Час волка (гет)

Посвящается Viky Sh — крестной фее моего Сириуса, неустанно отстаивавшей его интересы ❤️

___

Списки тюремщиков Азкабана лежали на столе — результат двух дней агентурной работы, сорока восьми часов, заполненных чем угодно, кроме мыслей о личном. Лучшее лекарство от невзгод, обезболивающее по авторскому рецепту Сириуса Блэка: забей себе голову до краев, забудь есть и пить, падай на кровать, как в омут, потому что не держат ноги — и может быть, тебе повезет и забвение продлится еще ненадолго. А там, глядишь, и свыкнешься. Снова обретешь вкус к жизни и сможешь посмеяться над собственными неуклюжими мечтами, удивиться сам себе: и как только угораздило?..

Сириус делал все, чтобы как можно скорее обрести почву под ногами — и ничто не могло отвлечь от неудачи в любви лучше, чем обещание мести.

К вечеру вторника оказалось, что ларчик открывался просто: Эми Вэнс, соратница по Ордену Феникса и бывшая сослуживица, по-прежнему ставила порядок выше закона. Человечек, на которого указала Эммелина, тоже не подвел. Пятый секретарь третьего заместителя в Министерстве, он передал Сириусу списки адресов и смен с такой озабоченной деловитостью, словно отвешивал овощи на рынке, и на мгновение Сири почудилось: на сдачу ему предложат пару внутренних циркуляров…

Все спорилось у Сириуса, путь сам стелился под ноги, и оставался последний шаг — узнать у Поликсены нужное имя. Взять — и назвать адрес, дождаться, пока в камине не появится знакомое лицо. Задать вопрос, получить ответ — что может быть проще?

Сириус допил кофе — которую чашку за эти дни, слившиеся в сплошное цветное пятно? — и с силой впечатал сигарету в пепельницу. Его тянуло сразу в несколько сторон, разрывало на части, как при четвертовании: Сири позарез нужен был этот разговор — и в то же время он его отчаянно не желал… но и ждал тоже. Ждал, несмотря ни на что. Сириус хотел бы сказать, что совсем не надеялся. Он ведь сам все решил, лично разрубил узел, связавший его и Поликсену, — и тогда, после их разговора по душам, испытывал и гордость, и облегчение, все признаки правильного выбора… И все равно внутри что-то саднило. Рана не успела затянуться — несмотря на то, что Сириус нанес ее себе сам.

Он встал, со скрежетом пододвинул кресло к камину и сел обратно. Покрутил в руках кочергу, поворошил угли в камине. И наконец назвал адрес, чеканя каждое слово: покои декана Слизерина, Северуса Снейпа.

Сириус замер, прикрыв глаза, но шли минуты, а огонь в камине оставался обычным — жарким и оранжевым, похожим на дыхание дракона. Вопреки здравому смыслу неудача его приободрила.

Он подумал, назвал другой адрес — но домовики Паркинсон-мэнора доложили, что мадам Блэк под отчим кровом не появлялась. Дальше следовало не морочить голову, а послать Патронуса, но Сири отчего-то тянуло поговорить с глазу на глаз — так раненый расчесывает начавший заживать струп.

Тогда он назвал третий адрес, последний из известных ему, — и на этот раз Сириусу ответили, пускай и не сразу. Пламя заколебалось, окрасилось ядовито-зеленым, а затем взметнулось и застыло трепещущим экраном. Камин в «Соцветии» располагался на свежем воздухе (дань старому очагу, который когда-то был на его месте), и пару секунд Сири видел только пустой внутренний двор, знакомый ему по пасхальным каникулам детворы. Было странно понимать, что с тех пор прошло меньше двух месяцев — казалось, минула целая вечность, столько всего изменилось…

И Поликсена изменилась тоже.

Она появилась в огне внезапно — видимо, услышала вызов еще из дома и разблокировала камин на ходу. Сириус присмотрелся к ней, пытаясь облечь в слова бросившуюся в глаза разницу. Нужная метафора подвернулась сразу же — мама была бы рада, уроки с гувернером не пропали зря, — но от этого стало только больнее.

Поликсена пылала. Этот внутренний огонь бросал на щеки жаркий румянец, плясал на губах неуловимой тенью улыбки. Сириус отвел глаза: было обидно понимать, что все время до этого, все время с ним, она не горела, а тут вдруг зажглась. И горько осознавать, что если бы не их разговор в сумерках фамильной библиотеки, Сири никогда не увидел бы ее такой — и никогда не зажег бы этот огонь сам.

Теперь все точно кончено, подумал он, насмехаясь над своей глупой надеждой. Никакого раскаяния не будет. Не будет запоздалого осознания и стука в дверь, виноватой улыбки краешком губ. Поликсена не поймет вдруг и внезапно, что ошиблась, не придет просить прощения, не признает, что на практике все оказалось совсем не так радужно, как думалось. Не скажет, что ей нужен именно Сириус, а не тот, другой, — и не добавит с облегчением, как здорово, что она наконец-то все поняла.

Я поступил правильно, напомнил Сири сам себе — но прежнее окрыление не вернулось, и на душе было муторно.

— Что-то случилось? — спросила Поликсена, и он покачал головой, не отрывая от нее взгляда. Зачем-то упер в пол кочергу, придерживая ее пальцем.

— Как дела? — ответил вопросом на вопрос Сириус, и Паркинсон нахмурилась. Он так и не приучился к ее новой фамилии — как бы ни старался привить эту привычку и Поликсене, и себе самому. Как бы ни старался убедить себя в том, что у их мертворожденного брака есть хоть какое-то будущее. — У тебя все в порядке?

— Более чем, — помолчав, сказала она и опустилась на мраморный пол, по-турецки скрестила ноги. И с пронзительным сочувствием уточнила: — Ты уверен, что хочешь узнать подробности?

— Упаси Мерлин, — поспешно усмехнулся Сириус, садясь прямее и кладя кочергу себе на колени. И зачем-то добавил: — А я искал тебя в деканских покоях.

Поликсена взглянула на него очень пристально.

— В Хоге траур, уроки отменили, — пояснила она и на мгновение повернула голову в сторону дома. Мимолетно улыбнулась кому-то, кого Сири не видел, но чью личность безошибочно угадал, и снова повернулась к нему. — Умер Дамблдор.

Это известие выбило Сириуса из колеи. Директор не мог умереть; он казался вечным, неотъемлемым атрибутом Хогвартса — вроде старого дуба у Черного озера или каменных вепрей у ворот… Сириус задумчиво почесал бровь большим пальцем. Умер, ну надо же… Умер вот так, внезапно, хотя пережил и Гриндевальда, и Волдеморта; и войну, и мир… Впрочем, чему удивляться? Сири уже понял, что мирное время куда опаснее военного, потому что убивает исподволь.

