Час волка (гет)

Саундтрек: https://www.youtube.com/watch?v=w3viBe2Q0P8&list=RDw3viBe2Q0P8&start_radio=1

___

День накануне разговора за веритасерумом

Он и сам не знал, почему так боялся.

Всегда был недоверчивым — и сама возможность с уверенностью говорить о том, как было всегда, ощущалась как непривычная роскошь. Северус помнил — и получал от этого факта огромное, почти чувственное удовольствие.

Он помнил — но при этом оставался собой. Не исчез под лавиной воспоминаний и не стал тем, первым Северусом Снейпом — разве что самую малость. Умей Север петь, он обязательно запел бы или даже сплясал от радости…

Память подсказывала (и наконец-то этой мерзавке можно было верить!), что петь он и вправду не умел — зато умел и любил действовать. Прогибать реальность под свою волю, брать желаемое с наскока и вести длительную осаду — в общем, идти к цели хоть мытьем, хоть катаньем, но никогда не стоять в стороне. Оказалось, ему до боли не хватало именно этого — власти над собственной жизнью и права безбоязненно влиять на мир вокруг.

И начать следовало с самого важного.

Северус подошел к шкафу, не глядя взял с полки венок — так, как делал десятки раз. Поднес его к лицу, прикрыл глаза и жадно вдохнул аромат: тонко и пряно пахло давно отцветшим летом.

Летом, которое Северус наконец вспомнил.

Навязанное воспоминание, в котором венок плела вероломная Лили, поблекло и исчезло, уступив место истинной памяти. Гордая корона Принцев… На самом деле венок сплела Поликсена, очень расстраиваясь, что тот вышел неказистым — сказывался недостаток практики. Сплела и хотела оставить на память, но Север успел первым — верил, что ему нужнее…

Что если он ошибался?

Он осторожно, словно королевский венец, положил сувенир обратно и обернулся. Скрестил руки на груди, осматривая деканские покои — от угла до угла, от пола до потолка — так, словно видел их впервые… и в некотором смысле так и было. Воспоминания роились, наслаивались друг на друга, создавая цельную картину того, как все произошло на самом деле.

И в центре этой картины находилась Поликсена.

Каково ей было возвращаться сюда, разговаривать с ним снова и снова? Видеть на месте лучшего друга — чужака со знакомым лицом, самозванца, не понимавшего давних шуток, не помнившего ни ее, ни самого себя?

И все-таки она справилась. Легко могла развернуться и уйти, оставить старую дружбу в прошлом — но не стала. И, войдя в его жизнь снова, упорно возвращалась раз за разом. Почему?

Северусу казалось, он знает ответ.

Он подошел к столу, взял пустую бутылочку из-под воспоминания. Задумчиво повертел в руках и бережно поставил на место. Смелый и отчаянный шаг — поделиться собственной памятью… Он тем более внушал уважение, если знать то, о чем Север начинал догадываться. С каждой минутой разномастные кусочки мозаики становились на место и прояснялись, застывая в новой картине мира — и в ней не оставалось места для разночтений.

Теперь Северус знал точно, кого любил на самом деле — и подозревал (надеялся!), что его любили в ответ.

Он действительно оказался однолюбом — как ни странно, Поликсена не ошибалась. Дважды в сутки и сломанные часы показывают верное время — и она угадала природу своего приятеля, попала в яблочко, хоть так и не поняла, что это значило для нее самой. Лучшая подруга Северуса Снейпа — такая проницательная и хваткая, почти циничная в одном, и слепой котенок в другом. Теперь, когда он знал о себе правду, его и злила, и смешила, почти умиляла ее слепота.

Он был однолюбом — и потому не было ничего удивительного в том, что он полюбил снова ту же женщину, которую любил прежде. Северус разобрал по косточкам оба этих чувства, но так и не понял, где кончалось одно и начиналось другое — они перетекали друг в друга, замыкались в кольцо, словно уроборос.

Ему следовало допустить это раньше — и не в шутку, не мимоходом, а всерьез. Принять уверенность Поликсены за аксиому, за отправную точку. Задать себе вопрос: почему его поздняя любовь оказалась такой яркой и всепоглощающей, будто лесной пожар? Почему она разгорелась так быстро — словно внутри Северуса рухнула плотина? Что если он не полюбил заново — а вспомнил прежнее чувство?

