Методика Защиты (гет)

Руфус до странности долго смотрел в темноту улицы, в которой растворился волшебный автобус. Росаура тихонько приблизилась и сняла мантию-невидимку.

— Не похоже было на новогодние благопожелания, — осторожно заметила она.

— Их дочь саботировала семейный праздник и сбежала ко мне через весь остров. Они в бешенстве.

— В следующий раз, может, тебе просто стоит принять их приглашение? — улыбнулась Росаура.

Она рисковала, уже предположив, что на семейные праздники его давно не приглашают, однако чутье ее не подвело: все было не так плохо... и не так просто.

Руфус чуть поморщился.

— Они приглашают меня из вежливости и потому что мать настаивает. На самом деле, никому не надо, чтобы снова заявился к ним угрюмый легавый из правоохранительных органов, полдня проверял защитные чары, за столом был не разговорчивее запечённой индейки, а после пунша развращал молодёжь служивыми байками. Право слово, у детей больше тем для разговоров со мной, чем у взрослых.

— Ты прекрасно ладишь с детьми, Руфус.

— Это профессиональная оценка? Им просто делать нечего. А взрослые имеют ко мне свои счеты. В каком объёме мы берем взятки? На каком основании мы задерживаем «ни в чем неповинных людей»? Почему мы никого не сажаем? Почему сажаем не тех? Проверяемся ли мы у целителей? От греха подальше лишнего ему лучше не наливать. Заприте его в комнате, когда будет фейерверк, помните, в прошлый раз он взял и опрокинул стол... — его лицо ничем не выдавало истинного отношения к сказанному, только уголок рта чуть дернулся. — На этом фоне вопросы детей про оборотней и просьбы расследовать гибель хомячка очень даже лестны. Понимаю, в глазах взрослых я худший дед, которого можно было желать для детишек... Недостаточно стар, недостаточно безопасен, недостаточно предсказуем, недостаточно регулярен.

— Дядя. В литературной традиции фигура дяди всегда, кстати, примечательна и часто затмевает образы родителей. Боюсь, во всем виноват Клавдий...

— Вот так меня и вписали в литературную традицию, — сокрушённо покачал он головой. — Однако в юридической традиции я прихожусь им двоюродным дедом. Официально я Скримджер, сын Скримджера, если ты не забыла. Да, это непросто выговорить. Написать еще сложнее.

Руфус усмехнулся и ступил шаг прочь, думая закончить на этом, однако Росаура была слишком обескуражена и не сдержалась:

— Но я думала, что в семье знают...

Он обернулся к ней в ненаигранном изумлении.

— Зачем? Кому стало бы от этого легче? Моей матери? Ее мужу? Их детям?

— Тебе.

Он лишь кратко усмехнулся.

— Мне было легче наследовать моему деду без проволочек. Так, по крайней мере, мне объясняли выгоду всего этого расклада. У деда было множество дочерей и ни одного живого сына. Сама понимаешь, на меня он возложил бесконечно много надежд. Ему позарез нужен был наследник. А тут такое удачное стечение обстоятельств. Мать не стала его огорчать. Он отпустил ее замуж за человека, который ей пришелся по сердцу, а меня оставил себе. Так что для моих родственников я просто тот поздний сын, которого старый Скримджер всё-таки успел нажить, чтобы оставить с носом всех своих дочерей.

— Неужели там такое большое наследство, что это стоит подобного отношения? — возмутилась Росаура.

Руфус повел плечами.

— Для кого как. Это больше зависть, старая-добрая классовая зависть нуворишей к обнищавшей потомственной знати. Есть ли им дело до фамильных портретов, потускневшего оружия и охотничьих трофеев? Они даже охотиться не умеют. Однако дед отдал мать замуж без приданого, и семья мужа приняла ее не потому, что нежные чувства молодых так всех умиляли, а потому, что у матери было происхождение, имя, которое им только снилось. А в конце концов все получил я. Больше всего их раздражает, полагаю, что я этим всем не пользуюсь. И вопреки профессии все никак не помру. Собака на сене.

