Час волка (гет)

Люциус нарочно аппарировал в самое начало улицы и неспешно зашагал к нужному дому, помахивая тростью и зорко приглядываясь к окрестностям. Домики как домики, садики как садики… Респектабельное английское предместье как оно есть.

Все могло быть намного хуже, подбодрил себя Люций и перебросил трость из руки в руку, крепко зажал древко в кулаке — напряжение последних дней брало свое, и его так и тянуло стукнуть кого-нибудь по лбу. Да, все могло быть куда хуже: девица Браун могла ютиться в съемной каморке в Четверном переулке или и вовсе на окраинах Лютного — там, куда жизнь оттесняет неудачников и где закон плавно перетекает в беззаконие… Такие жизненные обстоятельства объяснили бы запредельный цинизм ее уловки… но жила Лаванда совсем не так и не там. Это озадачивало.

Он снова окинул взглядом коттеджи под темно-красной черепицей, вдохнул свежий майский воздух и неопределенно пожал плечами. В таких местах вырастают домашние кошечки, любимицы всей семьи; из них выходят хорошие хозяйки и славные жены. Таким невестам недостает лоска и манер, зато они берут свое практичностью и хлопотливой заботой… Не самый плохой вариант — если, конечно, девчонка не солгала.

Люциус даже остановился — такой сладкой была эта надежда.

Ах если бы! Если бы все оказалось правдой!.. Да только ведь не окажется! Не может оказаться! Ничто не указывало на обратное: Люций щедро заплатил за всевозможные проверки, но по всем признакам Брауны были простыми лавочниками, чьи корни терялись в огне воюющей Европы — и никем иным.

Он досадливо пристукнул тростью и зашагал дальше.

Спокойная и обстоятельная супруга не сумела бы увлечь Драко, зато стала бы для него надежным якорем — а для полу-Блэков это было весьма кстати… Взять к примеру, Персефону. Девочка подходила и происхождением, и воспитанием, и характером, а самое главное, поразительной совместимостью с Драко — и Люций обязательно заполучил бы ее в невестки, если бы не письмо сына, поставившее все с ног на голову. Если бы не смутное обещание снять с семьи довлеющее над ней проклятие, отвести дамоклов меч в сторону — вот только Люциусу было уже не тринадцать и, в отличие от Драко, он давно разучился верить в чудеса.

Кем была эта, новая, претендентка? Эта девочка с цветочным именем, выросшая на окаймленной кленами улице, в одноэтажном домике с васильковыми ставнями? Походила ли она на это сонное местечко — или, наоборот, мечтала вырваться отсюда в большой мир? Ради счастья сына Люциус надеялся на второе, но ради собственного спокойствия и благополучия семьи Малфой — на первое.

Драко было бы невыразимо скучно с уютной и заботливой невестой… но с авантюристкой, сыгравшей на чаяниях проклятого семейства, как по нотам, ему было бы даже слишком весело. Каким цинизмом нужно обладать, чтобы так ловко подцепить мальчика на крючок, поманить его исполнением заветной мечты? Люциус неодобрительно покачал головой: он чуял за этой интригой руку искушенного взрослого.

Что ждет его за дверью, выкрашенной в респектабельный темно-коричневый, с подвешенным для гостей молотком? Наигранное удивление, ложная скромность? Искра хищной радости из-под ресниц?

Или Люциус ошибается, и все куда безобиднее? Что если девчонка все-таки действовала самостоятельно и без задней мысли? Она могла придумать себе игру и сама не заметить, как поверила в собственную выдумку и походя увлекла ею Драко… Всем порой хочется почувствовать себя значимыми, цинично подумал Люциус, поворачивая к нужному дому. Он не станет винить эту… Лаванду… за слишком богатое воображение — пускай та и разбередила им с сыном душу своими громкими заявлениями. Правда, матриарху семейства Браун все равно нужно сделать внушение: фантазию девочки следует направить в нужное русло — ложь быстро входит в привычку, а другие могут оказаться не настолько понимающими.

Люциус взял молоток в руку, постучал, медленно и размеренно, и принялся ждать, поглядывая на солнце, вальяжно катящееся по небу. Было жарко, и он оттянул воротник рубашки, а затем поколебался и расстегнул верхнюю пуговицу. Еще один ужасный день в череде ужасных дней — никому не нравится разочаровываться, даже когда надежды почти нет. Люций и так только-только пришел в себя после демарша Блэка — пришлось спешно поднимать все связи и озадачивать Риту, чтобы суд общественного мнения вынес решительное «невиновен» и кузен жены не поплыл обратно в Азкабан. Неделя трудов пролетела мимо как один день — и вот, пожалуйста! Новое испытание для его выдержки, а ведь завтра еще предстоит отправить Лорда на вечный покой… И в отпуск не уйдешь — какой отпуск, когда под ногами горит земля? Поистине Мерлин добр к Малфоям, но в последнее время старичок начал сдавать.