Взять хотя бы обещанное Поликсене зелье — зелье, созданное в подаренном ею котле. Зелье — не зелье, но что-то сродни, и для Северуса с его тяготением к ядам это был по-настоящему смелый эксперимент. Он спешил осуществить обещание, хотел обязательно закончить до снятия обливиэйта — пока еще оставался самим собой. Тем, кто сидел с Поликсеной на бортике бассейна и благодарил подругу за неожиданный подарок. Тем, кто нежданно-негаданно (как он полагал тогда) ее полюбил.

Тогда он боялся, что возвращение памяти все изменит — и не без оснований. Что земля уйдет у него из-под ног, и Северус станет другим — каким именно? И потому он спешил оставить после себя хоть что-то — запоздалое признание не словом и не поступком, но ароматом. Ему хотелось, чтобы Поликсена его запомнила — каким бы он ни стал после снятия обливиэйта…

И как приятно было осознавать: некоторые вещи не меняются.

Все начиналось с яблоневого цвета — свежего и невинного, но упоительно сладкого, а оттого слегка декадентского, даже порочного. За ним приходила гардения, едва заметно кружила голову, но медовые ноты быстро растворялись в запахе нагретого солнцем луга — того самого, где росли одуванчики для венка… И уже в сердце аромата расстилался вековечный лес — влажный и темный, пахнущий опавшей листвой и костром. Эта дымность напоминала о виски в деканских покоях, она держалась на коже еще долго, и вчерашний Северус сидел, как дурак, раз за разом вдыхая итоговый аромат — и не мог надышаться.

Он широко улыбнулся. Ему следовало догадаться еще тогда, накануне, — но разумеется, он не догадался. Снова остановился в полушаге от правильного ответа, не связал лес из своих снов и ассоциаций с лесом, царящим в аромате для Поликсены. Кем еще могла быть девушка, похожая на закат над чащей, как не ею? Кем еще могла быть та, кто являлся Северусу во снах в образе леса, темного и древнего, но родного, словно давно потерянный дом? Почему он не остановился, не задумался о том, что этот аромат — не просто прихоть, случайное проявление фантазии, а еще одна подсказка подсознания?

Сейчас Северус думал, что дело было в страхе. Что он закрывал глаза на очевидное, потому что боялся поверить в то, что чудо все-таки случилось. Было бы очень обидно поверить, а затем исчезнуть, уступить это чудо тому, кто придет после него…

Вспомнилась Каро, чей образ тоже ненароком увлек его в сторону, и Северус дернул уголком губ. Внутри сплелись нежность, горечь, сожаление и тень вины. Мягкая и чуткая, уступчивая Каролина… Теперь он знал правду: он действительно восхищался подругой, возносил ее на пьедестал и оберегал от невзгод — но при всем этом совсем ее не любил.

Как Северус вообще мог решить, что испытывал к ней нечто большее? Из-за того ли, что Каро тоже наблюдала, как Поликсена плетет свой венок — тот самый, который он потом хранил как зеницу ока? Или из-за того, что Север танцевал с Каролиной на выпускном — и по воле случая из всех танцев того вечера вспомнил именно их совместный вальс?

Или из-за того, что уже тогда начал понимать: он необратимо увязает в совсем другой женщине — живой, близкой и невыносимо желанной? Не потому ли Северус воздвиг между ними барьер из надуманных чувств к Каро — уже умершей, а значит, априори безопасной?..

Воспоминание, некогда сбившее с толку, послушно всплыло из глубин памяти. Только теперь оно было полным, завершенным — и не оставляло потенциальной любви к Каро ни единого шанса…

Слишком значительной была разница — шире и глубже любой пропасти.

Северус ведет ее в туре вальса, прикасаясь осторожно, одними пальцами, будто к бесценной статуэтке из мейсенского фарфора. Она улыбается, запрокидывая голову, своей белозубой американской улыбкой — Север уже привык к тому, как искренне она радуется всему хорошему, что случается в жизни. Ему такое не под силу, он совсем другой — яростный, неукротимый и темный, его гнев тяжел и холоден, как могильная плита, всегда на расстоянии вытянутой руки… Иногда Северус сомневается в том, достоин ли он вообще ее дружбы.

