Методика Защиты (гет)

Да, ты хотел всю ее, чтобы вся она была в тебе, твоею в полном смысле слова, нераздельною с тобою, неотвязываемою, неотщипаемою от тебя... потому что ты любил ее, действительно, по-настоящему. А любить и не хотеть так овладеть любимым человеком невозможно. А овладеть так человеком и уничтожить его — одно и то же. И это ты знал.

А. М. Ремизов, «Часы»

1 января, пятница

Сквозило; Росаура уже так замёрзла, что её била мелкая дрожь. Шевельнув рукой, она поняла, что лежит на полу. Кругом царил предрассветный сумрак; резко приподнявшись, Росаура щурила глаза и шарила вокруг себя дрожащими руками, как слепая. Сердце колотилось оглушительно, но все движения были вялыми, как во сне. Может, она до сих пор спит? Может, всё ей приснилось?.. Но что — «всё»?.. Прежде воспоминаний в ней проснулось чувство ужаса. Она вскрикнула:

— Руфус!

В хриплом возгласе она не узнала собственного голоса. Тот и вовсе пропал, когда она оглянулась и увидела белую руку, что свесилась с дивана, а там… всё поплыло в глазах и памяти. Не в силах подняться, Росаура на коленях потянулась к этой руке, и видела только, что рукав рубашки весь почернел от засохшей крови. От столкновения несогласных чувств: ужаса перед правдой и необходимостью правду узнать — закружилась голова, и Росаура просто упала вперёд, задыхаясь, и всё-таки ухватилась за чужую руку. Колени кололо болью, и Росаура увидела вокруг себя осколки стекла. Спустя секунду она осознала, что рука, которую она сжимает в приступе страха, тёплая.

Росаура подняла глаза и встретилась взглядом с Руфусом. Он выглядел как человек, не уверенный до конца, очнулся ли он от глубокого сна. Росаура сильнее сжала его руку и дотронулась до лба.

— Ты смотришь на меня так, как будто я умер, — сказал Руфус так же невнятно и хрипло.

— Но ты же не умер? — прошептала Росаура.

— Хотел у тебя уточнить.

В них обоих было столько замешательства, сомнений и слабости, что в следующую секунду оба огляделись вокруг. Если Росаура и надеялась, что всё случившееся было её ночным кошмаром, разбитые шкафы, осколки стекла на ковре и залитая кровью одежда развеяли её сомнения. Кошмар был явью. И это совсем не вязалось с тем, что они оба очнулись живыми.

— Как же… как же твоя нога?..

— Хороший вопрос.

Его голос и лицо едва ли выражали хладнокровие, скорее, он сам ещё не вполне понимал, что происходит, но по тому, как Руфус содрогнулся, Росаура поняла, что так в нём пробудился страх столкновения с новой болью — тот же страх она ощутила сама липкой изморозью по спине. Руфус, быть может, вовсе не желал и шевельнуться, чтобы не дать боли повода вцепиться в него клыками. Их обоих долю секунды держала суеверная надежда, что если не смотреть на рану, то она не даст о себе знать. Как только они поняли это, то вновь одновременно взглянули друг на друга — без ободрения или решимости, просто признавая, что они друг перед другом и вместе должны встретиться с правдой. Росаура зажмурилась на миг и заставила себя повернуть голову, чтобы увидеть то, в чём она была виновата. Она почувствовала, как Руфус опёрся на её руку, чтобы приподняться на локте, и ощутила, что больше не может дышать.

В разрезе брючины нога белела — ни чёрной раны, ни крови, ни багряного подтёка, ни следов рваных шрамов. Слишком гладкая, будто чуть обмороженная плоть, тем не менее, казалась цельной, пусть всё равно производила впечатление чужеродности.

— Старик не соврал.

Росаура перевела изумлённый взгляд на Руфуса. Тот выглядел потрясённым и, явно преодолевая сомнение и страх, положил руку себе на бедро. Росаура дёрнулась:

— Стой, не надо!

— Думаешь, снова лоскутами пойдет? — очевидно, об этом он и думал, но заставил себя ощупать ногу. Согнул колено. Каждое движение грозило вспышкой боли, но, судя по лицу Руфуса, его больше изумляло её отсутствие.

— Не соврал… — тихо повторил он.

— Ты ходил к Слизнорту, — догадалась Росаура, — он дал тебе лекарство?

Руфус кивнул.

— Конечно, тут будут свои издержки, — сказал он. — Слизнорт разводил руками и говорил, что за один раз невозможно вылечить рану такой тяжести, и я, конечно, пренебрёг всеми инструкциями… — Руфус указал на склянку, которая валялась на ковре. Росаура подобрала её дрожащей рукой. Склянка была пуста. — Вылил всё разом. Как-то не до размышлений было…

Рядом лежал опорожненный флакон от редкого и очень дорогого зелья, которое парой капель восполняло серьёзную кровопотерю. Побочным эффектом часто был бесконтрольный, до буйства, прилив сил, который при неверном поведении оканчивался горячкой. Росаура со страхом подумала, что временное облегчение может быть обманчиво и обещать ещё худшие последствия — если он не был осторожен и внимателен, когда сам себя реанимировал. Но разве можно требовать педантичности от человека при смерти, даже если его имя Руфус Скримджер?

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Ногу как будто льдом обложило. Так было, и когда Слизнорт лечил мне руку. Постепенно сойдёт, боль вернётся, но уже не с той силой... Вероятно.

Он сделал осторожное, но решительное движение, и Росаура воскликнула:

— Стой, тебе рано вставать! Голова кружится?

— Ерунда.

Руфус мотнул головой и отвёл её руку. Сам чуть помедлил, борясь с опасением, что лишнее движение вернёт боль, но, задержав дыхание, свесил ноги с дивана и, тяжело опершись на спинку, поднялся. Росаура быстро встала следом, едва совладав с порывом подхватить его под локоть, но на его лице слишком явственно отпечаталась решимость испытать себя. Вот он попробовал перенести вес на правую ногу.

— Это всё ещё болезненно и есть ощущение, как будто она не вполне меня слушается, но… не сравнить с тем, как было раньше, — чуть обождав, произнёс Руфус, и тут же добавил с воодушевлением: — Думаю, теперь нужно разрабатывать, нужно…

— Это чудо, — вымолвила Росаура.

— Просто добросовестная работа.