Люциус укоризненно поднял глаза к небу и поудобнее оперся на трость. Да, хорошо было бы стукнуть ею Сириуса! Очень удачно, что Петтигрю взял заложницу у всех на глазах — иначе поди докажи, что приятели не собирались учинить самосуд…

Дверь открылась, и он растянул губы в улыбке. И тут же насторожился.

— Добро пожаловать, — сухо сказала седовласая женщина в дверях — Тереза, так ведь? В ее взгляде читалась сложная смесь ненависти и горькой иронии — так смотрят, когда за спиной пылает мэнор, а пути отхода отрезаны врагами, и остается только выше поднять подбородок и приготовиться к неизбежному. — Если желаете, трость можно устроить на подставке для зонтов.

Люциус просиял улыбкой и осторожно перешагнул через порог, не спеша расставаться с тростью — ее тяжесть всегда действовала на него успокаивающе. Разговор с самого начала пошел не по плану, и внезапно в нем проснулось любопытство. Он присматривался к дому: солидная мебель под дуб, скатерти выстираны и выглажены, и серебро наверняка начищено до блеска — хотя домовиков, разумеется, нет. Люциуса ждали, это было заметно невооруженным глазом — и такая подготовка укладывалась в его представление как о семье простых тружеников, чья дочь обладает слишком бурной фантазией, так и о клане мошенников и самозванцев.

Было в этом всем только одно «но». Как змея под камнем, оно пряталось в деталях: в том, как высоко Тереза Браун держала голову, и в том, как она украдкой посматривала на гостя — без капли радости, интереса или алчности, зато с очевидной неприязнью. Создавалось впечатление, что она с большой охотой выставила бы его за дверь и на всякий случай забаррикадировалась внутри. Это было странно.

Люциус сел на предложенный стул, отметив про себя, что ему отвели место почетного гостя, и прищурился, глядя на то, как Тереза замерла у окна — со спиной прямой, как у ведьмы, которую ведут на аутодафе.

Все-таки он не ошибся: его ненавидели и боялись, хоть и старались это скрыть. Весь дом пропитался душным и плотным запахом страха: и накрахмаленные белоснежные скатерти, и занавески из дешевого тюля с кружевами… И в эпицентре этого застарелого страха находилась женщина, чем-то напоминавшая ему мать — в Терезе Браун виднелась порода, особое чувство собственного достоинства, которое он не ожидал встретить в доме скромных лавочников.

Против воли Люциус почувствовал, как внутри затеплилась надежда. Если это не актерская игра, то почему его так сильно боятся — и почему ненавидят? Почему эта Тереза не радуется блестящей партии? Почему не старается угодить, заручиться его опрометчивым обещанием?

И, если Браун и впрямь мошенница, то почему она не спешит предоставить фальшивые доказательства родства с ле Гла?

— К делу, — от этой мысли Люцию снова стало противно, и он поспешил взять быка за рога. Устроил трость между ног и оперся на навершие сцепленными в замок руками — в такой позе он выглядел не очень-то воспитанно, зато крайне внушительно. — Мадам, как вам известно из моего письма, ваша внучка…

— Мне очень жаль, что фантазии Лаванды вынудили вас потерять время даром, — ровным тоном сказала Тереза Браун. — У нее всегда было слишком развитое воображение. С возрастом это пройдет. Могу вас уверить: я обязательно накажу ее за недальновидность.

Люциус прищурился и поймал себя на том, что с силой сжимает набалдашник трости. Нужные, уместные слова — он ожидал услышать что-то подобное и втайне на это надеялся: уж лучше детские глупости, вышедшая из-под контроля игра, чем изощренный обман. Да, слова были правильными, но вот тон… и взгляд…

— Почему-то я вам не верю, — промурлыкал он. В ответ Тереза посмотрела на него с едва скрываемым морозным отвращением — словно чем обаятельнее становился Люциус, тем больше ее тянуло выставить его из дома.

Люций сел прямее и призадумался. Он отвык чувствовать себя чудовищем из сказок — в последний раз так было сразу после падения Лорда. Тогда в них едва ли пальцами не тыкали, словно в мантикор в клетке, — и здесь, в доме Браунов, в самой большой комнате (гостиная, столовая и кухня вместе взятые), он вдруг припомнил то царапающее ощущение.

— Мадам, что вы от меня скрываете? — разом посерьезнев, в лоб спросил Люциус, и Тереза помолчала, а затем фыркнула и развела руками.