— Вот и выпуск, — говорит Каро тихо и грустно, но он все равно слышит — даже несмотря на громкий смех и музыку. — Начинается взрослая жизнь. Ты к ней готов?

Северус пожимает плечами — у него никогда не было настоящего детства, его взрослая жизнь началась давным-давно. Впрочем, он будет скучать.

— Я буду скучать, — говорит он вслух, наклоняясь к уху Каролины, и уводит ее с траектории другой пары. Мимо, странно вихляясь, проносится Блэк, облапивший малознакомую хаффлпаффку, а за ним в паре с Эйвери скользит по паркету Поликсена, подмигивает и движется дальше со своей ленивой кошачьей грацией. Они с Эйвери — красивая пара, и заметно, что их учили танцевать с детства: каждое движение, каждый шаг выверены и непринужденны. Север так не умеет, но клянется себе научиться.

Сверху на них сыплется ливень из золотых конфетти, они путаются в темных волосах Каролины, скользят по струящемуся голубому платью. Подруга похожа на Нимуэ из артуровских легенд, на фею воды.

— Где же мой меч? — шутливо спрашивает он, и Каро смеется — смех у нее как хрустальные колокольчики, мелодичный и звонкий. Музыка утихает, и он ведет Каролину к столу с напитками, чтобы…

…чтобы встретиться взглядом с глазами темно-зелеными, ведьминскими — как кубок с отравой, как горький абсент. Он небрежно приглашает Поликсену на очередной танец, меняясь партнершами с Эйвери, и та улыбается краешком губ и принимает его руку. Когда Северус кладет ладонь подруге на талию, то окончательно сдается: он ею безнадежно болен, его тянет к ней как магнитом; противиться — невозможно, остается только смириться, стиснуть зубы и изо всех сил делать вид, что все хорошо, что они просто друзья… но ее тепло обжигает даже сквозь платье, будто вся она сотворена из огня — как дух пламени, как саламандра.

— Ну что, Север, ты рад выпуску? — усмехается Поликсена. Ее глаза смеются, и он собирает всю волю в кулак, чтобы не сорваться и не поцеловать ее прямо тут и сейчас, когда на них глазеют однокурсники, увлеченно шепчутся по углам. Северусу кажется: даже невзирая на шум и музыку он слышит эти змеиные шуршащие шепотки, чувствует пристальные взгляды на своем лице. — Теперь ты сможешь достичь высот, стать Мастером. Из тебя выйдет великий зельевар, я точно знаю. Всегда был лучшим, наш злоязыкий гений. Уж не забывай скромных школьных подруг — пиши хоть изредка.

— Не забуду, — клятвенно обещает он. Музыка меняется, становится тягучей, полной неги, и Поликсена прижимается чуть крепче — однако по-прежнему в рамках приличий. Вечно в рамках чертовых приличий.

Я для нее — просто друг, напоминает себе Север. Просто. Друг.

— Когда-нибудь у твоих ног будет весь мир, наш черноглазый принц, — тихо мурлычет она. — Я верю в тебя. Север, не смей зарывать свой талант в землю. И если нужна будет помощь, обязательно пиши — я постараюсь помочь.

Северус кивает, но в глубине души знает точно: у нее он не попросит ни кната. Он притягивает ее к себе еще ближе, — но музыка затихает, и Поликсена отстраняется.

Может, взять — и стать следующим Темным Лордом? — провожая ее к столам, лениво думает Север — вроде бы в шутку, но как и в любой шутке, здесь есть доля правды. Сокрушить устоявшийся миропорядок, где их с Поликсеной близость ограничивается вальсом, и кровью написать собственные законы…

Он мог бы — Северус чувствует в себе, где-то глубоко внутри, эту темную жадную силу. Не зря ведь мать отдала ему собственную магию, провела тот противоестественный ритуал — он умеет то, чего не должен уметь: варит зелья лучше Принцев, сражается лучше Блэков… Материнская жертва многое дала — но Северус боится, что и отняла тоже, причем что-то очень важное…

Он начнет с Сириуса. Освободит Поликсену от ненавистной помолвки. А потом… потом он посмотрит по обстоятельствам.

Он насмешливо покачал головой. Казалось бы, все так просто: Северус и Поликсена, два близких друга, два одиночества. Вот только теперь он точно знал, что она никогда не была для него просто подругой. И что если то же самое было верно для Поликсены? Что если однажды Северус тоже перестал быть ей просто другом?