Он сказал это, и в его утомлённых глазах сверкнула искра. Руфус смотрел уже не на свою ногу, не на склянку из-под чудесного лекарства, а на Росауру, и она ощутила его радость, даже больше, ликование, будто подселённое в её душу. Вмиг Росаура захотела вздохнуть, рассмеяться, броситься к нему, обнять, чтоб вместе праздновать, как тут… точно кипящая смола залила её грудь. То был стыд, страшный стыд, тяжкий стыд, который обличал её злобу и жестокость особенно беспощадно, потому что вот, не прошло и пары минут, как она готова была забыть о своём преступлении и снова сделаться шёлковой и ласковой, будто не были её руки по локоть в крови — более чем буквально.

— Слава Богу, — выдохнула Росаура и тут же ощутила, будто по ней ударили бичом. Поспешно поднялась, пряча взгляд, и повторила насильно: — Слава Богу! — бездумно сжала ладонь, ощутив, что порезалась стеклом, и оглянулась в поисках своей палочки. Нужно прибраться здесь… и убраться отсюда. Теперь каждый осколок, который попадался на глаза, словно впивался ей в сердце. Кажется, Руфус ей что-то сказал, но она не могла, не смела смотреть на него, обернуться к нему, отвечать его облегчению, потому что эта милость Божья — волшебное исцеление — оградила его, невиновного, от смерти, но ничуть не покрыла её изуверский грех. Нет, она не могла разделить его радость, потому что была повинна в той боли, от которой он спасся единственно чудом. За ней никакой заслуги — только вина.

Отыскав наконец палочку, Росаура взмахнула ею, и стекло с мелодичным звяканьем собралось обратно в рамы шкафов, опрокинутая мебель заняла свои места, с ковра, обивки дивана и одежды стёрлась засохшая кровь… «Только ради него, потому что тебе, Росаура Вэйл, вечно бы ползать по этим осколкам стекла и смотреть на дело рук твоих. Тебе не выкололо глаза, только чтобы ты смотрела и видела, на что ты способна, какая ты оказалась».

Убедившись, что всё убрала, а сама способна стоять на ногах, Росаура обернулась к Руфусу, но взгляда не подняла.

— Тебе стоит ещё отдохнуть. Приляг пока, а я сварю тебе укрепляющее зелье.

Руфус ответил не сразу, но Росаура поборола желание всё-таки взглянуть на него. Наконец, он сказал лишь:

— Спасибо.

— Только иди в спальню. Здесь совсем неудобно же. Тебе… нужна помощь?

Она была уверена, что он обозлится на вопрос, который уличал его в слабости, как бессчётное множество раз бывало раньше, но, на удивление, он сказал снова:

— Спасибо.

Она увидела, что он протягивает к ней руку. Чувствуя, будто к сердцу подвесили чугунную гирю, Росаура подошла, и Руфус опёрся на её локоть. Она вспомнила, как словно в горячке тащила его на себе по лестнице несколько часов назад, и дрожь пережитого ужаса накрыла её с головой. Вина накинула ей удавку на шею, и она едва могла дышать; если ей придётся произнести хоть слово, она задохнётся. Однако Руфус ей ничего не сказал. Росауре только показалось, что он удержал её руку на секунду дольше, когда она помогла ему опуститься на кровать и уже хотела уйти, но он никак больше не попытался её задержать. Росаура поспешно вышла из спальни, думая о том, как по его сдавленному дыханию стало понятно, что ему всё равно очень больно. Она вцепилась оледеневшими пальцами в свои волосы и рванула, что было сил.

* * *

Зелье она варила как автомат. Несмотря на жуткую усталость и предлихорадочное состояние, Росаура знала, что делает, и могла поручиться за точность каждого своего движения. Управилась она быстро и даже сочла это правильным: она не имела права на передышку. И всё равно, возвращаясь, она чувствовала слабость в ногах. Удавка затягивалась сильнее, и Росаура слабо надеялась, что Руфус, может быть, уже уснул. Тогда она сделает то, что должно, без колебаний.

Увы, он её дожидался, полулёжа на кровати. Прежде чем опустить взгляд, Росаура поразилась, как мягко светятся его глаза в полумраке. Он вновь ничего не сказал, но следил за каждым её шагом. Думает, что она поднесла ему яд? О, Росаура выпила бы яд, если бы только он приказал.

Она молча поставила кубок возле кровати, опасаясь даже случайно коснуться его рук.

— Спасибо.

Росаура зажмурилась. Святое слово кроило ей душу.

— Слизнорт ведь дал тебе ещё каких-нибудь лекарств, чтобы…

— Дал.

— Пей, пока горячее.

Руфус взял кубок и сделал, как она велела, не сводя с неё взгляда. Росаура зачем-то сказала:

— А если там яд?

— Значит, яд.

Кипящий стыд подкатил к самому горлу, и Росаура поняла, что если скажет ещё хоть слово, то не сможет без лишних проволочек сделать единственное, что от неё требуется: оставить в покое человека, которого она обещалась любить и чуть не убила. Она сорвалась к двери.

— Росаура, куда ты?

Росара закрыла глаза и сжала дверную ручку. Она услышала, как Руфус поднялся с кровати. Разве он мог не опасаться, что первый же неосторожный шаг принесёт новую боль и старую муку? Нет-нет, она должна уйти раньше, чем он успеет добраться до неё! Раньше, чем…

— Ты уходишь.

Он не стал настигать её, отговаривать, он остановился где-то далеко позади, оставляя выбор за ней — обернуться ли, ответить ли… Но он задал вопрос, который слишком подло было бы оставить без ответа, прежде всего потому, что он мог вновь обвинить во всём себя; и в конце концов, он имел полное право спрашивать с неё куда большее со всей беспощадностью.

— Я ухожу… — произнесла Росаура сквозь стиснутые зубы, жмурясь до черноты в глазах, — ухожу, потому что…

Вина опалила её душу — она не ведала прежде, как это больно. Она покачнулась, цепляясь за дверь, но уже бессильная её распахнуть. Бегство не удалось: теперь она должна выслушать осуждение от человека, которому причинила боль. Так будет правильно, как бы ни было мучительно — не сравнится с тем, что испытал по её вине он.

— Разве я могу остаться после всего, что я сделала?

— Можешь.

Росаура не смела обернуться. Она хотела бы обмануться, что ослышалась, но он сказал это спокойно и твёрдо, отчего переспрашивать казалось низостью. Росаура опустила голову и, ощутив, будто шею ей застегнул стальной ворот, сказала:

— Руфус, я чуть не убила тебя.

— Не ты первая.

Теперь она взглянула на него — больше в изумлении. Он не стал просить её «не говорить такие ужасные слова». Не стал переубеждать, что «это всё ерунда». Он глядел на неё прямо, говорил с ней просто и тем самым призывал к предельной честности. Это было хуже калёного железа. Росаура испытывала почти физическую боль от слёз, которые распирали грудь и не давали вздохнуть.