Он взглянул на Поликсену — та оперлась на руки, подставила лицо солнечным лучам и блаженно зажмурилась. Она выглядела счастливой — настолько умиротворенной, насколько вообще была способна. Сириус кивнул своим мыслям: он и так не хотел впутывать Паркинсон в охоту на Питера, а увидев ее нынче, только укрепился в своей решимости.

Пускай она будет счастлива, с щемящей нежностью подумал Сириус, глядя на женщину, с которой его столько связывало — да все не то. Пускай она насладится жизнью, которую разделит с тем, другим; пускай наверстает хоть немного упущенного времени. И пускай останется в безопасности — от мысли о том, что Питер может навредить Поликсене, особенно сейчас, когда у нее все только-только начало налаживаться, в глотке рождалось глухое и злое рычание.

Нет, он не желал, чтобы Паркинсон рисковала собой… и чтобы Снейп пошел по ее стопам — тоже. Сириус ни капли не верил, что тот останется в стороне, если Поликсене будет грозить опасность — и его этот расклад не устраивал. Не для того он взял себя за шкирку и ушел со сцены, чтобы теперь все рухнуло!

Пускай все будет хорошо, с тоской подумал Сириус, хотя бы у них двоих.

— Кстати, я хотел спросить еще тогда… Как он зовет себя теперь? Ну, Питер, — как можно небрежнее и совсем некстати спросил он, перебирая пальцами по кочерге.

Поликсена села прямее и нехотя открыла глаза.

— Мэттью Пибоди, — помолчав, процедила она, и Сириус понял, что ухо надо держать востро — Паркинсон ничего не забыла и не простила. Рабастан Лестрейндж, пришло на ум знакомое, слышанное не так давно имя. Знал ли Басти, что был для нее вторым, запасным — раз не вышло заполучить того, кто был ей так нужен? Как он смирился, как принял роль дублера? Как сделал то, что не вышло у самого Сириуса? — Ты же не собираешься лишить меня удовольствия, правда? У меня на него большие планы.

— Удовольствие — это важно, — кивнул Сириус, старательно держа лицо — старый навык, вколоченный родителями, пригодился там, где не ждали. — Я хорошо тебя понимаю.

Поликсена прищурилась, но развивать тему не стала. Вместо этого она снова повернулась к двери в дом и улыбнулась той самой улыбкой, которую Сириус предпочел бы никогда не видеть — она жгла его изнутри, словно он проглотил тлеющий уголек. Поликсена кивнула, отвечая на неслышный вопрос, и встала с пола, отряхнула колени.

— С тобой хотят поговорить, — с заметным сомнением сказала она и прищурилась. — Ведите себя пристойно, ладно?

— Так точно, — козырнул Сириус и небрежно кивнул сменившему Паркинсон Снейпу. — Ну привет, удачливый соперник.

— Ну привет, — помедлив, усмехнулся Северус, — благородный правдоруб.

— Я такой — со всех сторон положительный, прямо как галлеон, — хмыкнул Сириус, с нажимом проводя ногтем по кочерге. — И какой у нас повод для тет-а-тета? Не терпится потыкать грязным пальцем в мою сердечную рану?

— Я решил поблагодарить тебя лично, — пожал плечами Снейп и, оглянувшись по сторонам, приманил к себе лежанку, стоявшую у бассейна. Сел на нее, закинул ногу на ногу, накрывая щиколотку ладонью. — Видишь ли, на днях мне наглядно продемонстрировали чудодейственную силу «спасибо». Это оказалось крайне приятно.

Сири прищурился, изучая его с ног до головы; впервые за долгие годы присматриваясь к давнему недругу как к человеку — подмечая и ленивую вальяжность, и непривычную искру во взгляде, и белую рубашку, наводившую на мысли о долгих летних вечерах. Северус мимолетно улыбнулся своим мыслям — или воспоминаниям? — и у Сири сжалось сердце: как и Поликсена, тот лучился счастьем — тихим, уверенным и всеобъемлющим.

— И за что ты меня благодаришь? — через силу уточнил он.

— За чисто гриффиндорское отношение к правде, — пояснил Снейп — на удивление дружелюбно, но от этого внезапного дружелюбия Сириусу почему-то стало тошно. Он предпочел бы прежний яд — по крайней мере, тот был честнее взаимных реверансов. — Ты мог встать в позу, наступить Поликсене на горло и потянуть ее за удавку долга — но не стал. Вместо этого ты сказал правду, и потому я говорю тебе: спасибо.

— Узнаю детей Салазара. Вечно у вас драма на ровном месте! — развеселился Сириус, специально подливая масла в огонь. Ну же, носатый, и где твоя хваленая хватка? Прекращай корчить рыцаря! Мы оба знаем: благородство тебе не к лицу!

Вслух он продолжил:

— Уж не знаю, чему вас учили в «змеином» доме, но в том, чтобы назвать вещи своими именами, нет ничего героического.

Снейп вскинул бровь с признательной усмешкой: словно подначка приятно его изумила, словно он только и ждал повода. Неужто его тоже тяготило это невыносимое, наносное дружелюбие — виляние хвостом, когда тянет ощерить зубы?

— Зато героизм есть в том, чтобы вовремя признать поражение, — вкрадчиво промолвил Северус. Сири почуял, как он подобрался, как змея перед броском, и на душе странным образом отлегло. — Я не ожидал от тебя такой силы духа, весьма похвально.

Сириус довольно кивнул: старый добрый Снейп во всей красе! Даже взаимной любви не под силу его переиначить — и отлично, в мире есть вещи, которые должны оставаться неизменными. На мгновение Сири испытал приступ ностальгии, почти умиления от чужого нахальства. Ну вот как прикажете терпеть этот тон и эти жесты, а главное — рефлекс верховодить везде и во всем? Со стороны послушаешь — и диву даешься: ни дать ни взять, Министр Снейп хвалит аврора Блэка за заслуги перед отечеством. Снисходит, так сказать, с политического олимпа.

— Для ясности: я пошел на это не ради тебя, — с ухмылочкой сказал Сириус, поигрывая кочергой, и Северус тут же парировал:

— И слава богу! Не хватало вдохновлять тебя на подвиги. Поищи себе другую прекрасную даму.

Они помолчали, и первым заговорил Снейп — как всегда не смог удержаться от перехвата инициативы:

— Я действительно тебе благодарен. Ты сэкономил нам всем время, мне — силы, а Поликсене — нервы. У нее сильно развито чувство долга, а ты ей дорог — к моему большому сожалению. Так что ты поступил правильно, Блэк.

И не вытерпел, укусил-таки напоследок:

— Раз в год и палка стреляет.

— Магглом был, магглом и остался, — с усмешкой покачал головой Сириус и назидательно добавил: — Правильно говорить: «с худого фестрала хоть гривы клок». Впрочем, Мерлин с тобой. Говори как хочешь — друзьями мы все равно не станем, можешь и не надеяться…

Он пристально взглянул на Снейпа, и тот кивнул, принимая предложение, прозвучавшее между строк. Видимо, тоже предпочел бы сохранить между ними вражду — перегоревшую до углей и во многом граничившую с искренним уважением, но все же вражду. Хорошие враги — они ведь на вес золота…

— Уж эту потерю я как-нибудь переживу, — Северус плотно стиснул губы, пряча улыбку, а потом все-таки рассмеялся, довольно и открыто, и Сири поймал себя на том, что его собственные губы дрогнули в ответ.