Потому что Север начинал подозревать страшное: с какого-то момента — с конца школы или даже раньше? — его коварно и неустанно обманывали. Да, по всей видимости, его тоже водили за нос, в точности как делал сам Северус с Поликсеной, — и он злился, негодовал, и в то же время восхищался чужой выдержкой и ужасался собственной слепоте. Следовало признать (если он прав, конечно), что у сломанных часов оказалась достойная пара, во всем под стать.

Разумеется, у него имелись веские оправдания. В Ставке Север был слишком занят маленькой личной войной; потом случились дуэль, полугодовая разлука, ссора в Коукворте — и, наконец, разлука уже серьезная, без надежды на примирение. Апофеозом стал обливиэйт, а после повторной встречи Северус только начинал узнавать Поликсену, а потому волей-неволей принимал ее слова на веру… Да, Паркинсон просто повезло, ужасно повезло — иначе он вывел бы ее на чистую воду давным-давно.

И все равно Север чувствовал себя дураком. Счастливым и влюбленным по уши, но однозначно дураком — потому что только дураки гордятся тем, как артистично их провели, как старательно им врали в лицо и как мастерски уходили от опасных вопросов. Оставалось неясным одно: он понимал, зачем скрывал правду сам, но почему это делала Поликсена?

Вопрос из тех, которые лучше всего задавать, угостив собеседника веритасерумом. Возможно, даже выпив с ним на брудершафт — Северус был настроен великодушно. Не сегодня-завтра он обязательно докопается до правды — и может, ему тоже ужасно повезет и он окажется прав…

Но сперва следует подготовиться. Расплатиться по старым счетам, чтобы потом насладиться новообретенной свободой сполна.

Северус снова улыбнулся — внутри кипела жажда действия, толкала его к двери, и наконец-то не нужно было держать себя в ежовых рукавицах и бесконечно выжидать. Сладкая радость от возвращения памяти сменилась упоением, кипевшим в крови торжеством. Он почти победил. Снова обрел власть над собой и над собственной жизнью, и теперь все только в его руках.

И кое-кто — тоже.

* * *

Альбус не спал.

Несмотря на заметную усталость, он обрадовался Северу как дорогому гостю: усадил в кресло, вручил тонкостенную чашку с чаем, расспросил младшего коллегу о том и о сем… Северус кивал, попивал чай и поднимал брови в нужных местах, смиряя жгучее нетерпение, а сам внимательно рассматривал собеседника. Оценивал врага — человека, который сделал с ним то, что сделал…

…Почему именно?

Стоило присмотреться, по-настоящему увидеть Дамблдора, как стало заметно: он тоже изменился. Выцветшие голубые глаза смотрели не так живо, как раньше, а уголки губ скорбно опустились. Морщин осталось столько же, но они словно углубились, избороздили сухую кожу, будто кору старого дерева.

Но поразили Северуса руки — по ним то и дело пробегал едва заметный тремор. Так странно: директор родился задолго и до самого Севера, и до его матери, и даже до незнакомого ему деда. Издалека он казался незыблемым и вечным — не живым существом, а неразрушимым символом магической Британии… и только теперь, взглянув на него вблизи, Северус убедился: это не так, и отчего-то им овладела печаль.

Перед ним человек, причем далеко не в лучшей форме. Просто человек в ночном колпаке со звездами, в шаркающих тапках и с крошками от печенья в седой бороде. Была грустная ирония в том, что этот безобидный старик, привечавший его как родного внука, — не кто иной, как его, Северуса, заклятый враг. Его, Северуса, хладнокровный убийца.

И тем не менее, как бы директор ни кряхтел, потирая поясницу, и как бы беззащитно ни моргал, расслабляться было рано. Пускай Север и чуял: нынешний Альбус Дамблдор ему не соперник, — все же тот оставался победителем Гриндевальда. Такого противника стоило опасаться.

— Как ваше здоровье? Простите за откровенность, Альбус, но вы неважно выглядите, — мягко спросил он. Директор крякнул и поставил чашку на стол. Потянулся к вишневой мармеладке и тут же отдернул руку. Затем упрямо качнул головой и все-таки закинул конфетку в рот.

