Час волка (гет)

Саундтрек к части Поликсены: https://www.youtube.com/watch?v=bD7Pcdohy70

_____________

Лето оказалось пасмурным, но конец июля преподнес королевский подарок: день выдался великолепный, не придраться. Самое то для праздника — сегодня, по уже сложившейся традиции, отмечали разом два дня рождения, — но стоявшему на крыльце Паркинсон-мэнора Гарри было не до наслаждения радостями жизни.

У нас ведь так много общего — намного больше, чем у Панси с ним, с тоской подумал Гарри — снова, в который раз. Неужели этого не хватило? Двое лучших друзей, двое тайных слизеринцев, двое ровесников, двое змееустов — Гарри и Панси, Панси и Гарри… Он крутил это в уме, как любимую, заезженную до дыр пластинку, но так ничего и не придумал. Мозаика не складывалась. Недоставало последнего, самого важного кусочка… Или, напротив, один кусочек оказался лишним — проклятый Регулус Блэк, воскресший ужасно не вовремя.

Гарри сунул руки в карманы, качнулся на пятках. Втянул воздух до боли в легких и сладко зажмурился. Пахло цветами, сочной травой и особым плотным жаром от нагретой на солнце, влажной земли. День был прекрасным, и вечер обещал быть еще лучше. Идеальный вечер, чтобы… что? Что он может сделать и что сказать, чтобы кардинально изменить ситуацию?

Да и хочет ли он что-то менять? Если Панси нужен Реджи Блэк — без пяти минут глава семьи, искушенный и ответственный… если ей и вправду нужен именно он, то не лучше ли сделать подруге подарок? Уступить, позволить совершить ошибку — потому что Гарри был уверен, что ни с кем другим Панси не будет так же счастлива, как с ним самим… и поражался тому, насколько прочной была эта вера.

Осталось только заразить этой неубиваемой верой саму Панси, ее отца и Поликсену, горько подумал Гарри. И удачливого соперника тоже, на всякий случай.

Он подставил лицо лучам заходящего солнца, вспоминая, как заметил это в первый раз. Что именно заставило его насторожиться — тот странный взгляд Панси при знакомстве с младшим Блэком, словно она столкнулась лицом к лицу с призраком? Или то, как подруга побледнела, а ее губы сложились в слабую улыбку? Или то, какими долгими оказались эти летние каникулы, и как всякий раз, когда их заносило на Гриммо, Панси будто невзначай находила Регулуса взглядом и всматривалась в его лицо с болезненной жадностью — словно что-то в нем искала, словно удивлялась чему-то в самой себе?..

Драко ведь обещал, скрипнул зубами Гарри, провожая взглядом стайку стрижей. Он ведь предупреждал: весна догоняет всех, — и Гарри, безоговорочно доверявший малфоевскому чутью, ждал этого момента с замиранием сердца…

И вот, пожалуйста. Дождался.

Он постоял еще немного, слепо глядя на паркинсоновский сад, а затем спустился по ступеням и сел прямо на них, уперев локти в колени и обхватив подбородок ладонями. Тебе просто кажется, твердо сказал Гарри сам себе и с силой ковырнул гравий носком туфли. Может, это обычный человеческий интерес — Реджи Блэк весь из себя загадочный и взрослый, отчего бы на него не засмотреться? Так и до паранойи недалеко: всюду мерещатся соперники! Может, Тому тоже что-то чудилось — и где Том нынче, куда его это завело?

С дерева вспорхнула толстая горлица, отчаянно забила по воздуху крыльями. При взгляде на нее Гарри вспомнилась другая часть лета — та, которая поддерживала в нем огонек надежды, и он поймал себя на том, что улыбается уголками губ.

В его памяти проносились хмурые дни в мэнорах Паркинсонов и Малфоев, занятые уроками, задушевными разговорами и прогулками по саду — когда Панси была рядом, Гарри не замечал, что собиралось на дождь, для него всегда стоял яркий полдень.

И бесконечно долгие, жаркие дни на вилле, перетекавшие в душистые сумерки и звездные ночи: завтраки в саду и ужины у бассейна, карты, игры — и долгие взгляды, мимолетные улыбки, случайные касания… То, как порой смотрела на него подруга, когда полагала, что Гарри не видит — с задумчивым прищуром и странным блеском в глазах. И то, как привычный дружеский комфорт вдруг сменялся неловкостью, почти жаром — словно воздух вокруг них нагревался и становился вязким, как липовый мед, а в груди у Гарри молотом стучало сердце.

В такие моменты на него находило великодушие, и ему казалось: он зря клевещет на Реджи Блэка. Но все возвращалось на круги своя слишком быстро, и его вновь начинали терзать подозрения. Чтобы сделать первый шаг, Гарри достаточно было самой малости: взгляда, задержавшегося настолько, чтобы он не сумел объяснить его иначе; улыбки со значением; румянца — но чтобы точно не от веселья…

Но рано или поздно дни на вилле или в одном из мэноров сменялись визитом на Гриммо, и Панси снова всматривалась в лицо Реджи Блэка, словно в волшебное зеркало, а Гарри лез на стену от обиды и ревности.

И тем обиднее было, что они с Регулусом действительно оказались похожи. Что такого Панси рассмотрела в нем, чего не сумела увидеть в Гарри? Что такого нашлось в этом чертовом Блэке, чего не сыскалось в ее лучшем друге?!

Он резко выдохнул через нос и открыл глаза. Прислушался к пению птиц, к симфонии сверчков в саду. Где-то в глубинах дома переодевалась к празднику Панси, и Поликсена с Нарциссой Малфой заканчивали последние приготовления. Вечером будет бал, как и в прошлый раз, но на этом сходство заканчивается: в тринадцать лет принято устраивать все, как у взрослых. Танцы, фанты и фуршет — все атрибуты солидного праздника. И никаких масок, как в прошлый раз…

Ну и правильно. Гарри до смерти надоели маски.

Сегодня — или никогда, решительно подумал он и сжал кулаки. Он не сможет взять — и отступить, даже не попробовав. Удача любит смелых, подбодрил себя Гарри, но получалось неважно — лето оказалось богатым на перемены, и даже его несгибаемая сила воли давала слабину.