— Что ж, моя карта бита, — почти весело сказала она, но его не обмануло это напускное веселье — будто на пиру во время чумы. — Поймите, я должна была попытаться сбить вас со следа. Конечно, напрасно — Малфои славятся хваткой и свою выгоду не упустят. Моя семья знает это непонаслышке.

— Да, мы такие, — приосанился Люциус, не сводя с нее пристального взгляда. Все, совершенно все шло не так в этом фантасмагорическом разговоре. — И в чем же наша выгода на этот раз?

— Ни в чем, — быстро сказала Тереза — и после паузы снова улыбнулась и покачала головой. Покрутила на пальце тонкое золотое кольцо — свое единственное украшение. — Ну вот, опять! Вам бесполезно лгать — и все равно я не могу удержаться!

И добавила с пронзительной горечью:

— Ванде следовало брать с меня пример.

Люциус отвел взгляд и уперся им в дешевенький семейный портрет на стене у нее за спиной: на заднем плане стояли рано поседевший мужчина и миловидная блондинка, на стуле перед ними восседала Тереза — ни дать ни взять королева в изгнании, — а по обе стороны от нее стояли мальчишка-дошкольник и золотоволосая девочка. Люций присмотрелся к ее волевому лицу и хмыкнул про себя: даже по портрету было заметно, что она в намного большей степени внучка Терезы, чем дочь своих родителей.

Люциус задумался еще крепче, изучая прямой взгляд Лаванды Браун и ее насмешливо изогнутые губы. Девчонка не казалась ни наивной, ни глупой. Такая не станет придумывать себе детскую игру в принадлежность к злополучной старой семье. Зато такая может принять участие во вполне взрослой игре — может назваться ле Гла ради денег или связей… но почему ее бабка не подыгрывает своей любимице? Тереза обязана быть идейной вдохновительницей внучки — Люциус готов был поручиться, что другим взрослым на семейном портрете недоставало авантюризма для такого гамбита.

Доказательств принадлежности к ле Гла у Лаванды не было, припомнил он письмо сына. Но чем не доказательство тот холодный прием, который ему оказали? Чем не аргумент настойчивое желание Терезы солгать ему прямо в лицо, увести его в сторону, как зверь уводит охоту от норы?

Я был неправ, повинился Люциус перед невинно оклеветанным Мерлином. Забираю свои претензии обратно.

— Неужели это — правда? — глухо спросил он, переводя взгляд на собеседницу, и та поджала губы. — Вы действительно наследница семьи ле Гла?

— Видимо, да, — нехотя сказала Тереза, обращаясь к шкафчикам у него за спиной, словно так ей было проще держать себя в руках. — Давайте говорить прямо. Я не рада открытию Лаванды. Не рада ее нежной дружбе с вашим мальчишкой. И уж тем более я не рада тому, что как только мы дали слабину, Малфои тут же ворвались в нашу жизнь, как к себе домой, и затоптали все грязными сапогами. У меня были планы на будущее, mon jeune ami⁽¹⁾, и теперь эти планы под угрозой. Меня это… удручает.

Люциус откинулся на спинку стула и насмешливо вскинул брови: его одновременно раздражал и восхищал такой непринужденный апломб.

— Если это все же правда, как вышло, что вы ничего не знали о собственном происхождении? — мягко спросил он, еще не позволяя себе поверить, но уже почти на это решившись.

— Мою семью добили болезни и война, — сухо и печально ответила Тереза. — Но теперь я понимаю, что началось все с вас, с Малфоев — вернее, с мести парижского света за участь Мелифлуа. Мы с Николя оказались последними — беспамятными обломками угасшей династии; Браунами, а не ле Гла. Мы хранили в памяти ключ к проклятию бездумно и небрежно, просто потому, что так нам велели старшие.

Она поколебалась и задумчиво добавила:

— После письма Lavande, а уж тем более после вашего, я много размышляла. Думаю, если бы родители Николя прожили еще хоть пару лет, они посвятили бы нас в тайну… или нет. Теперь и не узнать, когда и как цепочка прервалась…

Тереза перевела на него взгляд, рывком возвращаясь из воспоминаний в настоящее, и криво усмехнулась. А затем отчеканила, и каждое слово било, как кинжал:

— Мы с мужем знать не знали, о чем шла речь, — и я жалею, что так не останется впредь. Ключ не следовало расшифровывать. Он должен был оставаться загадкой.

— Вы жестокая женщина, мадам, — горько усмехнулся Люциус, и Тереза, подумав, кивнула.

— Да, я такая, — без капли смущения ответила она, швырнув Люцию в лицо его собственную фразу. — И потому ваш визит, Monsieur Malfoy, не принесет плодов. То, что мы узнали правду о вражде наших семей в прошлом, ничего не меняет в настоящем. В нужный срок ваш сын женится на Панси Паркинсон. А моя внучка останется Лавандой Браун и выйдет за Кормака Маклаггена. Такова — моя — воля.