— Позови ее, а? — хрипло попросил он, и Снейп медленно кивнул на прощание, встал и исчез. Поликсена появилась через пару минут — и этого времени Сириусу хватило, чтобы собраться с мыслями.

— Не могу поверить, что вас не пришлось разнимать, — с облегчением сказала Паркинсон, садясь на лежанку, и он торжественно кивнул. — Растете над собой. Так держать.

— Лучше порадуйся, что обошлось без братских лобзаний, — усмехнулся Сири. — А то в начале твой носатый так и набивался.

Поликсена закатила глаза. Помолчала, щурясь на солнце, как разомлевшая кошка. Длинные темные волосы отливали медью, как когда-то давно, на квиддичной трибуне, и Сириус почти не думал о том, что их властно касалась чужая рука — так, как никогда не коснется его собственная. Он тоже молчал — любовался Поликсеной, терпя удовольствие пополам с болью. И почти физически чувствовал, как мимо текут секунды, словно песок в клепсидре, и как неудержимо ее тянет прочь — вслед за тем, другим.

— Иди уже, — наконец сказал Сириус, стараясь звучать как можно безмятежнее, и Поликсена встала — словно распрямилась пружина.

— Пообещай, что не натворишь глупостей, — на прощание сказала она, и Сири тепло улыбнулся.

— Не натворю. Обещаю.

Паркинсон кивнула и оборвала связь, а Сириус повел затекшими плечами и прислонил кочергу к креслу: охота на Питера была чем угодно, но точно не глупостью. И как удачно, что уроки отменены и Ремус может составить ему компанию!

* * *

Он и сам не знал, чего ждал.

Увидеть развалюху где-то в глуши, на краю трясины? Утонуть сапогами в грязи, услышать вдалеке раскат грома и зловещий хохот?

Или бой часов — как в том старом вестерне, на который они с Джейми пробрались еще подростками? И чтобы улица была безлюдной и пыльной, а дома слепо таращились заколоченными ставнями. И чтобы они с Питером замерли друг напротив друга с палочками вместо верных кольтов, а между ними пролегли длинные тени…

Но магический анклав, в котором жил добропорядочный тюремщик Мэттью Пибоди, оказался совсем другим — уютным и тихим, совершенно не подходящим для Последнего Противостояния. Узкие извилистые улочки выложены серой брусчаткой, и домики в два этажа напоминают пряничные: красная черепица, беленькие заборчики, а на окнах — цветочные ящики… Сириус представил себе Питера-садовода, и драма окончательно превратилась в комедию.

Небольшая круглая площадь, на которой стоял дом Петтигрю, тоже смотрелась возмутительно идиллически: на нее глядели местный магазинчик и кафе «для своих» с парой-тройкой столиков на террасе. Посередине слабо, будто на последнем издыхании, бил фонтан, чуть в отдалении играли дети. Они разделились: Ремус купил булку, уселся на лавочке под фонарем и принялся крошить голубям, а Сириус устроился на бортике фонтана и сунул ладонь в воду. Со стороны их было не узнать: Люпин блеснул навыками в длительной трансфигурации, — но внутри все равно звенело напряжение, томящее предвкушение, как всегда перед заварушкой.

Ремус откармливал голубей, мурлыча себе под нос, а Сириус небрежно поглядывал по сторонам, проводя рекогносцировку, — они специально пришли тогда, когда у Питера была заявлена смена. Квартира на втором этаже — вон та, что ли, с голубыми занавесками?.. Первый минус: придется позаботиться о соседях, чтобы те не подняли шум. Еще один минус: крысы прыгучи, нужно проследить за окнами. Зато есть и плюс: там точно не найдется лаза наружу… И ловушек особо не наставишь — тоже радость.

Сириус нехотя оторвал взгляд от окна и прикипел им к стайке дошколят, игравших в волшебные салочки, — то один, то другой замирал от слабенького ступефая. Водила девочка, и ее повадки остро напомнили ему Лили Эванс: у незнакомой девчонки тоже была привычка сводить брови вместе и останавливать игру, если ей показалось, что кто-то нарушил правила…

Потому что все должно быть по-честному.

Сириус с трудом вдохнул. Он успел забыть, какой она была — живая девочка за статьей в учебнике истории, за красивым мраморным памятником. Идеалистка Лили, оптимистка Лили; максималистка, гуманистка и еще с десяток разных «-исток»… На ее фоне все прочие казались лентяями и циниками, напрочь погрязшими в пороке. У всех бывали неудачные дни, но только не у Эванс: она всегда вставала вовремя, правильно питалась и отличалась хорошим настроением хоть в дождь, хоть в снег… И все-таки Лили не ненавидели. Казалось, будто все они (и Гриффиндор, и Слизерин, и другие факультеты) заключили молчаливый договор: есть Эванс — и есть все остальные, и к Эванс обычные стандарты неприменимы…

Возможно, секрет был в том, что она не притворялась. «Что посеешь, то и пожнешь» — Лили правда в это верила, и именно поэтому сияла улыбкой и горела энтузиазмом. После долгих лет и разговоров с Ремом Сириус начинал понимать: так она, кирпичик за кирпичиком, строила свой собственный, идеальный мир. Он сочувствовал такому упорству.

И тем больнее было от того, что у нее почти получилось. Лили вышла за Джеймса. Лили родила сына. Порой Сириус думал, что со временем она смогла бы переломить и Дорею — если не растопить сердце свекрови, то хотя бы ее позабавить. Урожденной Блэк было бы любопытно, что выйдет у девочки, свято верившей в правила: в то, что за ночью приходит рассвет; и что добро всегда побеждает зло, просто потому что оно — добро.

Лили верила в это до последнего и заражала своей верой и Джейми, и самого Сириуса — светила для них, как маяк, в том непроглядном октябре 81-го. Он помнил разговоры на кухне Поттеров, приглушенные и тревожные, и то, как Лили сводила вместе темно-рыжие брови и смотрела на мужа и его приятеля с ласковой, усталой укоризной. Так мать смотрит на детей, испуганных страшной сказкой: злой серый волк не постучит к нам в двери, а если и постучит — на него сыщется управа… Потому что мир принципиально добр. Потому что в нем все по-честному. И если ты хороший человек — тебе нечего бояться.

Сириус очень хотел верить в то, что она окажется права, но Лили все-таки ошибалась. Волк постучал, и управы на него не нашлось.