Новости были как хорошими, так и плохими, а большинство из них не удавалось засунуть ни в одну из категорий. Взять, к примеру, то, что у него больше не было семьи — ну или того, что Гарри начинал считать таковым. Отныне Поликсена и Сириус жили раздельно, и было совершенно очевидно, что скоро леди Блэк снова станет мисс Паркинсон.

А то и миссис Снейп — потому что отныне на вилле хозяйничал не кто иной, как декан. И именно что хозяйничал, а не по-дружески гостил; Гарри понял это сразу и с лету — по тому, как привычно тот готовил кофе на маленькой кухне, и по тому, как ориентировался в доме с закрытыми глазами. Ну и, разумеется, по тому, что вещи декана плавно перекочевали в большую спальню — ту самую спальню, которую он отныне делил с хозяйкой дома…

Гарри до крови прикусил губу. Он не знал, что делать, что думать и чувствовать. По-хорошему он не желал делить Поликсену ни с кем, кроме Панси — разве что с ее законным мужем Сириусом, да и то со скрипом… но Гарри не мог отрицать того, насколько счастливой выглядела его названная мать. Он заметил эту перемену в первый же день, когда увидел Поликсену и декана вдвоем, — и горькие, злые слова, полные разочарования и недоумения, застряли у него в горле.

«Ты счастлива с ним?» — спросил Гарри как-то раз, подразумевая Сириуса, и тогда Поликсена предпочла не отвечать. Теперь же он знал наверняка: тогда это было «нет», зато сейчас это было «да, сотню и тысячу раз да», и Гарри начинал смиряться с новым положением вещей.

Все было решено — без него, впрочем, он и не ждал, что в этом вопросе его мнение будет иметь вес. Они уже разобрались между собой, эти трое, как и положено взрослым, и им оставалось только уладить формальности — насколько Гарри понял, все ждали, пока Регулус восстановит свои права и сможет расторгнуть брак без шума и пыли.

Казалось бы, все уладилось — и только Гарри рвался махать кулаками после драки.

Он правда хотел, чтобы Поликсена была счастлива, и не таил злобу на декана — тот нравился ему как личность, Гарри очень его уважал… и все равно внутри ворочалась обида — порождение сиротства и долгого одиночества.

Его снова бросили — или все же нет?

«Посмотри на это иначе, — предложила мудрая Панси, когда он лежал головой у подруги на коленях и с жаром негодовал на несправедливость мира. Недавний именинник Малфой пропадал по делам семьи, а они устроились в саду виллы, прямо на земле, и Панси плела венок из одуванчиков, а потом нахлобучила его Гарри на голову. — У тебя был один набор приемных родителей, а теперь их стало два. Я считаю, надо радоваться».

И Гарри усиленно радовался, потому что мнению Панси он тоже доверял — не меньше, а то и больше, чем мнению Драко. В самом деле, чему тут не радоваться? Поликсена счастлива, декан счастлив, и даже Сириус, как ни странно, не в запое. Теперь у него есть целых трое взрослых, которым он небезразличен — а если Блэк женится снова, их будет даже четверо… Уроки всего на свете, два разных мужских взгляда на жизнь (то, чего Гарри позарез не хватало) и сразу несколько домов, в которых ему искренне рады — чего еще можно желать?

Когда ему удавалось взглянуть на вещи под этим углом, все казалось не таким уж плохим, и тот факт, что он с друзьями кочевал из Малфой-мэнора на виллу, с виллы — в Паркинсон-мэнор, а затем на Гриммо, и так по кругу, казался забавным приключением, а не признаком его ненужности.

«Вы как дети полка», — Поликсена качала головой с сожалением и печалью, а Гарри как можно небрежнее пожимал плечами и выше поднимал подбородок. Он не хотел, чтобы она расстраивалась — и уж точно не собирался встать между названной матерью и ее личным счастьем! От мысли о том, что Поликсена могла бы пожертвовать собственным будущим ради его сытого спокойствия, Гарри не на шутку тошнило. Что чувствовал бы он сам, если бы Поликсена потребовала выбрать между нею и Панси?..

Так нельзя, угрюмо думал Гарри, когда внутри нет-нет да поднималась волна злости по отношению к декану. Ревность ревностью и обида обидой, это нормальные человеческие слабости, но чувствовать и действовать — вещи разного порядка. За это лето Гарри начал понимать, что одно не исключает другое: можно уважать человека, даже любить его — и в то же время ревновать его или к нему, завидовать чужому характеру или страстно его ненавидеть… И одновременно желать стать таким же, как он. Две стороны одной монеты… это было тяжело удержать в голове, но с каждым разом у Гарри выходило все лучше и лучше.

Он начинал думать, что из всех перемен этого лета именно скорый развод Поликсены и Сириуса помог ему повзрослеть больше всего. Не гибель Петтигрю, о которой трубили в газетах, не тихая кончина Альбуса Дамблдора и даже не исчезновение Лорда с лица земли… Больше всего Гарри дала не смерть, а жизнь, и он был этому рад. Прошлое слишком долго бросало тень на его будущее, цеплялось за ноги выползшими из могильной земли корнями. Нынче Гарри казалось, что он наконец-то начинает жить по-настоящему: не как заклятый враг Лорда, не как отголосок Тома, герой волшебного мира или сын-сирота Поттеров, а как просто Гарри, сам по себе… и что сегодня — первый день его новой, свободной и взрослой жизни.

Он шире расправил плечи, встал и решительно зашагал обратно в дом.

* * *

Панси сходила с ума.

Ей казалось, за два несчастных месяца каникул она повзрослела одним безумным рывком: отчасти благодаря тому, что стала старшей сестрой, со всей сопряженной с этим ответственностью, а отчасти — потому, что ее голову заполнили новые, опасные мысли. Порой Панси горько усмехалась, вспоминая свои прежние переживания: из отстающей в гонке взросления она нежданно-негаданно вырвалась в лидеры забега.

Потому что Панси совершенно точно теряла последнее соображение. Все лето напролет с ней творились странные вещи — вещи, которые еще несколько недель назад она не могла себе и представить.

Потому что это странно — когда встречаешь незнакомого человека и замираешь на полушаге, потому что кажется: незаметно пролетели годы и близкие повзрослели, а ты осталась прежней. И еще страннее потом, когда понимаешь: иллюзия не желает исчезать, потому что это — подлинное сходство. Панси никак не могла взять в толк, в чем оно выражалось: в резкой линии челюсти или в упрямом подбородке? Или, может, в профиле? В разрезе глаз?