Люциус перебрал пальцами по навершию трости, крепко сжал их, словно на рукояти меча. Желание пустить трость в ход стало почти невыносимым: ну какие Маклаггены в самом деле, когда на свете есть Малфои?! Люций поймал себя на этой мысли и усмехнулся: он и сам не заметил, как роли переменились, и он превратился в смиренного просителя.

— Я шел сюда, уверенный в том, что это ловушка, — медленно, со вкусом произнес Люциус. Тереза подняла брови, подумала пару секунд, а затем кивнула с легким раздражением — словно жалела, что такое заблуждение долго не продлилось. — Очередная циничная попытка сыграть на наших чувствах и обогатиться за счет семьи Малфой… Я рад ошибиться.

Тереза небрежно пожала узкими плечами, и Люциус поймал себя на том, что восхищается этой женщиной, более того — чует в ней родственную душу.

— И, раз я ошибся… Неужели вы думаете, madame, — тихо продолжил он, подавшись вперед и поймав ее взгляд, — что теперь я могу просто встать, выйти из этого дома и продолжить жить как ни в чем ни бывало? Так не будет. Малфои всегда добиваются своего, так… или иначе.

Он не стал озвучивать угрозы вслух — это было лишним и даже пошлым. Тереза Браун и так прекрасно понимала, что способен сотворить с ее жизнью Люциус Малфой. Не будет никакой помолвки с Маклаггенами, и Лаванда не вытянет другой лотерейный билет. Она выйдет за Драко — или не выйдет ни за кого иного по эту сторону Барьера. И карьера у нее — не сложится; и магазин ее родителей, славных и милых людей, ненадолго удержится на плаву. И даже этот домик на осененной кленами улице сменится сперва квартирой в городе, а там кто знает…

Девчонке и вправду следовало брать с бабки пример — помалкивать, а то и врать в лицо, неожиданно подумал Люциус — ему было почти жаль Лаванду Браун. Он горячо порадовался тому, что девочка неравнодушна к Драко, а тот — к ней: в своем письме сын талантливо обошел этот вопрос стороной, но Люций умел читать между строк.

— Ну тогда последняя попытка от вас отвязаться, — слабо усмехнувшись, полушутя сказала Тереза. Она не отвела взгляд первой, и Люциусу это понравилось. Ему вообще пришлась по душе эта женщина — и если Лаванда и вправду походит на бабку… — Я готова дать вам взятку. У меня есть часы и золотое кольцо.

Она элегантно развела руки и склонила голову вперед и чуть набок, почти как в придворном реверансе.

— Все сокровища семьи ле Гла у ваших ног, дорогой Люциус… — очень тихо и почти без иронии сказала Тереза Браун. — Только прошу, оставьте нас в покое.

Люций покачал головой и бережно взял ее ладонь в свою, прикоснулся к тонкой коже губами — так, как поцеловал бы руку собственной матери.

— Ни за что на свете, — твердо ответил он, и Тереза подняла голову. Коротко и резко вздохнула, выпрямилась и отвернулась. Пожала плечами.

— Тогда обсудим условия сделки? — с горькой усмешкой спросила она, забирая у него руку и садясь напротив. — Раз уж Lavande продала душу дьяволу, мой долг — обеспечить ей самый уютный уголок в аду.

— Мы будем носить вашу внучку на руках, — горячо заверил Люциус, и Тереза прищурилась, отчего от ее глаз пробежали паутинно-тонкие морщинки.

— Ах как гладко вы стелете… — фыркнула она. — Если Драко пошел в вас, меня не удивляет, что Ванда потеряла голову. Но оставим романтику молодому поколению! Меня интересуют цифры. К примеру… что станет с Вандой, если проклятие останется в силе?

Люциус нахмурился и потер висок.

— Полагаю, Драко и Лаванда расстанутся хорошими друзьями, — медленно произнес он. — И ваша внучка получит солидные отступные.

— «Солидные»… — задумчиво повторила Тереза, крутя кольцо на пальце. — Мне нравится это слово, есть в нем что-то основательное. Впрочем, для полного спокойствия мне потребуется еще кое-что, mon fils, — я ведь могу называть вас так, учитывая разницу в возрасте и наше скорое родство?

Люциус усмехнулся, кивнул, и она ответила ему нежной материнской улыбкой.

— Попробуйте войти в мое положение, — тихо, но с нажимом сказала Тереза, подаваясь вперед, через стол. — С самых ранних лет меня убеждали, как важно держаться от вашего семейства подальше. Эти слова вросли в меня, глубоко пустили корни, и до недавнего времени я даже не замечала, насколько сильно это предубеждение… Поклянитесь мне, Люциус. Поклянитесь, что ни один из Малфоев не причинит зла моей девочке — как бы ни повернулась жизнь.