— Что есть смерть? — слабо улыбнулся он, запивая сладкое чаем. — Для высокоорганизованного разума это не более чем очередное приключение⁽¹⁾… Впрочем, не будем портить славный вечер избитыми сентенциями. Скажи-ка, Северус, что привело тебя ко мне в этот час? Не подумай, я всегда рад твоей компании, но все же…

— Меня привело сюда любопытство, — разводя руками, сказал Север — и даже не солгал. Затем закинул ногу за ногу и сцепил пальцы на колене в замок. Все внутри толкало его к решительным действиям, но он не спешил. — Видите ли, я наткнулся на один редкий трактат, и его содержание меня… скажем, заинтриговало.

— Ну надо же! И что за тема? — директор оживился, его плечи распрямились, а в глазах блеснул огонек интереса, но Северус успел увидеть все, что нужно: может, нынче был и не надир его удали, но уж точно не зенит.

Вот и прекрасно.

— Трактат посвящен одной из тем, по которым вы слывете знатоком, — непринужденно продолжил Север, пряча злость за усмешкой, как прячут кинжал в складках одежды. — Слезам феникса.

Альбус моргнул раз, затем другой. Потянул себя за бороду и старательно улыбнулся. В общем, образцово-показательно разыграл удивление, и раньше Северус не придал бы этому значения, но тогда было тогда, а сейчас было сейчас. Директор был для него как раскрытая книга — чистосердечное признание палача.

— Немудрено, что эта тема тебя привлекла, — прокряхтел Альбус, неловко вставая из-за стола. Чтобы стоять ровно, ему пришлось опереться на стол рукой, и Север с удовольствием это отметил. Другой постыдился бы сойтись в бою со стариком, но ему было не до угрызений совести. Он никогда не боялся схватки с равным или превосходящим противником, но принципиально не играл в героя — и сюда пришел не за картинной дуэлью до первой крови.

— Фениксы издавна известны своими чудесными свойствами, — нараспев произнес Альбус, будто нарочно поворачиваясь к гостю спиной. Идеальная мишень для авады — и захочешь не промахнешься. — Почти все в них достойно быть воспетым в легендах. Их пение завораживает, из перьев делают палочки, и сами они возрождаются из пепла…

— А их слезы не только залечивают раны, но и восстанавливают память, — вкрадчиво заметил Северус, упирая локоть в подлокотник и поднимая руку для беспалочкового пасса. — Воистину чудо из чудес.

— И когда же ты все вспомнил? — невозмутимо поинтересовался Альбус, поворачиваясь обратно. В его руках была не палочка, а конфетница с сахарным печеньем, но это только пуще настораживало. — Все-таки я не ошибся: мальчик мой, тебя ждет блестящее академическое будущее!

Северус рассмеялся, и Дамблдор едва заметно вздрогнул. Ничего удивительного, с горькой злостью подумал Север, директор не слышал этого смеха годами. Это была одна из черт, которых он лишил свою маленькую марионетку, своего послушного приспешника из папье-маше…

— Ну надо же. Вы даже не отрицаете, — отсмеявшись, иронически покачал головой Северус, но руку опускать не стал. — Поразительно.

— Я слишком уважаю твой ум, — пожал плечами Альбус. Север не без удовольствия отметил, что он старается держать лицо, но это удается ему из рук вон плохо. Он проследил взглядом за тем, как Дамблдор сел обратно и поставил конфетницу на середину стола, между пухлым коричневым блокнотом и молочником; потянулся за конфеткой и тут же себя одернул. — И я слишком ценю свое время, а его и так осталось немного… Я умираю, мой юный друг. Ты ведь и так заметил, верно? Так что спрашивай смело. Я отвечу на все твои вопросы без утайки.

— За что? — вкрадчиво спросил Север, великодушно пропустив «юного друга» мимо ушей. Альбус был волен звать его как угодно: сегодня был его день и он не собирался отдавать инициативу противнику. — Почему я? И почему так?

Когда Северус собирался в директорскую башню, то ожидал, что директор станет отпираться до последнего. Он был готов ко всему: к тому, что придется подлить в чай припасенный веритасерум, распотрошить эту седую голову как спелую тыкву или даже сойтись в бою. Более того — в глубине души Северус на это надеялся, но реальность положила конец глупым мечтам. Альбус не только не отказывался сотрудничать — он заливался певчей птицей, и к концу его рассказа стало ясно все — или почти все.