Сириус тяжело сглотнул и отвел взгляд от игравших детей. Снова цепко оглядел площадь: на балконе выбивала клетчатый плед старушка; об угол дома терся рыже-белый кот… Из кафе вышел крепкий бородатый мужчина, уселся на террасе, развернув свежий номер «Пророка». Еще один, худой и улыбчивый, вынырнул из лавки, придерживая рукой бумажный пакет с яблоками; приостановился на мгновение и зашагал мимо игравших детей. Тишь да гладь — но Сириус вдруг поймал себя на том, что отчаянно принюхивается. Сидевший напротив Ремус тоже замер, смяв булку в кулаке; его ноздри трепетали, а в глазах разгорался опасный желтый огонек.

Да, Сириус сам не знал, чего ждал: долгой засады или короткой, яростной схватки, — но только не этого и уж точно не сегодня. Не того, что подует ветер и мир вокруг распадется на отдельные, безобидные ноты: вода и хозяйственное мыло, краска и травянисто-лимонный аромат герани в ящиках… И не того, что в эту идиллию ворвется новый запах — полузабытый и изменившийся, как слышанная давным-давно мелодия.

Он был слишком ярким для старого, полувыветрившегося. Слишком громким, почти назойливым — раздражал ноздри, тянул за собой, гнал по свежему следу…

Сириус тряхнул головой. Человек предполагает, а Мерлин располагает — и сегодня добрый старец был в ударе. По всем расчетам Питер должен был оставаться на смене, в азкабанских застенках, но на деле… на деле старый враг оказался дома. Где-то совсем рядом.

Сириус подался вперед, перебегая взглядом с гостя кафе на любителя яблок. Который из них двоих? Он до рези в глазах всматривался в лица, но не находил знакомых черт — впрочем, чему удивляться…

Сидевший на террасе вдруг сложил газету и встал. Со скрежетом задвинул стул, собираясь дать деру, — и Сириус поднялся с бортика фонтана, сделал пару шагов к кафе…

За спиной кто-то охнул — удивленно, словно вопросительно. Он обернулся и застыл на месте.

Яблоки катились по брусчатке, высыпавшись из пакета, и голуби вспорхнули с площади, поднимаясь все выше и выше к теплому майскому солнцу. Девочка, похожая на Лили, вдруг потеряла с ней всякое сходство — Сириус никогда не видел у Эванс таких недоуменных глаз в пол-лица. Хотя кто знает: может, именно так Лили выглядела, когда Волдеморт перешагнул через порог? Когда его привел тот же человек, который нынче держал ребенка в локтевом захвате, прикрываясь им как живым щитом?

— Это Сэнди, — ласково сказал Питер, прижимая к виску девочки палочку и наклоняясь к ее уху. — У нее есть бабушка и младший брат. И если вы двинете хоть пальцем — у Сэнди больше не будет головы.

Он чуть пошевелил палочкой, и на гладкой щечке кровавым цветком расцвел порез. Сэнди даже не охнула — ее глаза остекленели, и она дышала редко и поверхностно. Ступор, с тоской понял Сириус. Так бывает: он не раз видел, как замирают в бою взрослые, как они не могут пошевелить ни пальцем, даже если заклинание летит прямо в лоб…

Питер улыбнулся странной, позабавленной улыбкой — и почему-то именно это выбило замерший мир из равновесия. С криками бросились прочь дети. Мужчина на террасе сел обратно и вжался в стул. На балконе, на котором только что выбивали плед, хлопнула дверь.

— Привет, Пит, — хрипло сказал Сириус. — Ты здорово изменился.

— Вы тоже, — пожал плечами Петтигрю. — Трансфигурация — удобная штука, правда? Колдовал Ремус? Ты-то никогда не утруждал себя занятиями, твое высочество.

— Привет, Питер, — сказал Люпин, поднимая вверх широкие ладони. Сириус покосился на него — приятель старался говорить дружелюбно, но его подводили рычащие нотки, то и дело прорывавшиеся из-за ширмы политеса. — Как дела?

— Пока не появились вы, все шло как нельзя лучше, — светски заверил Питер.- Спасибо за интерес.

— Ты сегодня не на работе? Что же так? — подхватил его тон Сириус, и Петтигрю усмехнулся.

— Больничный, — мягко сказал он и показательно прокашлялся. — Но я иду на поправку, можешь обо мне не плакать. На этом встреча выпускников окончена. Палочки. Живо.

— С вооруженными тебе несподручно, верно? Лучше, когда противник полумертвый? — посочувствовал Сири. Петтигрю повернул к нему голову. Поймал его взгляд, и Сириус сжал зубы — понял, что будет дальше.

— Скажи спасибо дяде Сириусу, детка, — буднично промолвил Питер и снова провел палочкой, расширяя порез. Девочка вздрогнула и тихо, беззвучно заплакала. — Еще комментарии? Давай, Блэк, не стесняйся.

— Отпусти ее, — пророкотал Ремус, и Петтигрю покачал головой.

— Палочки, — с нажимом повторил он. — К моим ногам. Ну?!

— Мне она не нужна. Я убью тебя голыми руками, — посулил Сириус, переглядываясь с Люпином, но палочку все-таки выбросил. Рем поколебался, но последовал его примеру, и Питер приманил палочки и забросил их в бассейн. — Что дальше? Так и будем стоять?

— Конкретно ты будешь лежать, — фыркнул Петтигрю. — На землю, Блэк. И руки за голову.

— Не могу, — развел руками Сириус.

Внутри все сжалось: это был опасный момент, но другого выхода он не видел. Он вообще не видел выхода, скажем прямо: в этой игре на нервах не могло быть победителей. Питер не убьет девочку — потому что знает, что будет следующим. И им тоже ничего не сделает: с их опытом невербальное Протего колдуется на одних рефлексах. Беда в том, что и им с Ремусом никак не дотянуться до Петтигрю…

На какой-то момент Сириусу представилось, что они будут стоять так до конца времен, пока не обратятся в камень: загнанный в угол зверь и пара ощерившихся гончих…

— Ты что же, не слышал? — вслух спросил он. — Я — человек больной, меня на конференциях показывают. Лучше убивай так, стоя.

Питер снова улыбнулся, и по спине Сириуса прошел холодок. Он не помнил, чтобы школьный друг так улыбался — проницательной и широкой улыбкой совершенного безумца.

— Ты рассчитываешь на то, что я не стану лезть на рожон. Что не убью девчонку, — промурлыкал он, наклоняясь и целуя девочку в макушку. Та сжалась в комок, и Сириус сжал кулаки и едва заставил себя стоять на месте. — И ты прав — этот козырь мне еще пригодится. А пока что я сделаю вот так…

Он опустил палочку ниже, к шее Сэнди, и от кончика начала расползаться тонкая паутинка изморози. Девочка всхлипнула и закрыла глаза. Сириус уловил запах мочи, и желание все-таки рвануться вперед — размазать Питера по площади, намотать кишки на кулак — стало почти невыносимым.