— Мы рассмотрим этот вопрос, — уклонился от обещаний Люций, и Тереза медленно кивнула, не отводя от него глаз.

— С вами можно иметь дело. Вы удивительно приятный человек, — с ноткой удивления заметила она и не удержалась от парфянской стрелы: — Особенно для Малфоя.

* * *

— Sic transit⁽²⁾… — подняв чашу к звездному небу, начал было Люциус, но оборвал себя на полуслове и резко опустил руку. Заглянул в чашу и осушил ее в несколько глотков — так жадно, словно от этого зависела его жизнь. Словно хотел утонуть в этом сладковатом вине из погребов Паркинсонов, забыться хотя бы на время — и не чувствовать себя предателем вопреки голосу разума. Сидевший справа от него Сириус коротко хохотнул и чокнулся с украшением стола — чеканным кратером, в котором Поликсена приготовила вино с медом.

Пили по-варварски, не разбавляя водой, отчего благородные античные предки Паркинсонов наверняка крутились в гробу юлой. И сидели так же, вперемешку, как вышло: Нарцисса — с краю, на одной кушетке с Поликсеной; напротив, через стол, — Люциус и Сириус; а на торце — недолюбливавшие друг друга Северус и Абраксас. Это был странный вечер, и в нем не осталось места условностям: всем хотелось отвлечься, стереть из памяти этот день как можно скорее, заполнить дыру внутри человеческим теплом, светом ламп и вином.

Тем не менее свою чашу Нарцисса едва пригубила: она пребывала во власти смешанных чувств.

Внутри царил сумбур. Там было кружащее голову облегчение — стоило грузу страха исчезнуть с плеч, как Нарси стало чудиться: она вот-вот оторвется от земли и взлетит к иссиня-черному небу, к растущей луне — крупной и низкой, похожей на надкушенное яблоко. Плескались в Нарциссе и искрящаяся, как шампанское, радость; и запоздалый ужас — за всех сразу, до боли знакомый по военным годам… и, на самом дне, горчащая ностальгия и укол стыда.

Вместе с Лордом они погребли эпоху. Запечатав тот безымянный холм на вересковой пустоши, они захлопнули дверь в то время, когда были молоды и горячи. Когда дни длились вечность, жизнь била ключом, а весь мир манил обещанием — казалось, достаточно протянуть руку, чтобы сорвать его с ветки, как спелый плод. Нарцисса не скучала по войне и по страху, в который куталась, будто в палантин, — но отчасти ей было жаль тех далеких и странных дней.

Они отрекались от Лорда и прежних амбиций постепенно: сперва откупаясь от властей, стыдливо пряча в сундуки плащи и белые маски; затем изобретая другое прошлое, по негласному уговору избегая расспросов о том, кто и чем был занят до октября 81-го. Нарцисса приветствовала каждый акт отречения, каким бы мимолетным, чисто символическим он ни был… а теперь вдруг растерялась. Сидела на вилле у Паркинсонов, едва прикасалась к своей чаше и почему-то вспоминала не то, что нужно. Не то, как страшно было тогда — за мужа и сына, за родителей и сестер, особенно за старшую, сумасбродную и ослепительную Беллу, — и не то, как страшно было сейчас, когда Лорд казался восставшим из гроба упырем, черной тенью, снова загородившей ей свет.

Нет, вместо этого Нарси почему-то вспоминала жаворонков, певших сегодня днем в сухой траве, и сизую дымку, в которой терялся горизонт. То, как Северус первым шагнул в созданную ими пещеру; каким напряженным было лицо Поликсены, неотрывно следившей за ним взглядом. И каким безмятежным на контрасте выглядел ее брат — точь-в-точь джентльмен на моционе, воплощение знаменитой английской выдержки.

Вспоминалось Нарциссе и то, как широко ухмылялся Сириус, как всегда пряча за бравадой все остальные чувства — а может, и вправду ни капли не боясь и ни о чем не сожалея. И как Люций сжал ее пальцы, когда они переступили через порог, и как странно звучал голос Абраксаса — словно свекру перехватило горло. Каким бледным был несчастный Реджи, создатель временной ловушки для бывшего кумира, — и каким поразительно красивым оказался молодой и почти невинный Том Риддл.

