Аз воздам или Круги на воде (джен)

Первую половину пятницы Гарри вновь посвятил делу Адамс — на сей раз изучая биографию Горвица. Она была простой: тот был потомственным фермером, унаследовал ферму от отошедшего от дел отца, продолжавшего, впрочем, помогать сыну и получавшего часть довольно приличного дохода. Кроме Мэтью, у Горвица-старшего было ещё две дочери, так что вопрос о том, кому передать ферму, перед отцом даже не стоял. Ферму свою Горвиц любил, а вот с людьми отношения у него складывались сложно — если несколько друзей остались с ним ещё со школы, то с женщинами был затык. С Мелиндой они познакомились случайно, на рождественских праздниках как раз у одного из друзей Горвица — и ей было легко привлечь его внимание. Человеком Горвиц был, как говорится, основательным, но, вместе с тем, простым, и если бы Мелинда оставалась с ним, он так и отдавал бы ей всё, что только мог, и позволял устраивать дом и их с ней жизнь так, как ей этого хотелось. А вот родителям его она не нравилась — и Гарри их прекрасно понимал. Но Мэтью тут упёрся — да и что они могли поделать?

Среди друзей Горвица Гарри не обнаружил никого, как-то видимо связанного с семьёй Клегга — ни родства, ни даже пересечений по учёбе.

А что же сама девочка? Амалия?

У Гарри до сих пор был список, составленный её матерью для поиска, так что отыскать подруг Амалии труда не составляло. Осталось выяснить, кто их родители и связаны ли они с кем-нибудь из Клеггов. И тут связь тоже была, аж в двух случаях, но, во-первых, не совсем прямая: мать одной подружки и отец другой оказались, хоть и учились на другом факультете, но всё же одноклассниками одной из внучек Клегга. Это и могло оказаться искомым ответом — а могло и нет. В любом случае, Гарри предстояло разузнать всё про всех родителей, и объём предстоящей работы его несколько пугал. Какая, однако, общительная девочка эта Амалия!

Впрочем, это всё же уже второй круг — а пока следовало закончить с первым, так что Гарри вернулся к Адамсу — на сей раз Адаму.

Итак, Адам Адамс был единственным внуком своего деда Чарльза. Было ещё три внучки, но, похоже, Чарльз Адамс придерживался весьма традиционных взглядов. Дедом Адаму он был по отцу — существовала ещё дочь… опять же, девочка. И у неё — две дочки. Таким образом, Адам логично становился продолженьем рода и наследником. В школе он ни с кем из многочисленных потомков Клегга и их супругов не учился, хотя среди студентов на пару курсов старше и на курс младше были и потомки, и супруги — Гарри отметил себе это и отправился беседовать с одноклассниками и друзьями Адама, которых было… много, причём обоих полов. Адам Адамс оказался весьма общительным весельчаком и любителем роскошных вечеринок, не то чтобы невероятно щедрым, но обожавшим быть в центре внимания — как, впрочем, и его жена. Сам Адамс, как выяснилось, был довольно известным музыкальным критиком, и колдографии его, его семьи и дома регулярно появлялись в музыкальных журналах даже на обложках.

И это был рычаг давления. При правильной подаче, думал Гарри, листая эти музыкальные журналы и разглядывая колдографии счастливой троицы — вернее, счастливы на них были только старшие, а девочка, Амалия, улыбалась ужасно неестественно, — эта красивая картинка разобьётся вдребезги. Вот, скажем, Скитер…

Поймав себя на этой мысли, Гарри рассмеялся. Вот он и дожил до того момента, когда готов увидеть в Скитер не только недостатки. И даже готов использовать её. Наверное, это и есть профессиональная зрелость.

— Ты что веселишься? — спросила Гор.

— Да вот сижу и думаю, как может пригодиться Рита Скитер, — ответил Гарри весело. — Дожил.

— А для чего? — она зевнула и потянулась. — Вдруг мне тоже надо.

— Этот Адамс — отец той девочки, что…

— Помню, — закивала Гор.

— Он музыкальный критик, как оказалось.

— В смысле оказалось? — удивилась Гор. — Ты что, не знал?

— Я не настолько люблю музыку, — ответил Гарри. — А ты чего мне не сказала, раз ты знаешь?

— Да я была уверена, что ты в курсе, — ответила она. — Так что со Скитер?

— Я тут насмотрелся репортажей о его семейной идиллии, — ответил Гарри. — Вот думаю, что будет, если подкинуть Скитер материал про Горвица и Амалию.

— У-у-у-у, — протянула Гор. — Девочку жалко.

— Так ведь не обязательно подкидывать, — ответил Гарри. — Но пообещать-то можно.

— Ах ты, грязный шантажист! — воскликнула она со смехом, и Гарри согласился:

— Да. Пора осваивать новые приёмы.

— Давай чуть позже, — вмешался работавший за своим столом Лестрейндж. — Я пошёл — а тебя минут через пятнадцать жду у Робардса.

Гарри взглянул на часы — так и есть, без пяти четыре. Их ждал дом Эйвери в Уилтшире и поиски хроноворота.

К Робардсу Лестрейндж с Эйвери немного опоздали. За это время Гарри успел рассказать тому всё, что нашёл на Адамсов и Горвица, и даже предложить свой план со Скитер, всецело Робардсом одобренный. Впрочем, Гарри с Робардсом решили оставить его на случай, если Клегг ничем помочь не сможет.

Когда опаздывающие наконец появились, вид у Эйвери был донельзя несчастный, и Гарри думал, глядя на него, что не понимает, как можно так кого-нибудь бояться. Эйвери был не самым плохим волшебником (и это если не вспоминать, чем он полжизни занимался и какое место занимал возле Волдеморта), с ним шли лучшие авроры — а у него был такой вид, будто он вот-вот упадёт в обморок.

