибкой. Стоит откусить от этого яблока, как Поликсена окажется навсегда отравлена его сладким ядом — ядом взаимной, несуществующей любви.

Что она сделает тогда, в порыве отчаяния и гнева? Что скажет Северу, какие претензии выдвинет? Что если выкрикнет ему в лицо, что он должен был выбрать ее, а никакую не Эванс? Что она не понимает, никогда не понимала, почему при всей своей гордости Север так непритязателен в любви — и почему при всем своем уме он так ужасающе слеп? Что Сириус должен был — обязан был! — оказаться прав хотя бы раз в жизни, и именно в этом?

Уж лучше откусить себе язык — потому что такого не то обвинения, не то признания их дружба не вынесет. Такое стирается только повторным обливиэйтом, но у нее не поднимется на Севера рука. Никогда, никогда не поднимется.

Да, лучше бы Сири молчал. Его слова сорвали в мозгу Поликсены тщательно выстроенную плотину, и она подозревала, что вернуть ее на место не выйдет. Пути назад нет.

Поликсена не сможет жить дальше без Северуса Снейпа — и не сможет жить бок о бок с ним так, как раньше. У нее и так ушли годы на то, чтобы смириться со своей ролью. Чтобы принять: ей не особо важно, кем они друг другу приходятся, главное — чтобы Север был рядом хотя бы изредка, и чем больше, тем лучше. Ее жизнь полностью пропиталась этим человеком, и Поликсена знала, что это не исправить: нельзя искать ризотто Севера в каждом ресторане, покупать ему подарок в поездке с законным мужем, видеть его черты в приемном сыне, — и при этом ничего не понимать.

Сцилла и Харибда — Поликсена думала, что давно выбрала, проскользнула между ними, пускай и до крови оцарапала бока. Она полагала, что заплатила за свое неверное решение сполна, но только теперь поняла: настоящий выбор еще предстоит.

Только бы Сири оказался прав.

Потому что если он ошибается, Поликсена не сможет жить без Севера — и не сможет жить с Севером, который никогда ее не любил и никогда не полюбит. Раньше — могла, но не теперь. Не после того, что сказал в темноте блэковской библиотеки Сириус — единственный человек, которому стоило твердить обратное, и именно поэтому Поликсена ему поверила. Не после того, чем Сириус поманил, какую заманчивую картину нарисовал, на какие опасные мысли ее натолкнул. Не после того, как она осмелилась подумать: а вдруг и вправду? Что если…

Что если Север принял вызов на дуэль, потому что узнал: убить Сириуса мало, потому что Поликсена все равно выйдет за Реджи?

Что если он всегда охотился за старшим Блэком, а не за Поттером — и никак не наоборот?

Что если он танцевал с Поликсеной на выпускном и тоже думал, хотя бы мельком, что песня вот-вот закончится, а жаль, право?.. И терпеливо ждал следующего танца именно с ней, проходя тур с другими, будто в тумане?

Но тогда причем тут Эванс?

На этом проклятом имени Поликсена запиналась, как конь на полном скаку. Если Сириус был прав, то в чем состоял гениальный замысел — а других у Севера не водилось? Чего он пытался добиться: ну не ревности же?

Зачем нужна была эта шарада? Зачем потребовалось травить Поликсене душу, годами заставлять ее верить, что она никогда не займет чужое, желанное место — то место, которое принадлежало ей по праву, с самого первого дня?

Все-таки Круцио. А сперва — Силенцио.

Она села прямее, решительными взмахами ладоней вытерла щеки. Никакого Круцио в итоге не будет — Поликсена прекрасно знала пределы своих возможностей. С другой стороны, Секо… да, на это она могла бы пойти. Наверное.