— Глациус, — нежно сказал Петтигрю, поднимая на него глаза. — Ты знал, что он действует на людей? Вызывает у них обморожение. Впервые я попробовал его лет пять назад. Между прочим, на тебе…

Ремус едва заметно сдвинулся в сторону, обходя Питера слева, и Сири вздохнул: он предпочел бы обойтись без разговоров о прошлом, но Петтигрю позарез требовалось отвлечь.

— Я уже все знаю, фурора не случится, — тяжело проговорил он, засовывая руки в карманы. — И скажу прямо: ты, Петтигрю, — больной псих, и тебя надо лечить. Могу договориться по знакомству.

Питер посмотрел на него с таким удивлением, словно сумасшедшим тут был совсем не он.

— Ну конечно же, ты все знаешь, — рассмеялся он, и Сириус вздрогнул. Он не узнавал трансфигурированное, по-своему привлекательное лицо, скуластое и бледное, — но узнал этот смех, дробный и звонкий, серебряными бусинками рассыпавшийся по площади. И глаза внезапно узнал тоже: Питер не менял их, и они остались такими же — большими и печальными глазами сбрендившего святого. — Иначе как бы ты меня нашел? Ты пришел в гости к Мэттью Пибоди, Блэк, а не только к Питеру Петтигрю. Это же очевидно.

Ремус сдвинулся еще немного. Питер замер, собираясь повернуться к нему, но Сириус поспешил снова завладеть его вниманием.

— И все равно я тебя не понимаю, — честно сказал он. — Ну хорошо, ну были мы придурками, Джейми и я… Мы поступали с тобой плохо, и из-за этого ты взял и — что? Подался в Азкабан?! Чтобы мучить там других людей? Почему ты не уехал в Австралию? На Гавайи? Да хоть в Тимбукту!

Под конец Сириус кричал уже всерьез, а не понарошку. Гнев поднялся изнутри, темной волной ударил в голову. Он и не догадывался, как сильно злился и как отчаянно пытался понять…

— «Плохо», — вздохнул Питер, повесив голову. Темно-русые волосы были чем-то новым — Петтигрю из воспоминаний Сириуса был светловолос. — Ну надо же… Какое очаровательное преуменьшение.

— Он прав, — сказал Ремус, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие — Сири ни за что не сыграл бы так чисто. Петтигрю повернул голову к Люпину, и Сириус тут же сдвинулся чуть вправо, вдоль фонтана. Хороший план: когда цели расходятся, за ними тяжелее уследить… — Почему ты не начал жизнь с чистого листа?

— И ты туда же, — помолчав, горько отозвался Питер. — Я думал, что хоть ты меня понимаешь…

И добавил очень тихо:

— Что хоть кто-то меня понимает…

— Ну так поясни! — предложил Сириус, давая Люпину возможность продолжить движение. — Разве все вы хотите не этого, своей минуты славы? Ну вот, я у твоих ног, слушаю с открытым ртом. Вещай!

Питер облизнул губы, и Сириус вдруг пожелал, чтобы он и правда заговорил. Чтобы клюнул на этот крючок — и не только потому, что это дало бы Ремусу обойти его с фланга…

Сири страстно желал понять.

— Я никогда не желал тебе зла, — с болью в голосе сказал он. — Я и подумать не мог, что ты так страдал.

Питер захлопал глазами — и снова рассмеялся, почти задыхаясь от смеха.

— Еще одно подтверждение моей правоты, — прошипел он, чуть сгорбившись. В такие моменты Сириус отчетливо видел его альтер-эго — злую, матерую крысу, готовую броситься на врага в несколько раз больше себя. — Вы не способны посочувствовать, не способны поставить себя на чужое место. Это могут даже животные, даже птицы — но только не вы… Очень жаль, что анимагия вас не искалечила. Звериная морда пошла бы тебе куда больше смазливого лица.

— Неужели ты настолько нас ненавидел? — тихо спросил Сириус.

— Тебя это так удивляет? — изумился Питер и продолжил — сначала спокойно, но с каждым словом распаляясь все больше. — Вы же были везде: в классах, в коридорах, в гостиной и в спальне… Одно время вы мне даже снились!

Девочка в его руках пискнула, рванулась, и Питер цыкнул на нее. Сильнее надавил локтем на горло, придушил Сэнди, пока она не затихла. Затем довольно кивнул, окаменил ее для удобства и вдруг резко повернулся к Ремусу.

— Еще один шаг, — холодно сказал он, — и я испытаю на ней Тергео. Выйдет опыт-экспромт.

Ремус сжал зубы и остановился. Сложил руки на груди — и по напряженности позы было заметно, что оборотень тоже на взводе. Сириус разочарованно покачал головой: приятель не успел отойти далеко. Он бросил взгляд на дом напротив — вызовет ли кто-то авроров? Или понадеется на других, как бывает слишком часто, и тогда помощи можно не ждать?

— И что в итоге? — спросил Сириус вслух. — Ты так страстно нас ненавидел, а по итогу стал таким же, и даже хуже. Мы измывались над тобой по недомыслию, а ты…

— А я поставил ваш подход на профессиональные рейки, — с гордостью сказал Питер, выше поднимая подбородок. — И добился в нем немалых успехов. Видишь ли, мне повезло: призвание стало моей карьерой… Я — ангел милосердия, мои добрые Мародеры. Я несу на своих крыльях смерть. Мой удел — стереть с лица земли и вас, и тех других, в масках, — всех вас! Вообще всех! Вы же уроды, вырожденцы! В вас нет ничего человеческого, одни животные инстинкты!

— Что ты несешь?! — с болью прошептал Сириус, и Питер расхохотался не хуже Безумного Шляпника.

— Правду и только правду! Я всегда несу чистую правду, мой славный друг! Просто тебе не хватает смелости взглянуть ей в лицо!

— Уже друг? — процедил Сири, сжимая кулаки. — Разве не тупое животное?

— Виноват, — с широкой улыбкой согласился Петтигрю. — Ты мне не друг — и никогда им не был. Ты — и тот, второй… Самый умный, самый хитрый — и удивительно наивный Джейми Поттер. Спрятаться под Фиделиус, а затем назначить хранителем — меня… Из всех людей — меня!.. Поразительное слабоумие. Проще было заавадиться сразу.

Он передразнил Джеймса, с каждым словом вжимая палочку все сильнее в шею Сэнди:

— «Ну кто подумает на Мышонка? Пит же самый трусливый маг в истории! Он ни за что не полезет на рожон!». Я и не стал. Просто однажды ночью я явился в гости со своим новым приятелем и постучал в дверь, как делал всегда. И Джейми сразу же мне открыл… Он даже палочку не взял!

Питер снова рассмеялся, но Сириус отчетливо слышал в этом смехе слезы.