— Ты же говорил, что позволил жить в твоем доме сестре с детьми.

— А, это. Да, там безопасно, как в крепости. Но они бы с большим удовольствием это все продали и разделили деньги. Им там не нравится. Говорят, там легко одичать. Да, там особый дух северного уединения. Хуже ветров завывает только волынка... Тебе бы там не понравилось.

— Почему? — с горячностью возразила Росаура. — Я хотела бы побывать там, где ты вырос!

Глаза Руфуса чуть посветлели.

— Я тоже хотел бы тебе все там показать. Но не могу представить, чтобы тебе там понравилось, — повторил он с убежденностью.

— Мы уже выяснили, что воображение — не ваша сильная сторона, сэр.

— Говорить такое следователю — все равно что упрекать его в непрофессионализме, мэм.

— А вы давно проходили переаттестацию, господин офицер?

— Две недели назад, мэм, — он отчего-то усмехнулся мрачно. — Да вот подозреваю, что Аластор все результаты подделал, лишь бы не списывать меня в тираж с чистой совестью.

Он бездумно ударил тростью по мостовой. Росауре захотелось удержать его руку.

— Быть может, горный воздух тебе бы не повредил, — мягко сказала она. — Побываем там? Хоть на следующих выходных?

Он неопределённо покачал головой. Росаура подумала, может, он сам не очень-то любит там бывать. И вместе с тем дорожит этим местом, и ему больно, когда он не находит вокруг себя никого, кому оно было бы так же дорого. Он будто размышлял о том же и заговорил, будто с середины:

— Что ж, когда со мной будет кончено, они запросто с этим разделаются. Хотя у меня была мысль завещать все Фанни. Она обожает эти развалины.

— Она очень любит тебя, — тихо сказала Росаура.

— Да навоображала себе всякого, — отмахнулся Руфус.

— Тебе так сложно сказать, «да, я тоже её люблю»?

— Раз ты это поняла, зачем говорить?

Росаура замолчала и подошла к нему ближе. Она боялась, что откровенность имеет пределы, особенно в разговоре с таким человеком как Руфус Скримджер, но не спросить не могла:

— Когда твоя мама вышла замуж... что ты об этом думал?

Росаура хотела спросить «чувствовал», но понимала, что это ни к чему не приведёт.

Руфус пожал плечами.

— Я тогда мало о чем думал. Не уверен, что дети вообще умеют думать в пять лет.

Они оба знали, что вопрос поставлен неверно. Так было легче на него не отвечать.

— И твоя мама никогда никому не сказала? Даже мужу?

— Она не сказала ему, даже когда он был на смертном одре. Вероятно, его бы это расстроило. Ну а всем моим братьям и сёстрам каково было бы узнать, что все их семейное счастье построено на лжи? Мы редко видимся, ещё реже общаемся. Впервые я навестил мать в ее новом доме в Ирландии на каникулах после первого курса. У нее уже было трое новых детей. Она попросила их называть меня просто по имени, а ее муж ворчал, что я «весь в отца: угрюмый и нелюдимый, как шотландский погост». Думаю, дед бы счёл это за комплимент.

— А твоя мама... Когда ты приезжал, она что...

— Делала вид, что я ее сильно младший брат? Для этого не надо было слишком притворяться. Она тоже звала меня просто по имени. А я обращался к ней «мэм» в присутствии ее мужа. Боюсь, я делал это в отместку. Ей мало нравилось, но что она могла поделать? Меня тоже кое-что не устраивало.