Она тихо, почти беззвучно рассмеялась, согнулась пополам, словно от боли, расписываясь в своем поражении: было куда проще нанести опасную рану самой себе, чем проделать это с Севером. Слабачка — как была, так и осталась, и пора уже это принять. Набраться смелости, назвать эту дружбу правильным названием — и проверить, какова она для Севера на самом деле. Какое значение вкладывает в это слово он. Ее, Поликсены, лучший и единственный друг.

Например, хотелось бы узнать, о чем Северус думал, когда лежал рядом на пледе под звездным небом — пока сама Поликсена сгорала от невыносимой близости и трусливо радовалась сумеркам. Пока пила вино, не чувствуя вкуса, и с горькой иронией думала: это вся романтика, которая выпала ей в жизни — так уж сложились звезды, те самые, над их головами.

Еще хотелось бы проверить, что значила для Севера «свадьба с топором» — потому что для Поликсены она означала даже слишком много. О чем он думал и чего хотел, когда находился с ней в одной постели, слыша рядом чужое дыхание? Поликсена вдруг осознала, что понятия не имеет, чем был занят ее лучший друг. Зато она прекрасно помнила, что занимало ее саму: желание урвать хоть кусочек придуманного счастья — и страх выдать себя в процессе, отпугнуть Северуса и лишиться даже этой малости.

Наконец, следовало разобраться, зачем он раз за разом приходил в забарьерную квартиру и на виллу — только во имя дружбы или все же?.. Зачем он безропотно впускал ее к себе, проводил с ней время днем и уступал ей собственную кровать ночью — и думал ли о том, что Поликсена спит на простынях, которые пахли им, на простынях, на которых еще утром спал он сам. Потому что она об этом думала, и еще как…

Поликсена прижала ладони к щекам. Те предательски горели, и она тихо застонала сквозь зубы.

Мерлин, какой позор.

Глупая глупая, жалкая Паркинсон с ее театром одного актера, с детской игрой в куклы: позволь мне представить, что это не просто дружба, а что-то большее, но сам ничего не говори и не спрашивай. Не разбивай эту иллюзию вдребезги — потому что иначе кукольный домик обрушится нам на головы и ты снова исчезнешь из моей жизни…

Или нет.

Потому что если Сириус раскусил школьного врага; если до обливиэйта Северус действительно любил Поликсену, а не Эванс; если он и в самом деле был однолюбом, как она всегда не то верила, не то чуяла… если все это и множество других «если» — правда, то мог ли Север полюбить ее снова, сейчас? Вспомнить не человека, но чувство?

И что если он тоже играл в счастье, пускай и на свой манер — или как минимум великодушно потакал Поликсене? Она начинала понимать, что в такие дни не замечала ничего вокруг — настолько отчаянно и самозабвенно упивалась каждым мгновением.

Что если на самом деле их таких, неприкаянных, было двое? Что если Северус был отравлен тем же ядом, что и она сама?

Это было просто смешно — всерьез надеяться на такую удачу. Глупо и опасно плясать на зыбучих песках, строить ввысь башню, готовую рухнуть в любой момент — стоит одному из бесчисленных кирпичиков-«если» оказаться ошибкой или ложью.

Все-таки нужно спросить в лоб.

Услышать ответ, каким бы он ни был.

Кивнуть — и дальше посмотреть по обстоятельствам. Возможно, выйти из деканских покоев, добрести до точки аппарации и махнуть прямиком на уже знакомый лондонский мост. А возможно… возможно, остаться.

Вот только кто ей ответит? Кто встретит ее завтра у камина? Поликсена начинала понимать: в случае с Севером недостаточно просто вернуть ему память. Даже без ярма обливиэйта он оставался скользким, как змей из райского сада, — человеком, на голову умнее ее самой, человеком, всегда находившим обходной путь.

Скажет ли он правду — даже если Поликсена соберет все силы в кулак и заставит себя задать нужный вопрос?

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️

Отдельное огромное спасибо:

— как всегда моей молодой команде;

— моим альфа-ридерам Астре и miiiiiss.