— Поттер настолько меня не боялся, — раздельно и медленно произнес он, — что даже не прихватил с собой палочку! И поплатился сразу за все: за ступефаи по ночам, за силенцио на уроках, за бесконечные ватноножные… за все идиотские, жестокие «шуточки» и «розыгрыши» — за все до единого! Лили была куда умнее, она сразу поняла, в чем дело… но этого стоило ожидать, Эванс не была вырожденкой, как вы с ним…

— Ты — грязный предатель, и от того, что ты подыщешь себе оправдание, суть не изменится, — с горечью процедил Сириус. — И Лили — отличный тому пример. Я понимаю твою вендетту с Джейми, но ее-то за что? Ну вот что тебе сделала умница Эванс? Ну же, давай, отпусти девчонку. Покажи, на что ты горазд сам по себе, без Волдеморта за спиной.

— Предатель? Я?! — поразился Петтигрю и снова улыбнулся своей сумасшедшей широкой улыбкой. — Ты все перепутал, Блэк. Это оттого, что в твоей башке не мозги, а прелое сено. Чтоб ты знал, я — настоящий герой, и за мой подвиг мне положен Орден Мерлина, ясно тебе?! Думаешь, кто избавил вас от Волдеморта? И где благодарность?

— Ты врешь, — удрученно покачал головой Ремус — словно такая откровенная ложь оскорбляла его чувство прекрасного.

— Как можно, — скривился Питер, и его улыбка стала неуловимо похожа на оскал. — А кто, вы думали, расправился с Волдемортом — и как именно? Мерлин стукнул клюкой? Или Гарри взял — и отбил аваду лбом? Ну уж нет. Вашего врага одолел я, мерзавец и трус.

И выплюнул с холодным презрением:

— Живите с этим дальше, если сумеете.

— А вот Гарри не трожь. Не смей трепать его имя, — прорычал Сириус. Питер снова улыбнулся, но его глаза были холодны и темны, словно затянутые льдом озера.

— Почему бы и нет? Я это заслужил, — сказал он нарочито миролюбиво. — Я ведь спас вашего пащенка — между прочим, собственными руками. Забавно, правда? Ты, верный друг и настоящий боец, всюду опоздал, а я, паршивый предатель, его спас. И единолично положил конец гражданской войне… Впрочем, вот об этом я жалею. Надо было потянуть еще немного…

Его голос опустился почти до шепота, а затем резко взмыл вверх — до отчаянного, полного жгучей ненависти крика:

— …чтобы вы все наконец передохли! Все до единого, ясно?! Чтобы исчезли с лица земли и не мешали жить нормальным людям!

— И как ты это сделал? Как победил Волдеморта? — заинтересовался Ремус. Сириус поморщился: не хватало только поощрять этот бред.

— Мне повезло, — признал Питер, и его взгляд потерял всякую тень вменяемости. — Не родись мальчишка сквибом — и все пошло бы совсем иначе…

— О чем ты? — нахмурился Сириус. Переглянулся с Ремусом, но тот тоже недоуменно пожал плечами.

— Ваш славный Гарри, — процедил Питер, — над которым вы все так тряслись, оказался сквибом. Пустышкой. Ты разве не знал? Разве Эванс не доверилась тебе, великолепному Сири Блэку? Не припала к твоей широкой груди хоть разочек?

Сириус не хотел думать об этом — но мозг самовольно закинул удочку в прошлое и выудил целую вереницу воспоминаний: то, какой натянутой бывала улыбка Лили, и как порой Сири ежился, заглядывая в гости к Поттерам, — в воздухе было разлито густое напряжение, почти отчаяние… Он связывал это с угрозой Волдеморта, но что если…

— Даже если ты говоришь правду, — хрипло сказал он, кляня себя за готовность в принципе рассмотреть такой вариант, — даже если Гарри родился без магии, Лили не могла знать этого наверняка. Выбросы начинаются позже.

— О, поверь мне: она знала, — с готовностью покивал Питер. — Ей сообщила любящая свекровь — та провела расчеты еще до рождения мальчишки. Она ведь была вашей гадючьей крови, для одной из Блэк это было проще некуда.

Сириус не желал в это верить, но правда не спрашивала его мнения. Она, эта жестокая правда, встала перед ним в полный рост и не оставила ему выбора.

Он не вникал в отношения дам семьи Поттер, но кое-что знал точно. Дорея едва выносила Лили, хоть и прятала нелюбовь к невестке за бархатной улыбкой. Дорея закрыла Поттер-холл перед смертью, лишив внука наследства. И да, она могла предсказать, каким окажется Гарри — женщины его семьи умели еще и не то, и другие фамилии платили за эти умения полновесным золотом… Дорея обязательно сделала бы расчеты для своего наследника, и Сириус удивился собственной слепоте.

Эванс носила это откровение в себе. Тянула резину, потому что чуяла: ее прекрасный принц ни за какие коврижки не уйдет за Барьер, — продолжал Петтигрю, и Сири знал: он говорит правду, какой бы горькой та ни была.

Оптимистка Лили с ее верой в лучшее… Она ни за что не поделилась бы тайной, пока не стало бы совершенно очевидно: надежды нет. И боялась Эванс не напрасно: Джейми был плотью от плоти волшебного мира, магом до мозга костей, — он любил вылазки за Барьер, но еще больше любил возвращаться обратно, домой. Джейми задохнулся бы под тяжестью Статута, как задохнулся бы и сам Сириус.

Вот только альтернативы не было. Жизнь среди волшебников — пытка для обычного человека. Сказка на расстоянии вытянутой руки, в которой для него не найдется роли. Сквиб не дождется заветного письма в день одиннадцатилетия. Он никогда не пойдет в Хогвартс и никогда не примерит Шляпу. Для него не сыщется работы, кроме самой черной, а потенциальные невесты, дочери друзей семьи, будут смотреть на него, как на пустое место. Мир магии жесток к чужакам, а Гарри был бы ни тем, ни этим — волшебником по воспитанию, но магглом по способностям… С детства устроить его жизнь за Барьером, уберечь от знания того, что никогда ему не достанется, было бы милосердием. Но это значило бы, что Лили уйдет вместе с сыном — и, вероятно, одна…

Да, Сириус понимал, почему она молчала — хоть и знал, что ее надежды были тщетны. Или нет? Гарри ведь стал волшебником…

— Бедная девочка… — пробормотал Ремус, глядя куда-то в сторону — обращаясь к тени, к воспоминанию.

— О, она держалась очень долго, — тонко улыбнулся Питер. Так улыбается кошка, завидев мышь. — Но однажды наш цветочек все-таки сломался, причем прямо у меня на глазах. Эванс не выдержала одиночества и поделилась наболевшим со мной — со славным и тихим, безобидным Питом. Дура, конечно.

Как страшно ей должно было быть, с сожалением подумал Сириус. Как одиноко. Она ведь выстроила свой чудесный мир по кирпичику, сделала все как полагается — но земля все равно ушла у нее из-под ног…

— Наша чистюля собиралась передать свою силу мальчишке, — промурлыкал Питер, и Сириус прищурился. Это было что-то новое. — Она раскопала ритуал в закромах покойной свекрови. Именно оттуда у мальчишки шрам — Эванс работала по чужим записям, и что-то пошло не так… Ну и мы помешали. Зря она столько тянула.