— Руфус, поверь, я не хотела… Всё, что я делала…

— Думаю, что хотела, — негромко сказал он, не сводя с неё взгляда. В том взгляде не было ни осуждения, ни презрения, ни горечи, прямодушие и только. Под этим взглядом Росаура чувствовала себя как уж на сковороде.

— Я никогда не сомневалась в тебе…

— Думаю, что сомневалась.

— Хорошо, сомневалась. Но это будто была не я…

— Это была ты.

— Хорошо. Да, — стыд жёг ей горло, и наружу могли выйти только самые правдивые слова, с которых гордыню, как шкуру, живьём содрали. — Вот именно, это была я. Всегда и во всём. Такая вот я оказалась. Я сомневалась в тебе, я хотела причинить тебе боль, я делала это с ясным рассудком! Ты прав, это я и есть!

— Не только.

Росаура смотрела на Руфуса как приговорённая. Смысл его слов не сразу достигал её сознания, которое застлала вина, но и отвести глаз от его лица она не могла. Она ждала одного: увидеть его презрение, обиду, гнев, но он глядел на неё в странном чувстве, будто видел тот огонь, который сжигал её, будто знал все её помыслы, как свои.

— Большая правда в том, Росаура, — сказал Руфус, — что такой ты стала рядом со мной.

— Нет! — воскликнула Росаура. — Значит, всё это сидело во мне и раньше, просто я оказалась никуда не годной лгуньей и дрянью, я не смогла сдержать обещания, я сделала только хуже! Должно было быть наоборот! Я хотела помочь тебе, поддержать тебя, а вместо этого не прошло и недели — сколько я выпила твоей крови?.. Я ненавижу это. В зеркало на себя не могу смотреть…

— Знаю.

В том, как Руфус выдохнул одно это слово, было сокрушение человека, измотанного в борьбе с самым беспощадным противником — самим собой. Росаура зажмурилась и в изнеможении облокотилась на стену.

— Так нельзя, — едва слышно сказала Росаура. — Если люди живут вместе и один чуть не убивает другого, так не должно продолжаться. Ты уже столько раз говорил мне уйти...

— И это правильно. Со мной тебе тяжело и опасно. Однако если я и говорю тебе, как следует поступить, потому что так разумнее, вовсе не значит, что я этого хочу.

Росаура распахнула глаза. Кажется, Руфус Скримджер впервые заговорил о том, чего он хочет — вопреки тому, что должно и нужно. Впрочем, на этом он замолчал о себе, вновь заговорив о ней:

— Я пойму, если хочешь ты. Сдаётся, я постоянно не уважал твои решения и пытался продавить свои. Я привык быть уверенным, что знаю, как лучше. Но после такого... я уже и не уверен, что знаю, как меня зовут. И ты в полном праве не напоминать мне.

Его тонкие губы привычно искривились в мимолётной усмешке, но голос и взгляд были грустны и серьёзны. Росаура смотрела на Руфуса и не могла постичь этого мужества. Она видела, что в нём нет гнева или обиды (чего она понять не могла), и сердечная прямота, в которой он говорил с ней, предательницей и мучительницей, уничтожала её вернее крика и бичевания — уничтожала те гордыню, злобу и гнев, которые за считанные дни поработили её душу до той степени, что она вынуждена была признать: такая она и есть. Что там оставалось теперь, на пожарище?

Истина, которой она изменила.

Ошеломлённая, Росаура сказала:

— Руфус, я не хочу уходить.

Быть может, он не расслышал её слабого шёпота; достаточно было того, что он видел своими глазами, и он отнёсся к открывшемуся очень внимательно.

— Почему?

— Я...

Она хотела сказать про любовь. Но после того, что она натворила, после других слов, жестоких и страшных, она утратила право говорить о любви и потому сказала:

— Но я должна.

Он смотрел на неё так, что она подумала, не ждал ли он тех самых слов. Уж он едва ли был избалован признаниями. И вот, он не услышал их и теперь, чтобы снова убедить себя в том, что в его жизни нет места даже таким простым словам, самым человеческим, которые только можно придумать.

— Хорошо.

Он подошёл к ней и сказал очень тихо:

— Только куда тебе в такую рань?

— А который час?

Её томила его близость, и тихий голос, и пристальный взгляд; она чувствовала себя тем человеком, который стоит на берегу и смотрит, как речная вода неспешно, но неотвратимо уносит прочь что-то, принесённое в жертву, и осознаёт, что жертва была напрасна, но ничего уже не вернёшь.

Руфус склонился к ней ближе.

— Ещё не рассвело, Росаура.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Росаура закрыла глаза, потому что вода, в которую она бросилась с головой, оказалась холоднее, чем ад.

— Я не вправе говорить это, а ты не должен мне верить, потому что всё, что я делала, объясняется чем угодно, но не любовью. Я, может, и не знаю, что это значит. Я желаю тебе добра, но причиняю одно только зло. У тебя хватает врагов, но худшим оказалась я. Самым худшим, оттого что самым подлым. Ты привык никому не доверять, но мне ты доверился — и я тебя предала. Уйти — это меньшее, что я теперь обязана сделать. Не знаю, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить. За всё, что я сделала. Особенно — за все те ужасные слова...

— Какие слова?

Конечно, это не был вопрос. Он сказал это без игры или лукавства, без насмешки или попытки унизить. Разумеется, невозможно было забыть те слова, которые она бросала ему в лицо, точно осколки стекла. Они оба это понимали. Но он отказывался от осуждения. Он её прощал.

Росаура зарыдала, как ребёнок.

Она бы упала на пол и рыдала бы там, но Руфус её подхватил, развернул к себе, прижал к плечу и повлёк за собой. Росаура ничего не видела и не слышала кроме оглушительного вопля помилованного сердца. Она почувствовала, что её кладут на кровать, как того же ребёнка и крепко-крепко прижимают к груди.