Как бы то ни было, но порой, стоило Реджи Блэку по-особому повернуть голову, становилось хоть криком кричи: в такие моменты Панси готова была поклясться, что видит перед собой Гарри — взрослого и широкоплечего, незнакомого и одновременно родного. Такого, каким ее лучший друг станет всего через несколько лет.

Невозможно, несправедливо притягательного.

Было так стыдно перед Блэком — в последнее время тот принялся ловить ее взгляд и вопросительно поднимать брови: «Что тебе нужно? Чем тебе помочь, странная девочка?». Панси готова была упасть перед ним на колени, лишь бы Регулус действительно помог — лишь бы как-то вымарал это проклятое сходство, отравлявшее ее дни и смущавшее ночи. Вот только как рассказать человеку, что происходит? Как объяснить, что не можешь отвести от него взгляд, но видишь при этом не его самого, а отражение кого-то другого?

И перед лучшим другом Панси тоже было стыдно — Гарри не ловил ее взгляд и брови не поднимал, но она кожей чувствовала его недоумение и обиду. Как объяснить ему, что привыкаешь видеть в друге — друга, что больше не замечаешь черт его лица? А потом внезапно видишь его со стороны, отраженного в другом человеке — и поражаешься тому, что вообще можешь сидеть с ним вот так запросто, бок о бок? Что можешь класть его голову себе на колени, касаться черных волос и обнимать его на прощание — разумеется, чисто по-дружески?

Потому что, внешне оставаясь невозмутимой, внутри Панси сгорала. И таяла тоже. Порой это даже случалось одновременно.

Да, она определенно сошла с ума — только сумасшедшие влюбляются в лучших друзей. Только они могут взять — и поставить на карту все то хорошее и важное, что уже есть, ради чего-то зыбкого и хрупкого… Но видимо, у Паркинсонов это было семейное. У многих семей был свой роковой порок, один на всех: Блэки впадали в боевое безумие, Гонты приносили себя в жертву алчности… а вот Паркинсоны повадились влюбляться в своих лучших друзей — или, на крайний случай, в лучших друзей других Паркинсонов. Причем непременно до потери памяти, до дрожи в пальцах. Такое вот фамильное проклятие.

Сперва Панси пыталась с этим бороться. Она уговаривала саму себя, придумывая объяснения одно другого нелепее и жальче. Сперва она твердила себе, что это — последствие победы над Лордом; неизбежный подъем после спада, желание жить и радоваться жизни. Затем что это — результат разрыва помолвки с Драко, окрыление вновь полученной волей. Наконец, что это — просто потому, что вокруг царит лето, что ей кружат голову беззаботность и избыток свободного времени…

Это называлось не то влюбленностью, не то любовью — Панси так и не разобралась. Чтобы разобраться, требовался трезвый ум, а все ее трезвомыслие выдуло горячим южным ветром где-то на вилле — не то возле бассейна, в котором Гарри повадился плавать, не то в саду, где он нахально укладывался прямо ей на колени…

Панси так старалась отвлечься! Заинтересоваться кем-то еще, кем угодно!.. А затем нарочно искала компании Гарри, чтобы доказать себе: все это глупости, она просто соскучилась по другу — словно не видела его каждый день в Хоге, словно не кочевала вместе с ним по домам родни и друзей!

Просто, просто… все это было ни драккла не просто! Но, как бы Панси ни негодовала, исправить это было нельзя.

А чего ты хотела? — порой спрашивала себя она, сидя у распахнутого в ночь окна, когда вилла засыпала и только цикады составляли ей компанию. Чего ты ждала от жизни, странная девочка, если все было ясно изначально? Нужно было смотреть на вещи трезво, широко открытыми глазами — но ты старательно жмурилась, словно так сумеешь спрятаться от судьбы. Разве могло получиться иначе — с твоей-то наследственностью?

Посмотри хотя бы на своего отца, увещевала себя Панси, выскальзывая в ночной сад и ведя рукой по высокой траве. Та щекотала ладонь, роса холодила босые ступни, и звезды глядели вниз недоверчиво и насмешливо, словно поражались ее тугодумию. Посмотри на Поликсену, строго продолжала Панси. В начале каникул тетя поделилась своей историей коротко, без подробностей, но все было понятно и так: при виде декана в глазах Поликсены мелькало горькое удивление — словно она не могла поверить в то, что все наконец сложилось… Что все стало так, как всегда должно было быть.

Панси умела учиться на чужих ошибках и не желала потерять время впустую — его и так было слишком мало…

И все равно она молчала. Пожалуй, она решилась бы объясниться с Гарри первой, если бы получила подтверждение, что это безумие разделено на двоих — но друг в кои-то веки вел себя как джентльмен. Теперь она лучше понимала намеки и Лаванды, и Драко, но с тех пор прошли месяцы! Что если Гарри перегорел? Что если она признается — и увидит на его лице смущение и сожаление? Ей позарез нужно было почувствовать почву под ногами, прежде чем решиться на прыжок веры…

Потому что в случае Панси любовь была заклеймена страхом.

Это жуткое чувство искалечило ее папу. Оно годами терзало Поликсену. Что любовь сотворит с ней? Она уже изменила Панси: лишила сна и благоразумия, заставила думать о том, что прежде никогда не занимало ее мысли. Словно фокусник, любовь отдернула внутри нее бархатную занавеску и предъявила миру другую, прежде неведомую Панси Паркинсон. И было страшно от слов, которые приходили на ум для описания этой новой себя — это были слишком опасные слова.

К примеру, страсть. Темперамент. Ревность и тяга. Панси знала: это были слишком сильные чувства и слишком громкие слова для девочки на пороге тринадцатилетия. И тем не менее они существовали вопреки всем правилам и разрывали ее на части, словно лава, пробившаяся из-под земной коры. Было тяжело, но постепенно Панси свыклась с этой частью себя, приручила ее, как норовистого коня.

Что поделать, она и такая тоже, как бы ей ни хотелось быть другой, снова спрятаться за щитом хладнокровия и рациональности — любить рассудочно и отстраненно. Безопасно. Папа был прав: оказывается, все любят по-разному. Кто-то порхает от одного парня к другому, как мотылек с цветка на цветок, у кого-то в животе роятся бабочки…

Ну а для Панси мир словно обретал глубину и резкость, наполнялся красками — темными, яркими и глубокими. Она острее чувствовала запах одуванчиков, из которых плела венки для своего проклятого друга, солнце ослепляло ее своим великолепием, и Панси тонула в многообразии запахов и текстур.