— Я не пойму только одного, — проговорил Север и устало зажал переносицу пальцами. — Вы боялись этих Волков настолько, что пошли на крайние меры. Почему? Неужели путаного пророчества оказалось достаточно?

— И Геллерт, и Том, разожгли пожар войны, — глухо сказал Альбус, пряча глаза и сводя вместе седые кустистые брови. — Я ожидал подобного и от тебя… И разве я был неправ?

— Два случая? — недоверчиво прищурился Северус, убирая руку от лица и ловя Дамблдора в прицел взгляда. — Вы обосновали свою безумную теорию двумя случаями? Вы сейчас серьезно — или вам в голову ударил сахар? Это что, и есть ваша хваленая индукция? Вы же ученый, а не бабка на базаре!

— Я не мог рисковать, даже если шанс был ничтожно мал, — Дамблдор упрямо покачал головой, но в его глазах стояли мутные старческие слезы.

Да все он понимает, с горечью понял Север, отводя взгляд в сторону — туда, где за окном качался на небе умирающий месяц. Знает ведь, что не должен был лезть в пророчество, его же просили, его предупреждали… но все равно влез, влетел со всего разбегу, словно свинья в болото. А все почему? Потому что свято верил в то, что умнее всех, чище всех, мудрее всех, даже в желторотые двадцать с хвостиком… Чертовы отличники с их комплексом превосходства, с уверенностью в собственной непогрешимости. Чертовы праведники, карающие за желание просто жить и быть счастливым.

— Я… — начал Северус — и умолк, потому что не знал, что тут можно сказать. Жаркая злость, волна адреналиновой эйфории временно схлынула и оставила по себе неприглядную правду. На мгновение Север увидел себя со стороны: мужчину в расцвете сил, пришедшего казнить старика, — и ему стало противно. — Нет, Альбус. Нет. Я…

Я — что именно? Ненавижу вас? Презираю?.. Жалею?

Да, жалею, потому что у меня впереди целая жизнь, а вы растратили свою на погоню за миражами. Презираю за извращенные полумеры, за лицемерные попытки сохранить ручки чистенькими.

И да, Альбус, я вас ненавижу, и вам крупно повезло, что мне больше не двадцать, и я уже не тот парень, который загрыз бы вас зубами прямо здесь, на месте. И вы никогда не поймете: чтобы я перестал быть тем, кого вы так боялись, необязательно было стирать мне память и менять личность. Можно было не надевать на волка цепь, твердя, что отныне он — сторожевой пес. Я вырос бы сам по себе, набил бы шишек естественным путем, обрел бы мудрость в собственный срок…

Но вы не дали мне шанса, верно? Вместо этого вы поставили очередной безумный эксперимент, и он вышел из-под контроля и вот-вот вас пожрет…

Северус резко выдохнул через нос и потер занывший висок. Все впустую: бесполезно объяснять на пальцах, потому что в глубине души Альбус и так все знает. Он прекрасно осознаёт, что совершил ошибку, и даже не одну, а целую вереницу, и те снятся ему по ночам, будят до рассвета, не дают спокойно дожить свой век…

Так к чему плевать ядом? К чему доказывать и убеждать? Северусу было совершенно наплевать, раскается Дамблдор или нет. В конце концов, он явился не для того, чтобы топтаться по достоинству старика, мериться с ним запасами желчи или прятаться за броней цинизма. Север пришел расплатиться по счетам — и начать жизнь с чистого листа.

Было и еще кое-что — мелочи в общей схеме вещей, но он не мог закрыть на них глаза. Как бы то ни было, обливиэйт не дал ему спиться, шагнуть с Астрономической или стать новым Темным Лордом — что обязательно вышло бы семье Паркинсон боком. Северус не испытывал благодарности и не собирался прощать Дамблдора, но мог понять его замысел — и сквозь зубы признать: дурацкая затея породила хоть что-то хорошее.

— Я дал бы вам уйти на пенсию, — очень спокойно сказал он вслух. — Позволил бы уехать в глушь и растить там кусачую капусту, как мудро советовала Помона. Мне доставило бы удовольствие знать, что вы будете издалека наблюдать за тем, как я счастлив, — вопреки вашим многолетним стараниям. Но я так не поступлю, потому что я вам не доверяю. Я начинаю новую жизнь, и удары в спину мне ни к чему.