Сколько прошло, пока она не смогла вздохнуть без рези в лёгких? Несколько минут или час — всё было мучительно, она будто бултыхалась в чёрной воде, но тот, кто остался рядом, не прогнал её и не проклял, удержал её на плаву. Росаура затихла и раскрыла припухшие глаза. На лицо упали волосы, и она не видела дальше носа ничего, кроме смятого одеяла. Она осталась без сил, и даже немного шевельнуться совсем не хотелось. Она ощутила, как устала, устала и телом, и душой, как будто прожила десять жизней и все — насмарку. Пришедший покой будто перенёс её во времени и пространстве в иную реальность. Быть может, она засыпала, а может, попросту теряла сознание от истощения, но в этой непривычной тёплой и тихой темноте она чувствовала, как мерно вздымается грудь человека, который положил её рядом с собой в постели. Он, конечно, был слишком измучен своей раной и потрясениями, потому заснул прежде, чем Росаура успокоилась: ему достаточно было держать её в кольце своих рук. Росаура чувствовала его мерное теплое дыхание, и это постепенно возвращало её в настоящее, до минуты, до секунды, когда и становилось понятно, что на самом деле важно здесь и сейчас: самого страшно не случилось, он жив, и он рядом, и она нужна ему.

Росаура вспомнила, как боялась просить прощения у детей, справедливо полагая, что это безнадёжно. Однако она не причиняла детям и толики того зла, что обрушила на человека, которого обещалась любить. Может ли она говорить так о нём после всего, что натворила? Но иного слова она не знает. И пока не понимает, как примирить эти две по-своему страшные правды: в душе она любит, а в делах ненавидит. Это чудовищная ошибка, и сложно поверить, что её возможно исправить единственно мольбой о прощении. Но без этой мольбы ничего не возможно. Чем глубже вина, тем страшнее просить. В миг, когда произносишь: "Прости!", эта громада обваливается на тебя, ведь ты признаешь свою вину перед Богом и людьми и вручаешь свою судьбу в распоряжении того, с кем ты не был милосерден. Как заслужить прощение? Никак невозможно. Нельзя уже делами и обещаниями перевесить чашу весов. Прощение достаётся лишь даром, только потому, что так захочет тот, кто в полном праве никогда этого не желать. И вот, он прощает — что может быть удивительнее? Откуда у него, обиженного и побитого, обманутого и униженного, воля простить? Какая сила должна быть в нем, чтобы не оставить обидчика подыхать под той тёмной громадой содеянного? Одно этой силе есть имя, его не поминают всуе.

* * *

Потому, проснувшись к полудню, они смотрели друг на друга в молчании.

— Я давно живу с чувством, — заговорил Руфус, — что весь мир мне враждебен. Никогда не мог объяснить твоей склонности ко мне. Но когда и ты враждуешь со мной, я лишь убеждаюсь, что такова моя жизнь. Твой гнев для меня в порядке вещей, Росаура. Я ничем не заслужил иного.

Сердце Росауры сжалось. Она ещё не могла понять, как возможно говорить о том, что причиняет боль, не обвиняя и не осуждая.

— Прости меня.

— Я всегда буду виноват больше. Я не могу дать тебе того, в чем ты нуждаешься.

— Ты предупреждал меня. Это моя вина, что я все равно стала мечтать о том, чего ты не смог бы мне дать.

— Если бы ты не мечтала, Росаура, разве это была бы ты?

Он протянул руку и коснулся её волос. Росаура чуть дёрнулась — они были все пожухлые и спутанные, торчали грязными перьями, когда она попыталась разделить особенно жёсткий колтун пальцами, стало больно так, будто кожа с головы отодралась. Однако прикосновение Руфуса принесло облегчение. Терпеливо и внимательно он распутывал пряди её волос, и прямо на глазах они становились легче, светлее, будто наливаясь невесомым золотом.

— Раз ты мечтаешь, — говорил Руфус, — то есть хочешь от меня, казалось бы, несбыточного, это заставляет меня... держаться. И даже больше. Раз ты ждёшь чего-то от меня, значит, ты веришь, что я могу тебе это дать, а значит, ты видишь во мне силы, в которых я разуверился. А значит, я должен пробовать. Я не могу уже идти камнем на дно. Хотя я и чувствую себя таким камнем. Ты подбрасываешь меня вверх, хотя мое предназначение — падать.

Глаза Росауры наполнились слезами. Руфус тут же одёрнул руки от её волос.

— Больно?

— Да, — выдохнула Росаура и дотронулась до своей груди. — Вот здесь. Каждый раз, когда ты говоришь так, будто хоронишь себя заживо. Разве ты не понимаешь, как тяжело мне это слышать? Как я боюсь, что ты правда… правда…

Она мотнула головой, но слёзы всё равно покатились по щекам. Она хотела отвернуться, но он, глядя на неё встревоженно и странно, взял её за подбородок, приблизился и поцеловал. Долго, тягостно. Росаура, задохнувшись, не отпрянула, но подалась навстречу. Желание полоснуло её бритвой по горлу. Не сдержав то ли рыдания, то ли стона, она замкнула руки на его шее, привалилась всем телом и, сжимая изо всех сил его голову, принялась целовать. Ей всё казалось, что сейчас она проснётся, и снова он будет перед ней окровавленный, и его кровь будет на её совести, она будет сжимать ему руку и чувствовать, как та остывает. Нет, нет! Он был нужен ей прямо сейчас, сразу же, живой и невредимый, она должна была убедиться в том сама, сполна, и больше всего она боялась, что он её остановит.

Так и случилось. Он расцепил её руки и чуть отстранил от себя.

— Погоди, — сказал он тихо, удерживая её запястья, и от странного его взгляда ей стало не по себе. — Не торопись, — сказал он, проводя дрожащей ладонью по её волосам и щеке, по шее и груди… — Который раз смотрю, а наглядеться не могу.

Внезапно обессиленная, почти напуганная его взглядом и словом, Росаура замерла. Руфус склонился к ней, будто боясь вспугнуть, откинул волосы с её лица. Медленно он стал расстёгивать на ней одежду. Он касался её тела взглядом и лишь после — губами, горячими и сухими. В этих поцелуях не было страсти, даже чувственности, а будто бы благоговение, с которым припадают к святыне, истово. Это смущало Росауру; её бросало и в холод, и в жар от внезапного, почти забытого, целомудренного стыда — быть перед ним нагой, но она словно окаменела, даже дышать забыла, а он раздевал её, любовался ею, приникал к ней. Росаура поняла, что он пытается запомнить её, и на неё напал ужас человека, который стоит над пропастью.

— Руфус, не надо. Просто поцелуй меня. Пожалуйста, просто…

Он поднял взгляд и всё понял, придвинулся к ней и сделал, как она просила, уже со знакомой пылкостью, но она всё равно ещё долго дрожала от горя.

— Я не могу жить так, будто это все в последний раз, — сказала Росаура, когда он уронил голову ей на грудь.

— И не нужно, — сказал ей Руфус. — Тебе не нужно. Ты сильна в надежде. Не думай о том, будто то, что тебе дорого, может исчезнуть. Даже если это случится... к этому невозможно никак подготовиться. Поэтому надейся. Надейся, Росаура.