— Давай уже к подвигу, — скривился Сириус. — Слишком издалека заходишь.

— И терпения у вас тоже ни грана, — фыркнул Питер и деловито пояснил: — Убив Лили, Волдеморт разорвал связь между ней и мальчишкой. Это вышло случайно — со стороны было неясно, что задумала Эванс.

Сириус поежился: Петтигрю смотрел сквозь него, жадно облизывая губы, словно получал от этого рассказа противоестественное, едва ли не эротическое удовольствие.

— Ритуал не был завершен, и тогда силу начало тянуть уже из него. Ты представляешь себе его шок? Для Волдеморта не было угрозы хуже — он трясся над своей силой, как нюхлер над золотом. Он рванулся, отвлекся и всего на секунду — на одну секундочку, ты представляешь? — открылся, подставил мне спину… И я ударил, каюсь… Не удержался, потому что на самом деле мне было плевать, кто из вас победит! Я хотел, чтобы сдохли все вы, все до единого… И, может, этот день еще настанет.

— А Гарри ты почему пощадил? — спросил Ремус, и Питер плавно развернулся к нему. Сириус вздохнул: в этот момент в Петтигрю не было ничего человеческого — будто потусторонняя тварь натянула на себя чужую кожу, словно плохо сидящее платье. — Почему ты не расправился с сыном Джеймса? Тебе ведь хотелось, правда? Я знаю, о чем говорю.

— Мне нужно было уходить, — сказал Питер и внезапно замялся, спрятал глаза. Добавил странным сдавленным голосом, будто стыдился своего признания: — К тому же, мальчишка был совсем мал… Он мог бы вырасти нормальным человеком — если бы его отправили к маггловской родне.

— Его и отправили, — горько подтвердил Сириус.

— Сколько волка ни корми, все в лес смотрит, — доброжелательно согласился Питер. — Жаль… Но ничего — до него я тоже доберусь. Видите, сколько еще у меня работы? А вы меня отвлекаете…

Он широко улыбнулся. Раскаменил Сэнди, погладил ее по волосам свободной рукой — и вдруг сорвался в движение. Сириус помнил эту непривычную прыть — та застала его врасплох еще в первый раз, когда Питер снял маску и показал, что прячется под ней.

Все произошло одновременно — но только не для него. Время будто растянулось: чужие движения казались неторопливыми, почти ленивыми, и в ушах тонко звенело. Вот Питер толкает девочку к Ремусу, сам отступая назад. Вот выстреливает серией экспульсо в Сириуса, заставляя его перекатом уйти за фонтан… Каменная чаша взорвалась облачками щебня, и Сири сдавленно выругался, вытер кровь — один из осколков содрал кожу на виске.

Он бросил взгляд через площадь, прикидывая диспозицию сил, и едва поверил своим глазам: Ремус, известный гуманист и человеколюбец, бросил девчонку одну. Более того, отшвырнул как тряпичную куклу — Сэнди лежала на земле и ошеломленно глядела на ссаженные ладони. Сириус выглянул из-за фонтана и слабо порадовался своей удаче: Люпин успел настичь Петтигрю в два нечеловечески длинных прыжка и кубарем покатился с ним по мостовой, не давая Питеру аппарировать…

Сам он метнулся к девочке, потянул ее за руку, поднимая с земли. Ладошка была вялой и неживой, как дохлая рыба. Сириус прикрыл ребенка щитами и подтолкнул в сторону домов: там тянули шеи добропорядочные обыватели, так и не вызвавшие авроров, и кто-то посмелее уже крался вдоль стены — протягивал к Сэнди руки, звал ее в безопасность.

Сириус проводил девочку взглядом и нехотя обернулся, сам не зная, что надеется увидеть.

Борьба продолжалась, и на пугающе долгий миг ему показалось, что победа останется за Ремусом. Что именно он положит всему конец — и что для Сириуса эта история так никогда и не закончится… Но наваждение прошло как не бывало: клубок распался, Люпин отпрянул в сторону и с утробным стоном прижал ладонь к боку, сложился пополам. Петтигрю вскочил на ноги, затравленно оглянулся и рванул было прочь — снова готовился аппарировать…

И взлетел в воздух: Эверте Статумом Сириус владел филигранно, наловчился на войне… Питер перекувыркнулся и приложился ровнехонько о бортик фонтана. С трудом поднялся — оглушенный и растерянный, тяжело мотая головой и неловко подгибая ногу. И тут же поднял палочку — не собирался сдаваться просто так. Сириус одобрительно кивнул, призвал собственную палочку и продолжил атаковать. Внутри было пусто и черно, словно не только вражда и любовь — словно сам он перегорел до углей, и не осталось ни радости, ни азарта, ни даже знаменитой фамильной ярости.

Сириус просто хотел, чтобы все это закончилось. Чтобы вина и ответственность наконец ушли на покой. И чтобы прошлое похоронило своих мертвых и позволило ему жить дальше — самому по себе.

Он защищался от чужих атак и посылал обратно нескончаемые секо и диффиндо, ступефаи и редукто — а сам почему-то вспоминал прогулки под луной, разделенные на четверых, и шутки, известные только их компании, и все остальное, что он считал дружбой, а Питер — мучением. Раз за разом он отрезал Петтигрю пути к отходу, планомерно и неумолимо, и чувствовал, что время уходит сквозь пальцы, что еще немного — и наступит момент, которого Сириус ждал и в то же время отчаянно не желал, вопреки всему. Момент, когда человек напротив пропустит удар и осядет на мостовую, и упрется глазами в по-майски ясное, чистое небо — и убьет его точно Сириус.

А значит, сниться он будет тоже ему, Сириусу.

И, когда все закончилось, он не торопясь подошел к фонтану и устало сел рядом с Питером, подтянув колени к груди и привалившись спиной к каменному бортику — так, как мог бы сесть рядом с настоящим другом. Затем повернул голову и присмотрелся к тому, как плавятся черты чужого лица. Те не так уж и сильно изменились: стал чуть короче нос, на щеках появились ямочки… и посветлели окровавленные волосы. Они и вправду были наполовину седыми, а в глазах Питера застыло странное выражение — удивленное и одновременно умиротворенное.

Они оказались серыми, эти глаза. Красивыми и ясными, с темным ободком по краю. Сириус специально всмотрелся в них, чтобы запомнить — и больше никогда не забывать.

— Он пырнул меня в печень, — пожаловался Ремус, подходя ближе. Он прихрамывал и зажимал бок ладонью; из-под пальцев сочилась густая темная кровь. — Я так и не понял, чем.

— Трансфигурировал что-то под шумок, — хрипло предположил Сириус, рассеянно хлопая себя по карманам в поисках сигарет. Их не было, и почему-то стало жаль почти до слез. — Талант, мать его.

— Талант, — вздохнул Люпин и убрал ладонь, присмотрелся к ране — та затягивалась на глазах. Сири завистливо присвистнул: анимаги тоже живучи, но не настолько же! — Подвинься, что ли.