Рядом с Гарри она не чувствовала себя счастливее, как было у папы рядом с мамой. Панси не становилось проще; ей не было легче дышать — совсем напротив, в груди что-то сжималось, и хотелось плакать и смеяться одновременно.

Зато рядом с Гарри она чувствовала себя завершенной. И не потому, что он завершал ее, а потому что с некоторых пор рядом с ним Панси ощущала себя в полной безопасности — и парадоксальным образом это придавало ей смелости и сил. Она чувствовала, что крепко стоит ногами на земле — и потому может вволю рисковать… и если что-то пойдет не так, ее подхватят, ей ни за что не дадут упасть и разбиться…

Панси коротко и резко вздохнула, возвращаясь в настоящее. Оглянулась по сторонам: был разгар праздника — между прочим, их совместного праздника! Возле столика с пуншем она стояла одна — почти все или танцевали, или разговаривали; в противоположном углу зала, у выхода на балкон, разношерстная компания играла в фанты, и оттуда доносились взрывы смеха.

Сегодня — или никогда, решительно подумала она. Это не исчезнет и не ослабнет, так чего тянуть? Панси с удовольствием придумала бы план действий и даже отрепетировала бы разговор в лицах, но она начинала понимать: ко всему на свете не подготовишься. Иногда приходится рисковать — и оно того стоило.

Лишь бы только ее поймали.

Она привстала на цыпочки и обвела взглядом зал, ища знакомую черноволосую макушку — но, как назло, Гарри словно сквозь землю провалился. Панси заметила в толпе подростков Лонгботтома: тот высоко нес голову, и новый костюм, неуловимо похожий на мундир, очень его красил. Невилл поймал ее взгляд, улыбнулся и кивнул, и Панси ответила тем же. Он хорошо держался, несмотря на семейную трагедию: стоило Лонгботтому вернуться домой на каникулы, как погиб его дальний родственник — не то кузен, не то дядюшка. Вроде бы упал с балкона, и Панси пожалела беднягу — ужасно нелепая смерть!..

Она перевела взгляд дальше и не удержалась от улыбки: среди прочих пар выделялась одна, загадочным образом всегда оказываясь в самом центре зала, — как и всегда, когда дело касалось Драко. Они отлично смотрелись вместе, он и Лаванда, — оба звонкие, светловолосые и ясноглазые. Панси остро вспомнилось, как за первоначальным удивлением (ле Гла представлялись ей чем-то сказочным, сродни хозяевам холмов) на нее накатило оглушительное облегчение.

Помолвка отменена. Ошибки не случится.

Потому что их брак был бы серьезной ошибкой. Панси по-настоящему любила Драко как друга — искренне и крепко; более того, она подозревала, что с годами взаимная привязанность не ослабнет — несмотря на тяготы взрослой жизни, их троих всегда будет тянуть друг к другу. Малфой ей очень нравился: с ним Панси было весело и понятно, он озарял собой любую комнату и оживлял любой разговор. Долгое время Панси казалось, что всего этого хватит с лихвой — но теперь она точно знала, как способна любить на самом деле, далеко не по-дружески…

И все же, куда подевался Гарри?

А вдруг он с кем-то, шепнула искусительница-ревность, и Панси нахмурилась. Вдруг пока ты стоишь здесь и ждешь чуда, как распоследняя дева в беде, твой темный рыцарь спасает совсем другую принцессу?

Панси отвернулась от толпы, собравшейся в их с Поттером честь, и налила себе пунша. Пальцы чуть дрожали, и она поставила чашу на стол, чтобы не пролить. Выпила, не чувствуя вкуса, и поправила подол юбки. Жесткая темно-синяя ткань напоминала ночное небо — то самое, над виллой, — и внезапно Панси страшно потянуло на улицу, в сад. Она проводила взглядом Драко — тот прервал танец и теперь ловко лавировал между гостей, крепко держа за руку Лаванду, — и выше подняла подбородок. Ничего страшного. Вечер только начался, и она еще все успеет.

Наверное.

* * *

— Так вот ты где! А я тебя обыскалась.

В голосе Панси звучала улыбка, и Гарри растянул губы в ответ, хотя улыбаться не тянуло. Вместо этого тянуло ставить вопрос ребром, падать на одно колено и делать другие странные вещи, на которые у него пока не хватало духу. Эта проклятая неопределенность, разница между желаемым и действительным, выматывала Гарри, и к концу вечера он страшно устал. Ретировался в сад — там было темно и пусто, совсем как у него на душе, и все было сносно, пока его не нашла Панси…

Он собрался ответить, сам не зная, что скажет, но осекся — справа зашевелились кусты жасмина, словно в них ворочался медведь. Гарри отступил на шаг, заслоняя собой Панси, и хмыкнул: из кустов, недовольно шипя, выбрался Драко. Обернулся, придерживая ветки для следовавшей за ним Лаванды — довольной и алеющей щеками, почти светящейся в сумерках.

— Ну надо же! И здесь малины нет, — заметив их, объявил Малфой и кинул быстрый взгляд на друзей.

— Действительно нет, — томно согласилась Венди. Затем фыркнула в кулак и прислонилась к плечу Драко, будто ноги отказывались ее держать.

Гарри присмотрелся к этой парочке получше и покачал головой. Все понятно: несмотря на невозмутимое выражение лица, уши у Малфоя полыхали даже сквозь волосы, а глаза Браун сверкали, как у сытой кошки.

Целовались, с тоской подумал Гарри и потер лоб. Он был рад за друга и давно уже ждал чего-то такого, но все равно оказался постыдно не готов. Теперь они станут дружить вчетвером: помолвленная пара вместе, а они с Панси — порознь…

Драко перевел на него взгляд, лихорадочный и счастливый, а еще — почти умоляющий, насколько это вообще возможно для Малфоя. Гарри едва заметно пожал плечами: его не тянуло ни смеяться, ни разоблачать обман. Совсем наоборот — внутри смутно царапалась зависть. Он был бы совсем не против поискать в кустах что угодно, хоть ягоды, хоть крестражи… лишь бы в нужной компании… и лишь бы потом Панси сияла не хуже Лаванды и льнула к его руке, как к единственной в мире опоре…

— И зачем вам малина? — спросила подруга из-за его плеча, и Гарри оглянулся на нее. Панси кусала губу, в ее глазах прыгали чертенята, и он поспешил отвести взгляд.