— Но почему ты не можешь надеяться?

— В моём случае это только сбивает с толку.

— А может, ты просто не умеешь?

— Верно, мудрёная наука.

— Так я тебя научу. Научу!

— Учительница.

— Прогульщик.

Всё небо нового 1982 года было затянуто неприглядной мглой, и они запалили свечу.

* * *

— У меня ведь есть для тебя подарок, — улыбнулась Росаура, — с новым годом!

Она хлопнула в ладоши, и перед ними в воздухе появилась небольшая тёмно-синяя книга в твёрдом переплёте. Росаура взяла её и протянула Руфусу.

— «Ночной полёт». Это Антуан де Сент-Экзюпери. Я подумала, тебя может заинтересовать.

Руфус молча смотрел на карандашный рисунок довоенного почтового самолёта на обложке. Росаура ощутила неловкость от его молчания, в котором крылось потрясение — от такого-то скромного подарка как книга… Руфус открыл её на середине и внимательно прочитал несколько предложений.

— Автор… — Руфус взглянул на имя на обложке, — он лично имел дело с самолётами?

— Он был летчиком по профессии. Когда началась война, он стал военным пилотом. Он пропал без вести в сорок четвёртом.

Руфус молча поднял на неё глаза. Росауре стало тяжело стоять под его взглядом, хотя в нём не было ни возмущения, ни осуждения… будто бы вовсе ничего. Только позже она поняла, что там крылось чувство невысказанной тоски по встрече, которая никогда не состоится. Росаура придавила ногтем палец и подумала: «И чего ты ожидала!», а потом признала, что примерно этого она и хотела — дотронуться до самой тонкой струны его замкнутой души. Вот только были ли её руки достаточно чисты, чтобы позволять себе такой жест?

— Ты злишься на меня?

— За что? — Руфус искренне удивился.

— Я зря так сделала. Это твоё сокровенное…

— Да, — просто сказал он. — Хорошо, что ты знаешь об этом. А книгу вроде этой я давно хотел прочитать.

— Она довольно короткая, — будто извиняясь, сказала Росаура.

— Значит, точно успею. Но сейчас стоит позавтракать. Хотя подожди…

Не расставаясь с книгой, он подошёл к своему плащу и достал что-то из внутреннего кармана. Когда он приблизился, Росаура увидела, что это маленькая бархатная коробочка. У Росауры занялось сердце. Чувствуя слабость в коленях, она заставила себя тоже встать.

— Тебе на день рождения, — просто сказал Руфус. — Или на Рождество. На Новый год. Выбирай, как больше нравится.

— На всю жизнь?..

— Хорошо бы.

Росаура дрогнувшими пальцами поддела крышку… Что-то должно было подсказать ей, как бесплодны её ожидания, однако подарок оказался настолько прекрасен, что она не испытала ни тени разочарования. На тёмно-синем бархате лежала брошь в виде серебряной ветви чертополоха с соцветием из камня глубокого пурпурного цвета. ⁽¹⁾

— Она зачарована, — сказал Руфус. — Оберегает владельца, развеивает мороки и иллюзии, позволяет видеть вещи такими, какие они есть. Никто не сможет сбить тебя с толку или подчинить твою волю, если ты будешь её носить.

— Конечно, буду!..

— Я бы очень хотел, чтобы ты её не снимала, даже если она не будет подходить ко всем твоим нарядам. Не потому что это подарок, а потому что так будет спокойнее. Это наша наследная брошь. Напоминает мне об одной истории… довольно-таки сентиментальной, — он снова посмотрел на обложку книги, на нарисованный самолёт. Росаура очень боялась вспугнуть его откровенность и сказала тихо:

— Помоги мне приколоть её.

Когда он склонился к ней и коснулся мягкой кожи под платьем, чтобы не уколоть булавкой, Росаура спросила:

— Что за история?

Его руки чуть дрожали, когда он закалывал брошь.

— Дед никогда не пытался сойти мне за отца. Я знал, что у меня его просто нет. Дед не видел смысла и говорить о нём и пытался меня отвадить даже от мыслей, но со временем я набрался наглости осаждать мать с этим вопросом. Когда я узнал некоторые подробности, я не успокоился, напротив, годам к четырнадцати я обзавёлся гамлетовскими замашками и вздумал упрекнуть мать в том, что она, волшебница, не сделала ничего, чтобы защитить человека, в которого влюбилась, от вероятной гибели. Жаль, дед не слышал этого разговора — меня точно следовало бы высечь за такое. Не знаю, как мать стерпела и даже не выгнала меня вон. Вместо того, чтобы разозлиться, она рассказала, что перед расставанием дала отцу оберег, но он его выбросил. Быть может, верил в Бога или в удачу, в судьбу. Но, скорее всего, он считал, что это недостойно — иметь больше шансов, чем его сослуживцы. Быть может, если бы матери было не восемнадцать лет и она была похитрее как женщина, она бы просто подарила ему красивую вещицу «на память», не вдаваясь в подробности, и он бы носил её в кармане… Но она была влюблена и говорила всё как есть.

— Это у вас семейное, — тихо сказала Росаура и заглянула Руфусу в глаза. — Спасибо.

— А ещё мы очень упрямые и редко учимся на своих ошибках. Мать подарила мне эту брошь, когда я сдал экзамены на мракоборца, — сказал Руфус.

— И ты, конечно, её ни разу не надевал?

— Хватит с меня того, что часы деда угробил.

— В следующий раз подарю тебе часы.

— Часы дарят на совершеннолетие. Ты несколько припозднилась.

— Я напишу объяснительную, сэр. У вас ведь тоже скоро день рождения?

— По долгу службы у меня их около пяти. Если считать сегодняшнюю ночь, то, наверное, все шесть. Какой вас интересует?

— Самый первый.

— Если очень нужно, в моём личном деле записано.

— Там записано, что ты ужасный зануда?

— Разумеется. Ты думала, за какие заслуги меня всё ещё держат.

— Ужаснее не найти.

Она усмехнулась и облокотилась на стену рядом с ним, не сводя с него лукавого взгляда из-под приспущенных век. Он покосился на неё и достал сигарету.

— Неправильно, что таким, как ты, достаются такие, как я.

— А какие же нужны таким, как я?

— Молодые, — видя, что она собирается возмутиться, он добавил с нажимом: — Здоровые. Дружащие с головой и рефлексами. У нас полно было таких ребят. Может, я и сам был таким когда-то. Война забирает лучших, а те, кем побрезговала…

— Быть может, таким, как я, избалованным, рафинированным книжным девочкам, как раз и нужны такие, как ты.