Сириус послушно потеснился, и Ремус упал рядом, устало вытянул ноги. Затем повернулся к развороченному фонтану, перегнулся через бортик, зачерпнул воды и намочил лицо. Запрокинул его к небу и прикрыл глаза, рвано, с присвистом, дыша от боли.

А Сириус наконец нашел сигареты и обрадовался им как родным. Закурил и усмехнулся краем губ, но улыбка вышла горькой и кривой. Можно сколько угодно твердить себе, что он поступил правильно: что Питер был как бешеный зверь, которого требовалось остановить авадой в упор; что это была месть — за себя и за того парня, за целый список важных и нужных имен; и что Сириус нанес удар милосердия в память о том Петтигрю, которого он когда-то знал — или думал, что знал…

Странные, полынные мысли — совсем как Питер, полные противоречий. Жертва — и палач. Предатель — и герой. Садист — и избавитель. Засунуть его в одну категорию было невозможно, и Сириус даже не пытался. Слишком хорошо помнил, каково это — сидеть в холодной клетке на острове посреди северного моря, где ветер поет дикие колыбельные, а стены крадут последнее тепло. Сидеть там день за днем и год за годом — и знать, что никто не придет, что тебя уже не спасут, что осталось только это и больше ничего… Боль, тоска и животный ужас — до конца дней, которые никак не желают заканчиваться…

Сириус затянулся и стряхнул пепел на мостовую.

Басти Лестрейндж тоже это знал — и понял расклад намного раньше, чем оптимист Сириус.

Он сидел дальше по коридору и наискосок, тоже один, как Сири, и сначала все шутил — щедро поддерживал боевой дух всех сразу, и друзей, и врагов. А потом перестал, и Сириус понял, что его больше нет — и пожалел, и загрустил… но и позавидовал тоже. Страстно захотел оказаться на месте счастливчика Басти, сумевшего ускользнуть туда, где нет ни тьмы, ни страха, ни отчаяния.

И если бы Питер пришел к нему в открытую: широко улыбнулся через решетку, заглянул ему в душу своими глазами-озерами и предложил милосердие в чаше, — разве Сириус не выпил бы? Нет, он принял бы чашу с благодарностью и, возможно, даже поцеловал бы своему избавителю руки — потому что надежды не оставалось, и к тому моменту он с этим смирился. Почувствовал это в ноющих костях, увидел в смутных собачьих снах. Потому что скажем прямо, к чему кокетство: его освобождение было чудом, удивительным и непостижимым. Оно не должно было случиться, и он до сих пор с трудом верил в то, как страшно ему повезло.

И тому Сириусу, измученному и полубезумному, было бы совершенно наплевать, что при этом чувствует Петтигрю: радость и ненависть, сытое удовлетворение при виде его корчей — или сочувствие, тщательно скрываемое даже от самого себя. Нынешний Сириус ставил на второе, хоть и бездоказательно, на голой интуиции.

Потому что Питер видел, что такое Азкабан — тоже изо дня в день и из года в год.

И потому что он не убил Гарри, хоть имел и мотив, и возможность, и полную безнаказанность. Больше того, застеснялся, рассказывая о той ночи — словно стыдился своего решения, видел в нем не жалость, но слабость.

Сириус прикончил сигарету, испарил окурок щелчком пальцев и потянулся за следующей.

Ангелы милосердия — они такие, трудноуловимые, и совсем не похожи на ангелов из книжек, беленьких и чистеньких. Сложные, с грязно-серыми крыльями и зубастой ухмылкой на пол-лица, с болью на дне глаз. Сириусу казалось, что он понял Питера — уловил за его безумным смехом то, что сам Питер отказывался признавать сам в себе. И потому Сириус преподнес ему последний дар, такой же, какой Петтигрю преподнес Лестрейнджу — жестокое милосердие, возможность оборвать существование, ставшее нестерпимым.

И было еще кое-что — да, Сириус понял кое-что о себе, пока выпускал в небо горький сигаретный дым. Невозможно убить человека, который несколько лет спал, ел и жил рядом с тобой — и совсем не ощутить боль утраты. Не пожалеть о том, что целая жизнь пошла под откос и что, падая в пропасть, Питер утащил за собой Джейми и Лили, и еще неизвестно сколько других.

И не задохнуться на миг от осознания этой трагедии — которая не только в том, что Питер стал таким, но и в том, что все они стали такими, какими стали. Что вся их жизнь, всё множество их выборов привело к тому, что трагедий получилось столько. Травля Питера, убийства руками Питера, убийство самого Питера… И начало этой ядовитой цепочки — в детстве и юности Сириуса, в выборе, который совершал он сам каждый день.

Он покосился на труп рядом почти с симпатией. Он чувствовал родство с этим человеком, которого не ощущал никогда прежде — пока тот был жив. Протянулись ли эти узы между ними, потому что один был убийцей, а другой — его жертвой? Сириус не был уверен: он убивал и раньше (должен был кого-то да убить!), но на войне все было иначе. Он никогда не знал наверняка, кто именно пал от его руки в общем бою — и уж точно никогда не сидел рядом с мертвым телом, глядя, как стекленеют чужие, знакомые глаза.

Сириус сидел, курил, ждал авроров — и неспешно раздумывал о том, как ему жить дальше. Какой огонь согреет его в будущем — если не любовь, не вражда и не месть; чем он разожжет угли в душе — если вообще хоть чем-то.

Он потянулся к лицу Питера, поколебался и бережно закрыл ему глаза. И поймал себя на том, что его тянет потрепать по окровавленным волосам, как когда-то, когда для Сириуса Пит был почти как младший брат — недалекий и надоедливый, но несомненно брат. Казалось бы, только что их было четверо, королей мира; были их подлунные вылазки, их шалости, их неуклюжая борьба со злом, их дружба, обернувшаяся фарсом… а вот их уже всего двое. Третий давно в земле, а четвертый — тут, рядышком, убитый его рукой. Якорь, тянущий в прошлое, на дно из сомнений и сожалений. Потому что причина, по которой они сидят вот так и что их осталось всего двое — она в совокупности неправильных решений Сириуса Блэка, вместе взятых.

Сириус потушил сигарету о брусчатку и вдруг с поразительной ясностью увидел перед собой развилку. Или он живет дальше — встает, берет себя в руки и идет встречать авроров, объяснять им, что случилось и почему ему никак нельзя обратно в Азкабан, — или остается сидеть тут навсегда, в компании своих мертвецов, сам как мертвец, с выжженным до углей нутром.

И Сириус встал.

___

На календаре — четверг 20 мая и пятница 21 мая.

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️

Отдельное огромное спасибо:

— как всегда моей молодой команде;

— моим альфа-ридерам Астре и miiiiiss;

— Миледи V — без ее участия эта глава вышла бы совсем другой.

Питер: https://ibb.co/bP2f1LS