Росаура приложила огромное усилие, чтобы не рассуждать вслух, что могла бы поделать женщина, которая ради спокойствия своей новой семьи решила отречься от своего сына. Внебрачного сына, но разве это имеет значение? Росаура не могла понять, как такое возможно. Быть может, Руфус тоже не мог понять. Однако Росаура поняла, что он не потерпит и малейшего осуждения в сторону своей матери, и заставила себя промолчать. Руфус провел тростью по снегу и завершил:

— А бесчисленной молодой поросли во главе с Фанни легче называть меня дядей для краткости, а не по существу. Никто уже не вдается в подробности.

— Но ведь ты рассказал Фанни про своего настоящего отца осенью, помнишь?

— Да, черт дёрнул. Я тогда лишнего выпил. Впрочем, вряд ли Фанни хоть что-то поняла. Ее легкомыслие иногда радует. Меня то и дело тянет быть с ней откровенным, а это ни к чему.

— Маленькая племянница отыскала ключик к твоему сердцу.

— Скорее уж, лом.

— Я-то думала, это мое общество заставило тебя потерять голову, — рассмеялась Росаура, но вышло грустно. Руфус смеха не подхватил, но неожиданно задумался.

— Я бы сказал тебе, — произнёс он наконец. — В любом случае. Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то знал. Чтобы ты знала.

— Я этого ждала, — улыбнулась она. — Ты ведь говорил со мной о самолётах.

Он бледно ответил на ее улыбку, но воспоминание не помогло ему оторваться от земли.

Росаура шагнула к нему ближе, коснулась его холодной руки.

— Хочу ещё немного погулять. Так надоело сидеть взаперти, — сказала Росаура.

— Одной на ночь глядя по незнакомому району…

— Поглядите-ка, сразу заворчал. Я с тобой погулять хочу! Тебе… не больно идти?

— Нет, всё в порядке, — чересчур поспешно ответил он. — Это будет полезно.

Тут он пригляделся к ней и смахнул что-то с ее макушки.

— Что? — игриво спросила Росаура. — У меня снег в волосах?

— Мука.

— Или первая седина, — Росаура притворно вздохнула, и они углубились с широких ярких улиц в путаные переулки, мерцающие свежим снегом.

После непростого разговора о семье Руфуса Росаура подумала о том, что отец ей ни разу не написал за прошедшую неделю. Она ему — тоже, но разве не ждала в глубине души, что он первый пойдёт на мировую?.. Нет, не на бесплодные сожаления она хотела тратить редкие минуты спокойствия, когда они шли с Руфусом по незнакомым заснеженным улочкам просто чтобы провести вместе время.

— Как ощущения? — спросила Росаура Руфуса чуть погодя. Она с тревогой наблюдала, как он прихрамывает, пытаясь понять, обманывает она себя или его походка и вправду стала чуть живее?

— Нога как бы… хм… стала «деревяннее», что ли. Это ощущение, что её проморозило, до сих пор не прошло, но поэтому и нет сильной боли. В любом случае, это лучше, чем когда мне казалось, что в любой момент всё в фарш развалится.

— Тебе стоит снова наведаться к Слизнорту…

— Едва ли.

— Вы… поссорились?

— С чего ты взяла? — резко сказал Руфус. — Он сделал всё, что от него требовалось.

Когда Руфус утром сказал, что был у Слизнорта, в душу Росауры закралось нехорошее подозрение, что едва ли встреча могла пройти гладко. Но что тогда, что сейчас, она не чувствовала себя вправе придираться и расспрашивать Руфуса о подробностях. Слизнорт дал ему лекарство — и слава Богу. Лекарство сработало — чего ещё стоит желать? Только чтобы результат оказался долговременным и действенным, а не привёл к непредвиденным последствиям.

— Но ты же не по инструкции воспользовался лекарством. Вдруг это чревато…

— Уж за сутки стало бы ясно. Пока точно могу сказать, что мне лучше, и я уверен, если разработать ногу (а теперь это более возможно, поскольку сильная боль ушла), то всё наладится.