Он достал из кармана флакон с ядом и поставил его на стол. Альбус снова вздрогнул, и от мысли о том, что Северус мог бы дополнительно бичевать его словами, во рту поселилась горечь. В предсмертном унижении врага Север не находил ни удовольствия, ни смысла, ни даже чести — хотя он плевать хотел на честь.

Пинать лежачих было попросту не интересно. Северус этим брезговал.

— Так что пейте, — сказал он вслух. — Прямо сейчас, при мне. Вы не выйдете из этого кабинета.

— Что это? — спросил Дамблдор так же спокойно, и Север невольно восхитился чужим хладнокровием. Сумел бы он сохранить такое присутствие духа перед лицом смерти?

— Вы просто уснете и не проснетесь, — тяжело проронил Северус. — Смерть во сне — что может быть слаще? В вашем возрасте и положении это щедрый подарок.

Он не удержался и добавил, кривя губы в ироничной улыбке:

— Ну вот видите, какой я стал благородный? Никакого Круцио — хотя видит бог, вы это заслужили.

Я мог бы побороться за свою жизнь, — тихо заметил Альбус, и Северус пожал плечами.

— Могли бы. Но не станете, верно? Во-первых, вы и так умираете. Во-вторых, мы оба знаем: в прямом столкновении победа останется за мной — и тогда я молчать не стану. Я расскажу все как на духу и аврорам, и журналистам, и нашим коллегам. Может, даже прочту лекцию о вашем моральном облике ученикам. Ставлю на то, что меня оправдают, — но даже если нет, вам это уже не поможет.

Он сделал паузу и бархатно продолжил:

— Альбус, подумайте хорошенько — хотя бы раз в жизни. Каким вы хотите запомниться людям? Что вы желаете оставить после себя?

Дамблдор помолчал, а затем тряхнул головой.

— Мне очень жаль, — тихо сказал он и взял флакон с завидной решимостью, почти апломбом. Тем не менее пальцы его продолжали дрожать, они были сплошь покрыты пигментными пятнами, и снова остро вспомнилось, насколько директор стар. — Мне очень, очень жаль.

— И мне, — честно сказал Север. — Вас. Потому что лично у меня все только начинается.

Он не собирался вдаваться в детали, но Альбус сложил два и два сам — причем с легкостью, которой Северус от него не ожидал.

— Значит, это все-таки была Поликсена Паркинсон, — директор покивал сам себе с таким довольством, словно решил сложную задачу по трансфигурации, и вдруг улыбнулся — светло и искренне. — Мальчик мой… ты, конечно же, мне не поверишь, но я за тебя очень рад. По-настоящему, непритворно рад.

— О, я тоже за себя рад, — не пытаясь скрыть злорадство, промурлыкал Северус. — Вы даже не представляете, насколько.

— И все же, я удивлен. Прошло столько лет, да к тому же последствия обливиэйта… Неужели, несмотря ни на что, ты по-прежнему ее любишь? — заинтересованно, едва ли не с отеческим участием, спросил Альбус. Северус вскинул брови — это был совершенно нелепый вопрос. Есть ли на небе солнце? Наступает ли за зимой весна?

— Всегда, — легко признался он, пожимая плечами. — Разве может быть иначе? Вы ведь видели меня как на ладони, когда разделывали мою память, словно рыбу на прилавке, — а значит, должны бы знать сами. Я любил Поликсену тогда — и не то вспомнил свою любовь, не то полюбил ее заново.

Он подумал еще и подытожил, наслаждаясь каждым словом:

— У меня не было ни единого шанса ее не любить.

— Неужели это правда? Спустя столько лет? — поразился Дамблдор. В его глазах зажегся жадный огонек, словно Альбус снова был мальчишкой и слушал легенду о великой любви. Затем он нахмурился и сочувственно добавил, словно это хоть что-то меняло:

— Мальчик мой… но ведь она чужая жена.

— Не без вашего участия, верно? Впрочем, какая разница? Вы же знаете, какой я жутко аморальный тип, — Север усмехнулся, и Дамблдор укоризненно покачал головой, крепче сжал флакон. — Мне совершенно безразличен ее семейный статус.

— Ты убьешь Сириуса? — предположил директор и болезненно поморщился. — Не надо. Пожалуйста.