— Ну да, чтоб жизнь мёдом не казалась, — угрюмо бросил Скримджер сквозь зубы, прикусив сигарету.

— Представь, — сладенько пропела Росаура, — что со мной был бы какой-нибудь светский хлыщ, богатенький мальчик с тараканьими усами. Он бы дарил мне безвкусные украшения, похожие на кандалы, а я бы выгуливала его на золотом поводке. Такие взрослеют только к тридцати, когда я уже буду совсем старой!

Руфус взглянул на Росауру и неожиданно сам для себя беззвучно рассмеялся.

— Так вот в чём твоя корысть! Какие же все женщины ведьмы, и меня нелёгкая не пощадила…

Росаура сочувственно покачала головой и пригладила ему гриву. Он подался к её руке, но взгляд его помрачнел.

— Что такое? — с опаской спросила Росаура.

Руфус отвёл глаза в странной заминке для человека, который привык рубить с плеча, и по его краткому вздоху Росаура догадалась, что он просто не хочет очередного скандала — а речь должна пойти о чём-то, что наверняка заденет её. И тут же Росаура поклялась себе, что ни в коем случае не будет возмущаться или обижаться, даже если её покоробят его слова. Или подозрения. Или обвинения. После того, что она сделала с ним, он волен обойтись с ней как угодно, но вот, он сомневается даже, стоит ли говорить лишнюю фразу при ней. Росаура чувствовала себя последней дрянью.

— Пожалуйста, скажи. Я не обижусь.

— Обидишься. Но я скажу, — Руфус поднял на неё утомлённый взгляд и произнёс: — Вчера тебе пришло письмо от некоего Крауча…

Росаура вспыхнула, как маковый цвет. Она убежала вчера, не сокрыв своей переписки, чего стоило одно только письмо Барлоу и её неотправленный ответ!.. Но, если задуматься, письмо Барти Крауча было ещё ужаснее. Росаура помнила, как она, прости Боже, строила ему глазки и хотела, чтобы он взял её за руку… как еле устояла перед тем, чтобы не откликнуться на недвусмысленное приглашение провести новогоднюю ночь на вечеринке в его доме… Теперь имя Барти было связано с её позором, её падением, и больше всего на свете Росаура желала бы испепелить тот изящный конверт дорогой бумаги, одно прикосновение к которому вызвало в ней столько подлых, гадких желаний, но… поздно. Руфус всё видел. И смотрел на неё терпеливо и зорко, вознамерившись узнать всё до конца.

Вместо стыда вдруг пришёл страх.

— Если что, это не сам Крауч, — начала Росаура, натянуто улыбаясь, на что Руфус сказал:

— Я догадался.

— Это его сынок. Они тёзки. Мой бывший одноклассник. Постоянно написывает...

— И постоянно запечатывает в письма чары прослушки? — тон Руфуса был так ровен, что Росаура не сразу осознала, какое обвинение несут его слова.

— К-какие ещё чары?.. — пролепетала она.

— Не переживай, я их снял, — так же спокойно сказал Руфус, но Росаура ощутила на себе его пристальный взгляд, и ей стало трудно дышать. Руфус подался вперёд и коснулся её плеча, но Росаура вздрогнула так явно, что он одёрнул руку. Пытливость в его взгляде на миг уступила растерянности.

— Я ни в чём не обвиняю тебя… — заговорил он, но Росаруа воскликнула:

— Но ведь ты читал письмо?..

— Да.

Он сказал это так просто, как будто говорил о вечерней газете, но тем сильнее Росауру прижёг стыд. Признания вырвались из неё обрывисто, вперемешку со страхом и горечью:

— Мы с Барти семь лет за одной партой сидели. Я встретила его позавчера, когда посещала Министерство. Мы разговорились, потому что года три не виделись, и он… Он предложил встретиться… Но я не пошла к нему, Руфус! Я была вчера с подружкой, я никогда бы…

Она отвернулась, потому что совесть чёрным камнем обрушилась на сердце и выбила из него признание: ты была в шаге от того, чтобы сделать это. Не клянись и не божись, невинности в тебе ни на грош. Единственно Божья милость, что ты не погибла окончательно и проснулась сегодня, прощённая мужчиной, которого пошла бы и предала, если б только не беспокоилась о красивой укладке. Дрянь… Дрянь!

Росаура опомнилась, когда Руфус перехватил её запястья — она снова чуть не рванула себя за волосы. Он быстро развернул её к себе и проговорил жёстко, пусть в глазах его металась тревога:

— Да, я очень рад, что ты не стала лишний раз встречаться с человеком, который попытался следить за тобой без твоего ведома.

— У меня в голове не укладывается… Прослушка? Зачем ему это? Быть может, ему отец приказал? Ты же знаешь, что поначалу я работала на Крауча-старшего… Когда я ходила в Министерство, я виделась с ним. И… у нас обнаружились несогласия. Барти сейчас его секретарь, он был там, отец мог приказать ему следить за мной.

Руфус нахмурился.

— А после встречи с Краучем-старшим вы общались?

— Да. Это Барти вмешался и вырвал меня из лап этого вашего Сэвиджа…

— Он прервал допрос? — больше всего Скримджера, конечно же, потрясло нарушение регламента.

— Примерно на том моменте, когда меня пытались выставить главной пособницей Пожирателей и твой сослуживец в гневе праведном решил сделать из меня котлету.

— Сэвидж не тронул бы тебя и пальцем.

— Да что ты! Создалось совсем иное впечатление.

— Это разные вещи.

— Буду напоминать себе об этом перед сном, — огрызнулась Росаура, вырвавшись, отошла к книжному шкафу и, невидящим взглядом вперившись в книги, прикусила губу. Как так получается, слово за слово, и где-то на глубине души снова вспыхивает искра гнева, и разгорается, разгорается в считанные секунды!.. — Прости… — только и смогла вымолвить она. — Я… Не знаю, что на меня находит, но когда я вспоминаю, что там произошло… Было так тяжело. И страшно. Я понимаю, что это глупо и невозможно, но… я так хотела, чтобы ничего этого не было, чтобы… ты меня защитил.

Она робко обернулась и увидела, что Руфус закрыл глаза и тяжело прислонился к стене.

— Не знаю, что я мог бы сделать для тебя в той ситуации, допрос был неизбежен, и его не мог бы провести я, даже если бы остался при исполнении, потому что мы хорошо знаем друг друга. Но, очевидно, я не сделал всего, чтобы помочь тебе.