Она не ожидала, что он окажется именно таким. Когда Нарцисса рвалась с остальными — ей обязательно нужно было увидеть, как все произойдет, своими глазами, — она думала, что перед ними появится тот Лорд, которого Нарси помнила и ненавидела: суровый и бесконечно далекий, едва способный притушить убийственную скуку во взгляде свысока. А столкнулась нос к носу со старшекурсником Хога — в знакомом зеленом галстуке и форменных брюках, со значком префекта на груди…

Он только и успел, что открыть глаза — хлопнуть по-девичьи длинными, загнутыми ресницами. Ударный отряд в лице Поликсены, Северуса и Сири не оставил ему ни единого шанса на победу — и тогда Нарцисса захлопала в ладоши от радости, а сейчас его почему-то было жаль. В какой-то момент между той холмистой пустошью и «Соцветием» Лорд перестал быть для Нарси воплощением страха, смертной угрозой, и стал просто человеком. Шестнадцатилетним юношей с белой кожей и черными как смоль волосами. Мальчиком всего на три года старше Драко — в форме, которую мог бы носить ее, Нарциссы, сын.

Тогда все прошло без сучка без задоринки, и сперва, когда они только покинули холм, их накрыла волна оглушительного облегчения — даже Абраксаса, хотя ему пришлось тяжелее всех. Но когда солнце скрылось за колоннами виллы, куда они явились кутить, а вино в чаше-кратере начало убывать, Нарси поймала себя на том, что не может забыть, каким шальным был взгляд черных глаз Риддла и как молниеносно исчезло это хрупкое счастье — словно льдинка хрустнула под ботинком. Он даже не испугался, обнаружив себя в кольце взрослых магов в масках, под прицелом полдюжины палочек. Даже не удивился — словно и так не ждал от жизни ничего хорошего.

И когда его глаза закрылись от соппоро в упор, а тело окаменело под шквалом петрификусов, Чары Стазиса навсегда сохранили усмешку краем красивых губ — уходя в вечность, Том Риддл смеялся над тем, как бездарно пропал его второй шанс начать все заново. И над ними он, пожалуй, смеялся тоже — странный и одинокий мальчик с харизмой, тараном бьющей в самое сердце, в обход разума и принципов; с чертами настолько правильными, что им позавидовала бы любая античная статуя. Он был бы отличной моделью для… кого именно? Хитроумного Гермеса? Или все-таки Диониса, вечно молодого бога исступления и возрождения, дикости и пьянящей свободы?

Нарси никогда не понимала Беллу — до этого дня. И теперь по ее спине бежал холодок: что сделала бы она, если бы Лорд взял на прицел не старшую сестру, а младшую? Если бы он был в расцвете мужской красоты, если бы искусно владел своим главным оружием — сногсшибательным, почти потусторонним обаянием? Устояла бы она? Или тоже упала к его ногам сорванным походя цветком?

Она была рада, что никогда этого не узнает; что жизнь и смерть, красота и разрушение не сольются для нее в один ревущий, наркотический поток. Что Том Риддл навеки останется в рукотворной пещере в сердце безымянного холма, красивый и холодный, как собственное надгробие, и уже никогда не возмужает и не проверит Нарциссу Малфой на прочность — не сожмет ее сердце в своей ладони.

Она бросила взгляд на мужа — и порадовалась волне тепла, поднявшейся откуда-то изнутри. Почти с облегчением Нарси любовалась Люциусом — вроде бы знакомым и привычным, но по-прежнему самым красивым. Единственным, кто когда-либо был ей нужен — как и должно было быть, всегда.

И все равно — жаль! До слез жаль, что на жизненном пути того страшного мальчика не встретился кто-то, способный разделить его одиночество на двоих, разбавить его яд своим медом. Нарси смотрела на то, как мотылек вьется над открытой лампой-треножником — все-то у Паркинсонов не как у людей! — а сама думала о том, как темно в пещере, где они оставили Тома Риддла. Темно и пусто — только каменное ложе, само похожее на старинное надгробие, и человек на нем. Снова, всегда один — и в жизни, и в смерти, и даже в этом навязанном сне-безвременье…

Она взяла с общего блюда дольку граната, бездумно покрутила ее в руках, стараясь отвлечься, переключиться… но зерна напоминали капли крови, и Нарси отложила фрукт в сторону, брезгливо вытерла пальцы салфеткой.

— Когда-нибудь Лорд снова станет проблемой, — вполголоса заметил Северус, и Нарси захотелось проклясть приятеля с другого конца стола — за то, что с его подачи Том Риддл снова нагрянул в ее путаные мысли, и за то, что в них Том Риддл выходил из пещеры и пристально оглядывался по сторонам, словно кого-то искал. Сидевший рядом с ним Абраксас отрешенно кивнул, и Нарцисса поколебалась и прислушалась к их тихому разговору с почти болезненным любопытством.

— Рано или поздно Стазис спадет, — подтвердил старший Малфой севшим голосом.