— Ну вот видите, как плохо вы меня понимаете, — развел руками Северус и снова сцепил пальцы на колене. — Ну уж нет, я выучил свой урок. Блэк дорог Поликсене, что бы она ни говорила, — а значит, опосредованно дорог и мне. Пускай живет дальше. Я отыщу другой способ развязать этот узел.

— Ты полагаешь, она тоже этого хочет? — усомнился Дамблдор, потерянно крутя в руках флакон — свет ламп отбивался от острых граней и заставлял прозрачную жидкость мерцать. — Я ведь видел твою память и боюсь, что ты мог страшно обмануться, спутать дружбу и любовь… Ты так уверен во взаимности своего чувства?

Было время, когда эти слова зацепили бы за живое, как крюк за ребро, — потому что Северус был уверен в прямо противоположном.

И было другое время, когда он испытывал иррациональную уверенность в том, что у них все сложится — но только когда он выполнит ряд условий, словно испытаний в сказке. Когда пройдет сквозь игольное ушко: обзаведется средствами и связями, получит аудиенцию у Приама Паркинсона и убедит отца Поликсены предпочесть Северуса тем, другим — рафинированным и вышколенным, с правильной фамилией и армией домовиков. Всего-то и требовалось, что каким-то чудом встроиться в жизнь Поликсены и улучшить ее, не разрушая того, что уже есть: Северус знал, что у него есть только один шанс, и не хотел ставить любимую перед выбором, вынуждать ее идти на жертвы.

Он не желал Поликсене судьбы Эйлин.

Нынче выпущенная Альбусом парфянская стрела не убила наповал, но все равно больно ранила. Выбила дух из груди, вонзилась в мясо и застряла где-то в доспехе, будя сомнение. Северус не был уверен (и не будет, пока не задаст пару вопросов под сывороткой правды), но у него были все основания надеяться, и одна лишь надежда пьянила крепче вина.

Все сходилось. Он должен был оказаться прав.

Понадобилось столько лет, чтобы понять простую истину, лежавшую на поверхности: Поликсену не нужно и даже вредно слушать. Вместо этого за ней нужно наблюдать. Следить за руками, потому что именно метафорические «руки», молчаливые поступки, выдают Паркинсон с головой. Север понял это очень поздно — но все-таки понял.

Просто друзья, а как же. Просто друга не спасают так отчаянно, из раза в раз, прикрывая ему спину ценой собственной жизни. Просто друга не щадят во время дуэли, особенно зная: тот будет бить в полную силу. Просто другу не отдают свои воспоминания — жест интимнее некуда, — и с просто другом не обустраивают дом и быт, не оставляют любимый гребень в прихожей и не обсуждают, как прошел день, за ужином, приготовленным вместе.

С ним не проводят почти каждые выходные и к нему не бегут всякий раз, когда становится неясно, что делать дальше, — не за советом, а просто так, инстинктивно, потому что доверяют ему больше всех. К нему не стучатся, едва разминувшись со смертью, чтобы просто побыть рядом. И его не зовут на роль жениха в старинном ритуале, а все-таки позвав, не переплетают с ним пальцы во мраке и тишине — и какая к черту разница, что между ними блэковский топор?

И уж точно к просто другу не возвращаются в один из худших дней жизни, после посещения Азкабана, полностью разбитой и опустошенной, не приползают из последних сил в общий обжитый дом, хотя есть другие люди и другие дома, где ждут с распростертыми объятиями…

Нужно было не слушать, а смотреть. Север этого не понимал, но все-таки понял — и жгучий азарт снова подарил ему невидимые крылья. Северусу не терпелось проверить свою догадку на практике — но сперва следовало покончить с делами.

— Пейте, Альбус, пейте, — нетерпеливо сказал он, прихлопывая ладонью по подлокотнику кресла. Ему хотелось как можно скорее перелистнуть ненавистную страницу. Вернуться к себе, выспаться без задних ног, а завтра ответить на вопросы коллег и авроров — и наконец открыть камин для связи. — И не тяните: меня заждались в совсем другом месте.

И Альбус выпил.

___

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️

Отдельное огромное спасибо:

— как всегда моей молодой команде;

— моим альфа-ридерам Астре и miiiiiss.

1) Цитата из «Гарри Поттер и философский камень»

Вернуться к тексту