— Не слушай меня. Ты ни в чём не виноват. Ты был в ужасном состоянии после той ночи с призраком, я ушла, не предупредив тебя, сама нарвалась…

— Не стану говорить, что можно было бы что-то придумать. Нельзя обходить закон, тем более в таких вещах. Я думаю, твои показания действительно могут помочь расследованию или хотя бы отвести подозрения от невиновных.

— Пытаюсь говорить себе то же. А ты… видел мои показания?

Он молчал чуть дольше, прежде чем сказать:

— Да.

Росаура решила не думать, что она чувствует по этому поводу. Быть может, стоит просто перестать перемалывать события того жуткого дня вновь и вновь и двигаться дальше. Он не хотел, чтобы с ней это случилось — никто не хотел, чтобы с ними со всеми такое случилось, — но это произошло, и страдание Фрэнка и Алисы таинственным образом затронуло всех близких, тех, кто, на первый взгляд, меньше всего этого заслуживал. Но кто точно ничего этого не заслуживал, так это сами Фрэнк и Алиса. И тем не менее, именно с ними случилось самое страшное. Время ли взвешивать, сколько кому отмерено? Горе отрикошетило по каждому.

— Нужно найти их, Руфус, — тихо проговорила Росаура. — Нужно найти тех, кто это сделал. Столько боли… Она преумножается, она, как чёрная волна, всё сметает на своем пути без разбора. Нас тоже ведь захлестнуло. Мне кажется, очень важно понять наконец, что мы наломали столько дров не просто по глупости или со злости, а потому что боли очень много и это всё очень страшно.

— Да.

Они смотрели друг на друга, и пусть находились на разных концах комнаты, чувствовали, будто заглядывают друг другу в сердца.

Руфус первый тяжело вздохнул и сказал:

— Я не могу понять, чего хотел от тебя этот мальчишка…

— Как чего, — Росаура покраснела и потупилась. — Увидел деву в беде и решил воспользоваться случаем.

Её заполнило омерзение. Не только к себе, к тому, как легко она была готова на это клюнуть, но и к самому Барти. Каким бы очаровательным он ни был, как бы ни распушил перья, а оказалось… Что он с чисто слизеринской прагматичностью готов был действовать по обстоятельствам.

Руфус думал о чём-то своём. Росаура могла бы услышать, как стремительно и вместе с тем методично его мысль проигрывает различные варианты и комбинации.

— Видишь ли, если б он оказался просто влюблённым идиотом, это бы значительно облегчило жизнь. Этот Крауч часом не расспрашивал тебя о деле Фрэнка и Алисы?

— Он… Он расспрашивал, каким боком я вообще могу быть причастная к этому делу, — припомнила Росаура. — Его очень удивило, что меня могут подозревать в соучастии… Конечно, мы поговорили об этом. Об этом все сейчас говорят.

— И чего только не говорят… — угрюмо сказал Руфус. — Он выдвигал свои версии произошедшего?

— Нет. Он… сначала говорил, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается. А потом, уже после, он сказал, что на такое злодеяние способны только очень сильные люди. Страшные… и сильные.

Только произнеся это, Росаура осознала, сколько же ужаса в этих словах. В смутной тревоге она посмотрела на Руфуса и увидела, как омрачилось его лицо. Всё-таки, он был трижды прав, когда отказывался обсуждать с ней подробности дела. Сама мысль о случившемся заставляла содрогаться — как можно было облечь в слова тот кошмар, которому он стал свидетелем, а остальные с таким жутким упоением пытались воссоздать?..

— Вот так эти ублюдки и завоевывают симпатии молодежи, — сурово сказал Руфус. — Они заходят за грань, потрясают безнаказанностью, и вместо того, чтобы называть вещи своими именами, вы говорите о них: «Сильные люди», — прежде, чем Росаура принялась бы спорить, он сказал: — Ты говоришь, «уже после». Что это значит?

— После допроса, — глухо сказала Росаура.

— Значит, он продолжил расспрашивать тебя о деле Фрэнка и Алисы после допроса. Продолжил допрос!

— Нет, Руфус, он меня вывел оттуда, я бы больше не выдержала…

— И в твоих глазах стал спасителем, забрал тебя, когда ты уже ничего не соображала и могла выболтать всё, что угодно! Он не пытался проникнуть в твоё сознание?

Скримджер распалялся, и Росауре становилось всё больше не по себе. Его тон слишком напоминал тот, который взял офицер Сэвидж, допрашивая её. Быть может, поэтому она воскликнула поспешно, лишь бы всё это прекратилось:

— Нет, что ты, я не почувствовала никакого вмешательства!

Техника проникновения в чужое сознание или легилименция могла быть безболезненной, только если происходила с полного согласия волшебника, насильное же вторжение было сродни пытке электричеством, когда чужой разум кромсал разум твой, рылся в мыслях и образах, выуживая необходимую информацию и без разбору отметая всё лишнее. Человек, в сознание которого вторгались с помощью заклинания «Легилименс», заново, с прежней остротой переживал все события, образы которых отпечатались в его сознании. Выдержать это мог только волшебник, хорошо закалённый в окллюменции — технике закрытия сознания от чужого вмешательства. Однако на то, чтобы держать защиту, уходили силы, и ментальное противоборство могло причинять огромную боль. На седьмом курсе Слизнорт на дополнительных занятиях обучал слизеринцев азам окллюменции, поскольку опытному легилименту не требовалось даже использовать палочку и произносить заклинание, чтобы проникнуть в чужое сознание, а хранить свои мысли лучше при себе неприкосновенными — особенно в такие трудные времена.

— Барти не идиот, конечно, — продолжала Росаура, — и вряд ли он в меня влюблён, но он всё ещё мой одноклассник, мы были, можно сказать, друзьями. Он попытался помочь мне, как мог, и видеть здесь двойное дно, что-то хуже, чем естественное желание молодого человека покороче сойтись с девушкой…

— Такая у меня работа — во всём видеть двойное дно.

— Но зачем ещё ему всё это, как не чтобы произвести на меня впечатление? Как видишь, его не остановил даже тот факт, что я живу с мракоборцем, — Росаура надеялась свести всё к шутке, но Руфус вновь помрачнел.

— Ты сказала ему о нас?

— Кажется, я не упоминала твоего имени, если тебя это так волнует! — в притворном возмущении воскликнула Росаура и едко добавила: — Но разве весь Мракоборческий отдел о нас не знает? Сэвидж, кажется, дико тебя ревнует.

— Я не о Сэвидже, — строго сказал Скримджер.