— Садитесь, — сказал Робардс, и Эйвери сморгнул:

— Так мы не идём? — и почти радостно уселся на предложенный ему стул.

— Идём — чуть позже, — расстроил его Робардс. — А сейчас у нас к вам разговор. Лучше ты, я думаю, — сказал он Лестрейнджу.

Тот тоже наколдовал себе стул и, сев рядом с Эйвери, сказал:

— Мы хотим открыть дело на твоего отца.

Эйвери побелел и уставился на него с таким ужасом, будто бы увидел боггарта, а слегка придя в себя, помотал головой. Молча.

— Ты всю жизнь хочешь перед ним дрожать? — спросил Лестрейндж. — На земле Кустодини ты, конечно, защищён — но тебе не надоело?

— Ты не понимаешь, — прошептал белый, как его рубашка, Эйвери, и губы у него дрожали. — Он ужасный человек. Чудовище.

— Таким место в Азкабане, не находишь? — спросил Лестрейндж, но Эйвери в ответ лишь вжал голову в плечи.

— Вы ведь понимаете, что пока вы молчите, он где-то продолжает убивать и мучить? — спросил Робардс. Эйвери вздрогнул, и Гарри с удивлением подумал, что, похоже, для того эта мысль прозвучала ново. — Таких, как он, нужно останавливать.

— Нам нужно твоё заявление, — продолжил Лестрейндж. — Да, я могу взять показания у Мальсибера, и он их даст и заявление напишет — но я хочу, чтоб это сделал ты.

— Пусть Ойген, — умоляюще прошептал Эйвери. — Я не… не могу.

— Нет, можешь, — Лестрейндж положил перед ним бумагу и перо. — Можешь, потому что иначе ты от этого страха никогда не освободишься. И нормально жить не сможешь. Поэтому садись и пиши всё, что знаешь.

— Ты не понимаешь, — Эйвери покачал головой. — Не понимаешь…

— Я понимаю, что однажды этот страх уже привёл тебя туда, куда привёл, — жёстко сказал Лестрейндж. — Хватит трусить, Маркус.

— Ты его не знал, — тихо проговорил Эйвери, нервно сжав руки в замок. — Если он узнает, что я…

— Вы нам говорили, — перебил Робардс, — что хотели бы всё изменить, но это невозможно. Это невозможно, да — но спасите хотя бы тех, кого вы можете спасти. Возможно, прямо сейчас ваш отец ставит свой очередной эксперимент, и его жертвы ещё живы.

— Мы пока не будем дело открывать официально, — сказал Лестрейндж уже мягче. — Ты напишешь заявление, и мы начнём проверку. Она не требует открытия собственно дела и внесения его в отчёты — я обязан докладывать о её ходе только главному аврору. В бумагах пока ничего фигурировать не будет. Откуда он узнает? Кто из нас троих ему расскажет, Маркус? Я? Он? Гарри?

— Можно, я подумаю? — умоляюще попросил Эйвери. — Немножко?

— Думай, — согласился Лестрейндж. — Пойдём пока поищем у тебя хроноворот — а ты подумай. Дело мы откроем так и так, но я действительно хочу, чтобы заявление написал ты.

— Я не знаю, человек ли он, — тихо проговорил Эйвери.

— Так давай узнаем, — предложил Лестрейндж.

— Да кем он может быть, — не удержался Гарри. — Конечно, человек.

— Тёмный Лорд человеком не был, — ещё тише проговорил Эйвери. — А он намного хуже.

— Ну тем более его нужно найти, — Робардс поднялся, и Гарри пошутил, тоже вставая:

— Ну, я как-то с Волдемортом справился, — но Эйвери лишь очень грустно на него взглянул.

— Пойдёмте — а вы думайте, — сказал Робардс. — Вам всё равно эти показания давать придётся после того, как Мальсибер заявление напишет — и тогда отказаться вы не сможете.

— Вы меня поймали, да? — грустно спросил Эйвери, и Лестрейндж подтвердил:

— Да. Всё, идём.

Эйвери вызывал у Гарри смесь жалости и глубочайшего недоумения. Деятельность отца пугала Эйвери и вызывала в нём отвращение — но при этом он, по сути, занимался при Волдеморте тем же самым. Да, он никого не мучил и не ставил никаких экспериментов на живых людях — он просто разрабатывал заклятья. И чем это лучше? Не мог же Эйвери с его высоким интеллектом этого не понимать?

Отношение Лестрейнджа к Эйвери тоже заставляло Гарри недоумевать. Сентиментален Лестрейндж не был, жалостливостью тем более не отличался, падок на талант и высокий интеллект он не был тоже — и в чём причина некоторой симпатии его к Эйвери, Гарри не понимал. А тот его явно жалел и не то что опекал, но… Гарри даже спрашивал его, и не однажды, но все рассказы об отце Эйвери и его тяжёлом детстве ничего ему не объяснили. В конце концов, у Гарри тоже детство было не слишком счастливым… а Сириус? И дом, в котором он вырос? И его родители? Да и братья самого Лестрейнджа разве не пример? Нет, каждый выбирает сам — и Эйвери выбрал то, что выбрал. Но почему из всех сторонников Волдеморта, даже из всех тех его сторонников, кто пришёл к нему совсем молодым, Лестрейндж выделял именно Эйвери, Гарри понять так и не сумел.

Вот и сейчас, когда они подходили к дому, Лестрейндж держал Эйвери за руку. Со стороны картинка выглядела почти комичной: один из Пожирателей, человек, самым первым когда-то апарировавший встречать Волдеморта — да, Гарри не забыл, что на кладбище тогда Эйвери появился самым первым — держался за руку аврора словно маленький испуганный ребёнок. Рассказать кому — ведь не поверят.