Нарси отвела взгляд: а ведь когда-то они с Риддлом были лучшими друзьями. Абраксас носил такую же форму чуть старомодного покроя, франтовато повязывал зеленый галстук и спал с ним в одном дортуаре, на соседней кровати. Каково ему было увидеть Тома словно сошедшим с черно-белой колдографии, не состарившимся ни на день? Нарцисса и представить себе не могла. Не желала даже пальцем пробовать этот омут боли и зависти, радости и саднящей вины. А еще — горького понимания, что даже колдовской век Абраксаса уже далеко не в зените, и что дальше будет только хуже, потому что время течет лишь в одном направлении, от рождения к смерти…

— Это случится спустя века, но нам нельзя пускать дело на самотек, — ровным и размеренным — мертвым — голосом продолжил Абраксас. — Придется оставить подробные инструкции. Потомки трех семей станут хранителями общей тайны.

— Многовато тайн на их долю, — проворчала Поликсена, качая в руках чашу с вином. Нарцисса скосила на нее взгляд и закатила глаза: Ликси полулежала на своей половине кушетки с такой непринужденностью, что оставалось ей только завидовать. Нарцисса даже не пыталась подражать приятельнице — к этой позе надо было привыкать с малых лет.

— Такова цена власти, — помолчав, припечатал старший Малфой и встал, вяло махнул им на прощание, обогнул стол и нетвердым шагом пересек атриум.

Нарцисса проводила свекра взглядом — она никогда не видела его настолько опустошенным. Повернула голову к стене через проход от стола — на зачарованной мозаике горел город, и выложенное желтой, охряной и оранжевой смальтой пламя пожирало улицы и дворцы, душило белоснежную пену садов, соревновалось в яркости с ослепительно-синим небом. Фигурки в белых тогах заламывали руки, метались в языках пламени и поливали их водой из почти незаметных палочек — но стена огня наступала, захватывала пядь за пядью, и со стороны было очевидно, что город падет перед стихией, не может не пасть.

И все же они продолжали бороться. Так, как боролись Блэки с фамильным безумием, а Малфои — с проклятием, предназначавшимся другим… Порой они терпели поражение, но порой одерживали победу: Нарси не терпелось встретиться с избранницей сына, увидеть эту невозможную, чудесную девочку. Она знала, что не сможет поверить в эту невероятную правду, пока не заглянет последней ле Гла в глаза, пока не коснется ее руки и волос…

Одна битва выиграна, но сколько их еще впереди?

Нарцисса отвела взгляд, налила себе еще вина. Абраксас прав, у всего есть цена: ожерелья неминуемо оборачиваются висельной петлей, а драгоценные браслеты — кандалами. Малфои, Блэки и Паркинсоны вырвали себе свободу зубами и когтями, и никто не придет спрашивать с них за предательство — но в их шкафах поселился еще один фамильный скелет, присоединился к сонмам других. Нарси даже не пыталась провести им парадный смотр. Она просто знала, что они есть и ждут своего часа — неотступно и беспощадно, — следят за ней и всеми, кто ей дорог, пустыми глазницами.

Теперь в их рядах — тайна холма на вересковой пустоши, где поют жаворонки, а над землей стелется туман. И тайна человека, похороненного в этом холме, замурованного заживо ею и другими. Сыну Нарциссы — и его собственному сыну, и сыну его сына, и бесчисленным Малфоям после него, — придется передавать память об этом событии из уст в уста, не доверяя записям и не позволяя цепочке прерваться. Каждому из них придется отправиться однажды ночью на ту равнину, к тому проклятому холму, встретиться там с двумя другими: Блэком и Паркинсоном, — и обновить чары отвлечения внимания, смущенно пряча друг от друга глаза. И эти самые чары им придется учить с детства, едва ли не первым сознательным заклинанием, несмотря на всю их сложность — потому что такова цена власти. Такова ее, суки, природа.

А может, это будет и не молча, подумала Нарцисса. Может, они станут шутить, пока будут идти к холму, и колдовать на время, куражась перед друг другом, а потом усядутся курить на пригорке, пихая соседа в бок и по очереди прикладываясь к фляге с виски. Встречая новый рассвет и радуясь тому, что древний ужас — белокожий мальчик с черными глазами, с классическим, до боли красивым профилем! — по-прежнему заточен в подземной темнице и спит беспробудным сном.

И все-таки когда-то Том Риддл проснется. Однажды прервется цепь поколений, и кто-то посторонний — а может, и свой — захочет узнать доподлинно, что скрывается в глубине холма, в мягкой и опасной темноте. Он — или она? — откроет зачарованный вход и перешагнет через порог, и зажжет внутри люмосы, чтобы юноше на каменном ложе было не так темно и не так страшно.

И, вполне возможно, выйдет оттуда уже рука об руку с ним, своим королем под горой.