— Вкусная потому что, — совсем по-взрослому усмехнулся Драко — и, подлец, тут же перевел стрелки. — И вам тоже советую поискать. Причем поскорее и именно этим составом.

— Спасибо за ценные указания, — процедил Гарри, подталкивая его в сторону тропинки, но приятель уперся ногами в землю не хуже мула.

— Очень ценные, — со смешком уточнил он, сопротивляясь со всей дурной малфоевской силы. — Прислушались бы к опытному гербологу! Между прочим, почти уже эксперту!

— Иди уже, эксперт! — прикрикнул Гарри, и Драко закатил глаза и перестал упираться.

— Малины здесь нет, но мы непременно ее найдем, — поглядывая на Лаванду, сказал он, и в его голосе прозвучала едва заметная вопросительная нотка. Браун тут же просияла и с готовностью закивала.

— Непременно! Прямо сейчас и поищем! — горячо заверила она. Драко поднял подбородок повыше, галантно подставил ей руку, и Лаванда немедленно на ней повисла. Кивнула им на прощание, и они с Малфоем чинно удалились в сад — продолжать свою гербологическую экспедицию. Гарри проводил их прищуренным взглядом: приятели так тесно прижимались боками, что напоминали двух белых кошек с переплетенными хвостами. Он наморщил нос и с подозрением покосился на Панси.

Малина, ну надо же!..

— Все-таки у Малфоя странная тяга к природе, — весело заметила подруга, подходя к кусту и касаясь жасминового цветка кончиками пальцев. — Очень на любителя — но Лаванде вроде бы нравится. Это хорошо, когда люди так подходят друг другу.

— Просто изумительно, — сквозь зубы согласился Гарри, отводя взгляд и набираясь духу, как перед прыжком в пропасть. — Послушай… я…

— Что? — почти одновременно спросила Панси, и он удивился и приободрился — настолько живой интерес прозвучал в ее голосе.

— Помнишь зеркало Еиналеж — давно, на первом курсе? Драко еще разбил его, — подумав, спросил Гарри, и Панси кивнула. — Я тогда промолчал, потому что увидел в зеркале что-то очень странное. Поликсену.

Подруга заинтересованно встрепенулась, повернулась к нему через плечо, и у Гарри привычно перехватило дыхание. Наверное, в мире существовали девочки красивее, но он понимал это только умом — потому что и глаза, и сердце наперебой твердили ему, что никого прекраснее Панси Паркинсон на свете быть не может. И странно было видеть, как Драко не отрывает взгляда от Лаванды, а Рон — от Луны. Гарри все время тянуло ревниво заметить: они дураки и ничего не смыслят в настоящей красоте!..

Ему нравилось в ней все по отдельности: слегка курносый и изящный нос; глаза чуть к вискам под стрелками длинных ресниц; привычка смотреть искоса, думая о своем, и в упор, предостерегая; шелковистые каштановые волосы; ухо — и левое, и правое; и еще тысяча других вещей… и все вместе ему нравилось тоже, и даже больше. Все, что составляло Панси, все, что делало ее такой, какой она была: серьезной и вдумчивой, и смешной, и уютной, и волевой, и упорной. Любой, в общем-то, потому что Гарри до дрожи нравилась она всякая. Злая и настороженная, а еще сонная, встрепанная, как котенок; и хмурая, и умиротворенная, и улыбающаяся: открыто и весело — или самым краешком губ…

— То есть, это тогда я решил, что в зеркале была Поликсена, — продолжил Гарри огромным усилием воли, потому что мысль о губах была лишней. Или не лишней, совсем даже не лишней, но сначала им обязательно нужно было поговорить, а у Гарри в голове не осталось ни слов, ни мыслей. Ему хотелось одновременно всего и в то же время непонятно чего, но это совершенно точно было как-то связано с губами Панси. Губы целуют, машинально подумал он, и вслед за этой мыслью пришли торжество, ужас и сладкое, тянущее предвкушение.

Он собрал себя в кулак и продолжил, старательно глядя куда угодно, кроме как на нее.

— Поликсена из зеркала смотрела на меня с такой лукавой улыбкой… Как будто ей было не все равно, как будто я был ей… ну, дорог. А потом мне стало жутко стыдно. Еиналеж, понимаешь? Зеркало показывало желания. Поликсена — взрослая, причем твоя тетя, а теперь мне как мама… но тогда, в самом начале, я был в нее немного влюблен — глупо и по-детски, ничего такого. Понимаешь, я хотел вырасти такой же, как она — сильной и бесстрашной…

Он искательно заглянул Панси в глаза, и что-то внутри до боли сжалось.

Если бы случилась непостижимая катастрофа и он напрочь ее забыл: и имя, и лицо, хотя это казалось жестоким и совершенно невозможным, — Гарри обязательно сохранил бы в памяти глаза подруги. Оливковые, с золотыми лучиками и темно-серым ободком, они походили на летний луг, пронизанный солнечным светом. Гарри усмехнулся сам себе: вообще-то он не был романтиком, но Панси Паркинсон творила с его сознанием очень странные вещи. И тем страннее было то, что ему это ужасно нравилось…

— А потом я понял, что видел в зеркале совсем не Поликсену, — скомкано закончил он и с трудом сглотнул — в горле внезапно пересохло. Захотелось зажмуриться — и в то же время не отводить глаз и продолжать смотреть и смотреть на нее, такую невозможно красивую в этот волшебный вечер.

Такую похожую на ту, из зеркала.

— А кого?

Неужели она так и не поняла? Панси глядела очень внимательно и напряженно, склонив голову к плечу, и Гарри по-доброму усмехнулся: если ей надо это услышать, он скажет вслух — ему не сложно. Гарри сделает это — и вообще все, что Панси попросит, вообще все, что угодно. А если не выйдет исполнить ее желания сейчас, он обязательно их запомнит и осуществит позже, когда вырастет. Абсолютно все до единого. Без исключений.

— Я увидел тебя, — сказал Гарри и почти не удивился нежности в собственном голосе. — С каждым годом ты все больше походишь на Поликсену, но у тебя немного другой разрез глаз, и форма лица тоже отличается. Так красиво… знаешь, даже лучше, чем у нее, ты вообще самая красивая… И теперь как две капли воды похожа на ту, из зеркала, только младше — но это пока.