— Хорошо, Крауч-старший тоже всё прекрасно знает. Какая уже разница…

— Одно дело один Крауч…

— А другое дело — другой Крауч, да что ты!

— И всё-таки это сын, а не отец, запечатал в письмо чары прослушки, хотя одного приглашения на вечеринку, вероятно, было бы вполне достаточно, чтобы выманить тебя и ещё раз расспросить с пристрастием.

Росаура уже пожалела, что не записала Барти в идиоты. Всё было бы так просто…

— Почему же ты так уверен, что именно сын, а не отец? Я бы на вашем месте, господин следователь, не исключала, что Крауч-старший увидел, кому отправляет письмо Крауч-младший, и как раз чары-то и запечатал. А Барти просто хотел со мной встретиться, а там уж на его совести, чего ещё он хотел. Лишнего на него наговаривать я тоже не собираюсь. Да, может, у него нездоровый интерес ко всей этой трагедии — а у кого нет? Все сейчас из-за этого с ума сходят, не так ли? И только я одна, кажется, ничего не знаю.

— И слава Богу.

Росаура хотела бы поспорить, но то, как Руфус выдохнул эти слова, заставило её замолчать.

* * *

И всё-таки, уже на кухне, едва позавтракав, Росаура, осмелев, вновь заговорила о том, что больше возмущало её, чем пугало:

— Руфус, я скажу, почему я так уверена, что это Крауч-старший решил установить прослушку. Он знает, что я живу с тобой, и он знает, что ты делаешь всё, чтобы раскрыть дело — в одиночку. Он хочет знать всё о твоих действиях. Они ведь используют тебя! Крауч ждёт, что ты выйдешь на след, но не собирается тебе помогать…

— Я знаю.

Прислонившись к подоконнику, раскуривая сигарету, он казался спокойным до равнодушия. Росаура погорячилась:

— Когда ты свалишься в изнеможении, думаешь, они тебя поблагодарят?

— Думаешь, меня заботит их благодарность?

— А Грюм! Он тоже тебя бросил!

Задней мыслью она понимала, что оскорбила боевое товарищество и Руфус будет в своем праве прогневаться, однако он лишь приподнял бровь, разве что не без усмешки, но с холодом проговорил:

— Леди Макбет, чего ты добиваешься? Зачем настраиваешь меня против моего друга? ⁽²⁾

Росауре, однако, польстило такое обращение; вжившись в роль, вроде полушутя, а вроде с видом искусительницы она пропела:

— Так ты и без меня все понимаешь!..

— Вот именно.

Чем более хладнокровен он был, тем сильнее в ней разгоралась искра. Росаура поднялась из-за стола и с грацией пантеры подошла к Руфусу, приобняла за крепкие плечи, заглянула в невозмутимое лицо, зашептала пылко:

— Я не хочу, чтобы ты обманывался, ведь они тебя передали! Ты один...

— Один? — голос его был ровен, но вмиг он обратил к ней взгляд, от которого все маски упали с её лица и разбились об пол. Теперь она осталась перед ним женщиной, которая принадлежала своему мужчине, укрощенная, приласканная.

— Я с тобой.

Что-то вспыхнуло в его глазах. Несмотря на это, всё-таки скорее по привычке Росаура не сдержалась и воскликнула с укором:

— Но ты сам не хочешь, чтобы я была рядом с тобой всегда!

— Дело вовсе не в том, чтобы тебе выполнять мою же работу, — мотнул Руфус головой и растёр сигарету в пыль. — Вопрос, так ли уж ты хочешь быть рядом со мной, тем более всегда.

Он не сводил с неё испытующего взгляда, для верности взял за локоть, и в его словах послышался отголосок мучительного сомнения, чья судьба решалась в эти секунды:

— Если мне снова придется сделать что-то, что совсем тебе не понравится... Ты сможешь понять, что это единственный выход? Возможно, ты не захочешь больше видеть меня, но мне нужно, чтобы ты понимала: других вариантов нет. Не в этих обстоятельствах.

Росаура закачала головой.

— Не думай, что мне хоть капельку жаль тех тварей. Я лишь боюсь, что жестокость навредит тебе самому. Что ты перестанешь быть тем...

— Кем ты бы хотела, чтобы я был?

— Кто ты есть. Руфус, прошу...

— Я не философ и не богослов. Я делаю то, что необходимо, нравится мне это или нет.

В его голосе было столько твердости, а во взгляде — решимости, что Росаура вся затрепетала. Самим нутром она ощущала в нём силу, с которой сокрушают крепости. В том было величие, пагубное или победоносное — Бог весть, но перед ним подгибались колени.

Она шагнула к нему и, едва совладав с голосом, произнесла:

— Так сделай это.

Когда он смотрел на неё, то и сам был будто опьянён. Росаура не понимала ещё, что, чувствуя его власть над собой, сама имела власть над ним, быть может, ещё бо́льшую. Она ли обезглавила последнее сомнение, что удерживало его у края?.. Этот вопрос не даст ей спать спокойно ещё много, много ночей. Но пока он её целовал, глубоко, горячо, неистово, она не могла думать ни о чём, кроме того, что наконец-то приручила его, заполучила, и чтобы удержать его такого, близкого, искреннего и родного, она должна была овладеть им всецело. Она сжала руки на его шее, и он ещё больше приблизил её к себе, подхватил и усадил на подоконник. Коснувшись затылком холодного стекла, дрожа от жара в груди, Росаура пожалела, что окна их дома зачарованы и даже птицы небесные не увидят, как любит её человек, который никогда и никого не подпускал к себе настолько близко. То, что происходило с ними с той секунды, как они узнали друг друга, до сих пор казалось тем, что случается лишь раз, будто во сне, а не чем-то, что бывает отныне и навсегда, — и тем отчаяннее желала Росаура вновь получить подтверждение его преданности. Она не догадывалась, что и он в тот день думал о том, как желанно и невозможно удержать в руках ускользающую красоту.

— Тише.

Руфус вскинул голову и обернулся, не отнимая ладони от щеки Росауры. Зеркало в прихожей озарилось тусклым светом: в подъезд вошел человек и быстро поднимался по лестнице. Ткань капюшона спадала на лицо так, что разглядеть его было невозможно. Раздался хлёсткий звук — это Руфус выхватил палочку.

— Ради всего святого, — сказал он отрывисто, — спрячься.

1) Чертополох — символ Шотландии

Вернуться к тексту

2) В трагедии У. Шекспира "Макбет" именно жена главного героя подговорила его совершить тяжкое преступление, и не одно

Вернуться к тексту