А может, все будет совсем не так. Может, как и предсказывал Реджи (которого с ними нет, он почти сразу же сбежал на Гриммо, опередив даже Патрокла, спешившего к жене и новорожденному сыну), может, первой прохудится временная ловушка, а за ней и Стазис, и однажды Том Риддл вновь откроет глаза — хлопнет своими невозможно длинными ресницами. Выйдет наружу, прикрыв глаза узкой ладонью. Окинет жадным взглядом равнину, прислушается к пению жаворонков — далеких потомков тех птиц, что пели сегодня его тюремщикам, — и опять, спустя века, ощутит на коже лучи солнца. И зашагает в сторону города… какими будут города того невообразимого будущего? Сама Нарцисса никогда их не увидит. Никто из них, сидевших за этим низким столом на кушетках и пивших сладкое вино под растущей луной, никогда, никогда их не увидит… потому что к тому моменту все они будут давным-давно мертвы.

Нарцисса села прямее, окинула беглым взглядом соседей по столу. Поликсена глядела на открытый огонь, по-кошачьи прищурив глаза, и прятала в уголках губ умиротворенную улыбку — так прячут сокровища в тайниках. Северус думал о своем, покачивая в руке чашу с вином, и Нарси присмотрелась к нему поближе. С виду все оставалось как всегда: приятель был собран и ироничен, но появилось в нем что-то неуловимо новое, хищное.

Новое, да… или хорошо забытое старое? Таким он был в годы войны, вдруг подумалось Нарциссе — тогда Северус горел изнутри темным огнем, неизбежно притягивал взгляд… Куда подевалось то пламя после их поражения? Нарси не знала — за собственными горестями перемена в Снейпе прошла мимо нее незамеченной, а когда Нарцисса все-таки огляделась вокруг, изменились и потускнели все без исключения, а не только друг семьи…

Она перевела взгляд дальше. Сири хохотал во все горло над собственной шуткой, и Люций упрямо топил печаль в вине, но оставался возмутительно трезвым. Всколыхнулся свет в лампе-треножнике — в открытом пламени все-таки сгорел мотылек, — и на мгновение Нарциссе показалось: все они — и так уже мертвецы. Улыбка Сириуса обернулась белозубым оскалом; красивые, чуткие пальцы Снейпа блеснули оголившимися костяшками…

И, словно в противовес этой горькой правде — потому что время течет лишь в одном направлении, будь ты хоть сто раз маг и хоть тысячу раз Блэк, — Нарси страшно захотелось жить, здесь и сейчас. Она вскочила под удивленными взглядами приятелей, осушила чашу в три глотка и наклонилась к мужу, потянула его за руки с кушетки.

— Потанцуй со мной, — почти взмолилась она, и Люций — слава Мерлину за то, что он подарил Нарси именно этого человека! — уловил что-то в лихорадочном голосе жены, отставил чашу и позволил вывести себя на середину атриума, под звезды. Кто-то наколдовал музыку, и Нарси растворилась в этой неуловимой ночи: в запахе матиол из сада и фазана под вишневым соусом на столе, в тепле чужих объятий и уютном пламени ламп, в их бликах на мозаичных стенах. Ей захотелось плакать от того, что все это закончится, конечно, закончится; что пламя погаснет, и остынет фазан, и руки, держащие ее за талию, тоже однажды исчезнут, и уже навсегда… но вместо этого она рассмеялась — фамильным блэковским смехом.

Кто-то тяжело прошагал мимо — Сириус, курить за колоннами? — и Нарцисса краем глаза заметила, что Снейп и Паркинсон как-то незаметно придвинулись друг к другу, словно притянулись магнитом. Тени от пламени плясали на темноволосых, заговорщицки склоненных головах, то пряча, то подсвечивая загадочные улыбки, придавая сцене странный чувственный жар и одновременно уют — почти невыносимую и совершенно неуместную интимность. Казалось, они одни — более того, у себя дома, в собственном маленьком мире; и каждый взгляд притягивал другой, а в каждом движении читалось смутное обещание.

Кометой мелькнула мысль на грани озарения — что-то важное, родом из прошлого, — но Нарси не стала ее ловить. Она запрокинула голову и подставила лицо ночному небу, наслаждаясь тем, как ей хорошо — так, как еще долго не будет мальчику, замурованному в безымянном холме.

Время неумолимо текло вперед, как ему и положено, — но этой ночью оно принадлежало Нарциссе Малфой.

________

Мозаика: https://ibb.co/MD1XL9jJ

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️

Отдельное огромное спасибо:

— как всегда моей молодой команде;

— моим альфа-ридерам Астре и miiiiiss.

1) фр. мой юный друг

Вернуться к тексту

2) лат. Так проходит [мирская слава]

Вернуться к тексту