Панси молчала, сведя вместе темные брови, а Гарри с тоской думал, что он станет делать, если она возьмет — и переведет все в шутку. Если сошлется на их дружбу — как тогда, на празднике святого Валентина. Или скажет, что еще слишком рано или уже слишком поздно, или что ей нужен кто-то совершенно другой, кто-то, похожий на Драко, пускай и не он сам… «Персефона Малфой» и вправду звучало лучше, чем «Панси Поттер», а наследников старых семей в Британии не так уж и мало… Взять, к примеру, проклятого Регулуса Блэка…

Что, ну вот что Гарри станет делать тогда?

Панси моргнула раз, затем другой, будто пробуждаясь от долгого сна, а потом улыбнулась улыбкой, которую Гарри за ней прежде не замечал, — а он знал их все наперечет. Это была та самая улыбка, которую он видел когда-то в зеркале, одновременно ласковая, лукавая и мудрая.

Она подалась к Гарри, замершему с руками по швам, как оловянный солдатик, и неожиданно поцеловала его в щеку. А потом шепнула на ухо:

— Ну куда же я от тебя денусь?

— Конечно же, никуда, — машинально ответил Гарри, обнимая ее и притягивая к себе, как ему всегда втайне хотелось, — и вдруг осознал, что они говорят на парселтанге. Этот язык всегда казался ему мостиком между ними, их собственным секретным наречием, укромным миром на двоих, куда не было хода больше никому, даже Драко, который мог просочиться куда угодно. И то, что Панси выбрала именно парселтанг, вызвало у Гарри кипучее упоение, почти восторг. — Знаешь, по-моему, я тебя люблю. И не только как подругу. И не смейся, слышишь?

— Ладно, не буду, — покладисто согласилась Панси, но все равно фыркнула ему в плечо, и Гарри обнял ее еще крепче, чтобы она уж точно никуда не подевалась. Он не был уверен, что найдет в себе силы отпустить Панси хоть когда-нибудь. — У тебя отлично получилось признаваться, мне очень понравилось.

— Твоя очередь, — подначил Гарри, и она усмехнулась и медленно произнесла:

— Знаешь, почему я не могла отвести глаз от Реджи Блэка? Не притворяйся, я знаю, что ты все заметил… Так вот, я видела в нем тебя. Все, что мне нравилось в Регулусе, — это ваша с ним схожесть, понимаешь? Мне нужно было увидеть тебя со стороны, восхититься твоим отражением, чтобы наконец это принять.

— Что принять? — настороженно уточнил Гарри. Панси улыбнулась и не стала отвечать. Вместо этого она поцеловала его — сама! — и Гарри потерялся в этом душистом летнем вечере, в этом поцелуе и в этой девочке, прекраснее которой не было никого на свете.

…И даже малина не понадобилась.

* * *

— Потанцуем?

Поликсена с готовностью встала в пару и на первых нотах сделала шаг в унисон. Северус вел очень уверенно, его ладонь жгла спину несмотря на ткань платья, и подумалось, что никогда и ни с кем ей не нравилось танцевать так, как с ним: ни с Сандро Эйвери, уж на что был мастак, ни с Сириусом, ни с кем-либо еще. Ничьи прикосновения, даже самые интимные и откровенные, не рождали этого тянущего чувства предвкушения под ложечкой. И на далеком выпускном, когда Север бледнел как мел, стараясь не столкнуться с другими парами, — даже тогда Поликсена больше всего ждала танцев именно с ним.

И подумалось еще, что танцевать с ним в паре было очень правильно и естественно, как дышать; словно так и должно было быть — всегда, — не будь в их жизни проклятий и пророчеств, других людей, долга, иллюзий и самообмана. Не будь потерянных лет и обливиэйта. Не живи они в мире магии и не будь теми, кем они есть.

Краем глаза Поликсена заметила, как мимо провальсировал Сириус, оживленный и увлеченный разговором с партнершей, улыбающийся светло и широко, совсем как раньше, до Азкабана. Приглашенная по просьбе Севера Сивилла смотрела на Блэка искоса, с блеском в глазах, и ее уложенные волнами волосы золотились подобно пескам пустыни. Поликсена проследила за ними взглядом и ощутила прилив облегчения: ей очень хотелось, чтобы у почти-бывшего-мужа все сложилось как нельзя лучше — хоть с Трелони, хоть с кем-либо другим…

Что поделать, Сири изловчился стать для нее своим — иначе Поликсена не умела. Для этого им не требовалось быть вместе — и она была рада тому, что Блэк принял это не только на словах. Они оба были слеплены из одного теста, росли из одного корня и почти никогда и никому не нужны были просто так, сами по себе… и Поликсене хотелось думать, что она сумела дать Сириусу если не любовь, то хотя бы это — уверенность в том, что в нужный момент ему всегда подставят плечо.

— Иногда я думаю, как все пошло бы, будь мы другими. Попроще, — тихо сказал Север ей на ухо — и, разумеется, тут же сбил с мысли.

Разве могло быть иначе? Услышав этот проклятый бархатный голос, Поликсена привычно сжала зубы и напряглась — а потом с недоверчивым восторгом вспомнила: отныне вовсе не обязательно держать лицо. Старая привычка умирала медленно, но с каждым разом — с каждым днем, проведенным вместе, и с каждым разговором начистоту, — она все больше теряла силу.

Это оказалось так просто — жить с ним. Сперва Поликсена удивлялась тому, насколько просто это оказалось, а потом перестала. Все было как раньше, в квартире и на вилле, — просто теперь их разговоры заканчивались в одной постели, а ночи плавно перетекали в утро с совместным завтраком, и гребень Поликсены отныне соседствовал с бритвой Севера в открытую, гордо и беззастенчиво.

Пожалуй, именно это было ключевым — все осталось прежним, но стало на порядок проще, естественнее. Она так привыкла держать себя на коротком поводке, что не замечала, сколько сил уходило на самоконтроль — и теперь, когда можно было говорить вслух все, что приходит в голову, Поликсена поражалась приливу энергии.

Вот и теперь она позволила себе расслабиться и просто получить удовольствие. Наконец-то можно было не скрывать, как этот голос действует на нее на самом деле, и не врать самой себе даже в мыслях. Голова у нее кружилась, ясно? И колени тоже подгибались, и один только Мерлин ведает, сколько сил уходило на то, чтобы не подать виду.

Когда это началось — на шестом курсе, когда она внезапно увидела лучшего друга со стороны, глазами по уши влюбленной Каро? Или до этого, когда мечтала удавить Эванс проклятым гриффиндорским галстуком? Или еще раньше, на третьем, когда она наконец заметила Северуса и вступила с ним в первую словесную дуэль, восхитилась чужими умом и чувством юмора, почувствовала себя нужной и по-настоящему живой?..

— Я думаю, как все было бы, не следуй ты долгу перед семьей, — задумчиво продолжил Север. — Или если бы я признался раньше… И раз за разом я прихожу к выводу, что иначе ничего не вышло бы. Не будь ты такой, какой ты есть, я не увяз бы так накрепко. И не будь обливиэйта, я так и остался бы парнем, готовым утопить Британию в крови. Совершенно беспринципный был тип, между прочим. Просто удивительно, что он запал тебе в душу.

— Не будь я такой, какой я есть, говоришь? — усмехнулась Поликсена и подняла на него глаза.

Какой же он все-таки красивый, обреченно подумала она, снова признавая поражение в войне с самой собой. Да, в нем не было совершенства Люция и породистости Патрокла. Не было солнечного великолепия Рабастана. И яркостью падучей звезды, животным магнетизмом Сириуса Север не обладал тоже — но Поликсене и не надо было. Вместо всего этого было в нем что-то другое, неуловимое и безымянное, но крайне важное. Для нее он всегда был красивым — самым красивым, чего уж там. Умные ей нравились, понятно? И верные. Даже если Поликсена столько лет полагала, что верны совсем не ей…

— Это какой же — такой?

— Напрашиваешься, лиса, — Север укоризненно улыбнулся и покачал головой, и она кивнула: напрашивается, так точно.

Почему нельзя-то? Может, ей интересно, что Северус думал о ней на самом деле, пока Поликсена — хорошая подруга, послушная дочь, чужая невеста, а затем и жена — прятала внутри свой личный сундук Пандоры, а в нем: голос, от которого по коже мурашки, дразнящую улыбку и то, каким неотразимым Север бывал в своем вдохновении. То есть почти всегда. Каждую дракклову минуту своего существования.

— Это называется «репарации», потом посмотришь в словаре, — отмахнулась Поликсена, позволяя провернуть себя вокруг оси и прижать чуть теснее, чем позволяли правила приличия.

Правила, да… Она смертельно устала от правил. От долга, от ответственности… Поликсена никогда толком и не жила для себя, она почти всегда уступала и поддавалась: родителям и брату, а еще первой и единственной подруге, причем Каролине — в самом важном… Благородно выходила из соревнования еще до старта, чтобы случайно не расстроить близких своей победой.

— Если хочешь знать, я честно их заслужила, — продолжила она. — Тебе-то что, тебе хорошо — ты же не помнил меня столько лет. Не помнить легко…

Это прозвучало неожиданно жалобно, и Поликсена попыталась разозлиться на себя за излишнюю откровенность, но у нее ничего не вышло. Кому еще говорить то, что думаешь, как не ему?

Это все проклятые утки, с горькой иронией подумала она. Утки — и старые, засмотренные до дыр фильмы. Чертовски умный, харизматичный и черноглазый Ретт Батлер и две такие разные женщины в его жизни: настоящая леди Мелани, которой он восхищался, и ненастоящая леди Скарлетт, которую он желал и которую любил, — история, когда-то задевшая за живое, остро напомнившая об их школьной дружбе на троих.

История, совершенно неожиданно оказавшаяся правдой.

Еще следовало винить долгие и бесцельные прогулки по парку — между прочим, слякотному и грязному, совершенно неприветливому парку на излете зимы, в котором они были почти одни, потому что других таких дураков в Лондоне не водилось. И ризотто по секретному рецепту Севера, которым Поликсена из года в год изводила домовиков, чтобы хотя бы так вернуться в далекое Рождество в Коукворте. И, разумеется, узкий коридор между спальнями в их квартире — ровно два шага, словно в насмешку…

Поликсена никогда, ни единого дня не играла с той, тайной, жизнью за Барьером и с человеком в ее центре — просто с возвращением Сириуса она решила получить то, что было до смерти нужно, хоть понарошку. Она ведь заслужила щепотку счастья, правда? Поликсене требовалось всего ничего — представить, как все могло сложиться, если бы…

На два коротких дня в неделю притвориться, что именно так все и сложилось.

И все действительно шло как по маслу, и раз за разом она возвращалась из своего тайного убежища отдохнувшей и полной сил, пока однажды не осознала, что побег от реальности зашел слишком далеко, причем неясно когда, и что настоящая жизнь — она именно в квартире на седьмом этаже, а не где-либо еще.

И что пять невыносимо долгих дней она только и делает, что ждет наступления выходных.

Музыка закончилась, и Северус отвел ее к столику с напитками, притаившемуся в углу. Шампанское лилось пенным водопадом, и Поликсена собралась уже взять бокал, но ее снова застали врасплох.

— Ну ладно, — подумав, твердо сказал Север. — Будут тебе репарации. Хорошо, что ты напомнила — я и сам хотел наверстать упущенное.

Поликсена насторожилась и невольно пожалела о собственной дерзости. Ей никак не удавалось поверить в то, что все происходит наяву, и она чувствовала себя до боли уязвимой. Если переведет все в шутку, точно его убью, с угрюмой иронией подумала она, а потом зааважусь на могиле, словно в древнегреческой трагедии.

Впрочем, что в ее жизни было не как у Эсхила?..

Северус подступил ближе, наклонился к самому уху, почти касаясь его губами, и Поликсена устало прикрыла глаза, потому что это был перебор. Грязный прием — так испытывать ее терпение! Можно было бы списать на то, что Север не понимает, как на нее действует, — вот только Поликсена была уверена: понимает. Конечно, понимает — потому что знает ее лучше кого угодно. Прекрасно все понимает — и специально ее дразнит. Это запоздалый ответ на все двусмысленные шуточки Поликсены скопом…

По-хорошему, эта мысль должна была вызвать отторжение и неприятие, но вместо этого только раззадорила. Странная-странная Поликсена и ее странная-странная любовь.

— Ты — отрава, — прошептал Север, и она услышала — несмотря на музыку, смех и разговоры других пар. Комплименты в его стиле, на грани насмешки, — но так сложилось, что Поликсену цепляли именно такие слова и из уст именно этого человека. — Изумрудное зелье, вынимающее душу. Колдовской лес, в котором я заблудился. Мох в ведьмином кругу, змея в высокой траве. Опасная, непредсказуемая и ядовитая — и одновременно сострадательная, щедрая. Жестокая и милосердная. Великодушная и воинственная. Храбрая, отчаянная и ужасно упрямая. Стойкая и прекрасная, ослепительная, как солнце. На тебя больно смотреть, так и знай — это запрещенный прием, удар ниже пояса. Ты играешь не по правилам, я всегда хотел тебе это сказать. Так было просто-напросто нечестно — не оставить мне ни единого шанса тебя не любить.

Надо было что-то сказать, но Поликсена молчала. Впервые в жизни ей было нечем крыть. В голове не осталось ни единой, даже самой завалящей шуточки, ни колкости, ни двусмысленности. Ей было совсем не за чем спрятаться, нечем защититься от такой обезоруживающей откровенности… Она попыталась улыбнуться, как учил крестный, но уголки губ дрогнули, и вместо широкой усмешки вышла гримаса.

Север осторожно взял ее лицо в ладони — Поликсена никогда и никому такого не позволяла, это был слишком личный жест, подпускающий недопустимо близко, — а затем поцеловал ее легко и невесомо, в самый уголок губ. В голове промелькнула мысль, что если их увидят, будет скандал, и что они с Сириусом формально не в разводе, хоть друг друга и отпустили… но потом эта мысль пропала, растворилась во вспышке света, и стало совершенно все равно.

Какая разница? Скандал случится так или иначе: виной тому сперва развод, пускай и тихий, внутрисемейный, а затем и новый брак-мезальянс. Общество уже перемыло косточки всем сопричастным и продолжит перемывать их до самой смерти. И что теперь делать — скрываться на вилле или вовсе уехать из Британии? Поликсена устала стыдиться самой себя, своих желаний и решений. Всю жизнь она поступала правильно, и это чуть не довело ее до могилы — так почему бы не поступить неправильно и не поглядеть, что находится на другой стороне?

Поразительно, но Север снова оказался прав, взяв дело в свои руки, — он уловил в ней перемену, которую Поликсена начинала осознавать только сейчас. Она и вправду была готова платить по счетам — видеть поднятые брови и позабавленные улыбки, слышать за спиной насмешливые шепотки… и, несмотря на это, каждый день выбирать Северуса Снейпа не втайне, а в открытую — потому что оно того стоило.

Потому что рядом с ним Поликсена горела — и поражалась самой себе. Казалось бы, разве это их первый поцелуй? Разве такое невинное прикосновение может вызвать внутри тепло? Но ей и правда становилось все теплее и теплее, а потом горячее, пока она не начала пылать с головы до ног, как саламандра в языках каминного пламени.

Север отстранился, внимательно взглянул на нее и понимающе усмехнулся. Со значением кивнул через плечо: бал продолжался, и никто не тянулся за нюхательными солями при виде такого вопиющего разврата.

— Настало время пожинать плоды, — сказал Северус, пристально глядя Поликсене в глаза. — Ты годами оберегала своих близких, и пришла пора нам позаботиться о тебе. Так что пускай нас увидят. Пускай придут к Люцию, Блэку и твоему брату. Сириус даст сплетникам окорот, Малфой споет мне осанну, и даже Патрокл сумеет кивнуть так, как надо. Так что смело снимай груз мира с плечей. Ты больше не одна. Как минимум, у тебя есть я, чего бы это ни стоило.

Он с усмешкой потянул ее за руку, возвращаясь на танцпол, и продолжил вести как ни в чем ни бывало, а Поликсена продолжила следовать, мысленно благодаря родителей за уроки танцев. Без вколоченных в детстве рефлексов пришлось бы раздумывать над каждым шагом — а думать ей сейчас было нечем.

Она больше не одна… Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но с каждой минутой Поликсена все больше проникалась этим чудесным открытием. Отныне ей есть на кого положиться, и не только она готова без раздумий подставить плечо другим — ей непременно ответят тем же. И первым это сделает — уже начал делать! — именно Север.

Это было как волна облегчения. Поликсена не могла припомнить, когда она в последний раз ощущала такую легкость — определенно до смерти Каро, до падения Лорда и, пожалуй, еще до помолвки с Сириусом. Она не одна, и больше не нужно ломать себя, вымучивать то, что ей упорно не давалось. Стратегия, расчет и дипломатия — то, что отлично выходило у Патрокла и делало их команду по-настоящему эффективной, — все это получалось у Севера ничуть не хуже. Поликсене казалось, что она — меч, который наконец-то оказался по руке достойному. Кому-то, кто направит ее верность и таланты в нужное русло. Кому-то, чьему суждению она может довериться без оглядки и на кого может положиться без капли сомнения.

Северус взглянул на нее так, словно читал мысли, и усмехнулся краешком губ.

Все это ужасно нечестно, с кривой усмешкой покачала головой Поликсена, привычно поражаясь собственной податливости. В присутствии этого коварного типа у нее всегда отключались мозги, даже когда Север оставался неузнанным — например, давным-давно, на балу-маскараде в Паркинсон-мэноре, когда из всех возможных масок она выбрала в кавалеры именно его, с лету и безошибочно.

Да, оно того стоило. Спасать его в огне гражданской войны, прикрывать от гнева брата и потом искать встречи вопреки доводам здравого смысла — потому что к тому моменту Поликсена совсем запуталась. Совсем перестала понимать, зачем она вообще живет, если в ее жизни нет друга Севера…

Оно того стоило. Делиться воспоминаниями, узнавать его заново — такого, каким он становился в течение странных, горько-сладких лет после повторного знакомства. И терпеливо дожидаться, пока из декана Северуса Снейпа он не станет просто Севером.

— Я тебя люблю, — пробормотала Поликсена — наконец произнося то, что никогда не говорила вслух, — и не на шутку восхитилась собственной смелостью. Север улыбнулся, и музыка закончилась — в отличие от ночи, которая только начиналась, первая из многих…

* * *

КОНЕЦ

___________

Примечания:

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️