У Росауры сердце сжималось, когда она слышала в его словах столько затаённого воодушевления. Зимние праздники дарили ощущение чуда даже самым заядлым скептикам вроде Руфуса Скримджера. Эта почти мальчишеская вера в волшебное исцеление и трогала, и тревожила Росауру, но ей так дорога была искра надежды в нём, что она не осмелилась тушить её лишними сомнениями. Хоть что-то… Боже, хоть что-то! Росаура оглянулась на Руфуса, и в свете фонаря вынуждена была признать: за неделю он постарел лет на десять. Конечно, он «держался», и отменно для человека, который ещё ночью был при смерти, но разве счастливое избавление и один мирный день могли снять с его плеч неподъёмный груз вины, долга и множества ошибок? Он любил её, да, она понимала это без пресловутых признаний, но разве одной любовью мог он разогнать мрак, в котором блуждал? Неделю назад Росаура недоумевала бы, почему не может спасти его своей любовью, но теперь вынуждена была признать: здесь недостаточно нежности, сочувствия и восторженных слов. Недостаточно ласки, пылкости и веры в светлое будущее. Его боль и усталость накапливались годами, что могут сделать несколько дней, в которых наравне с радостью было слишком много печали и огорчений? Вина вновь навалилась ей на грудь. Она сделала только хуже, причинила ему только больше зла, измучила его тело и изнурила душу. А он всё равно шёл с ней рука об руку в снежной тиши.

Их слуха коснулся глубокий звон церковных часов. За чугунной оградой, увитой ветками кустарника с крупными белыми ягодами, Росаура увидела очертания старинного собора. Сердце заныло.

— Зайдём?

Руфус изумлённо поглядел на неё, потом на собор.

— Зачем?.. Уже слишком поздно…

— Прошу.

Росаура уже нашла невысокую калитку, которая была заперта на висячий замок. Повинуясь порыву, Росаура коснулась замка палочкой, и цепочка с тихим лязгом разомкнулась. Руфус глядел на неё в замешательстве.

— Мы ненадолго, — пообещала Росаура, будто почувствовав, что нежелание Руфуса ступать за ограду связано вовсе не с нарушением расписания. Она чуть не предложила ему надеть мантию-невидимку, но спохватилась, что в святом месте это было бы глупо. Ощущая привычную робость, Росаура ступила шаг, другой, и тонкое томление по облегчению, которое принесут высокие своды собора, погнало её вперёд . Когда она остановилась у резных дверей, тоже запертых, и достала палочку, Руфус вновь попытался её остановить:

— Тебе не кажется, что…

— Но что в этом плохого? — приглушённо воскликнула Росаура. — Какой смысл заходить на церковный двор и не зайти в церковь?

— Но зачем туда заходить? Она закрыта.

— Раньше церкви стояли открытыми день и ночь напролёт. Или ты думал, Бог работает по расписанию?

— Думал, что он уволился, — с нехорошей усмешкой отвечал Руфус.

— Если хочешь, подожди меня снаружи, — Росауре было горько говорить эти слова, но не могла же она принуждать его, если он так противился... Однако, ступив в мягкую синюю темноту собора, она услышала за собой гулкий стук трости. Он, конечно, не мог допустить, чтобы она шла в незнакомое место одна. На сердце у Росауры потеплело. Она перекрестилась и, как в детстве, высоко задрала голову, вглядываясь в пространство под каменными рёбрами нефа. Этот собор в силу древности отличался простотой: его тайны хранили не статуи, а сам камень. Росаура неспешно, но твёрдо, влекомая невидимым зовом, прошла меж деревянных скамей к амвону. Свет уличных фонарей преломлялся сквозь стрельчатые витражные окна и таинственным синим цветом покрывал алтарь. Над алтарём было деревянное распятие, и в темноте Росаура смутно улавливала очертания фигуры Того, Кто был распят. Её пронзили противоположные стремления: вглядываться до рези в глазах, чтобы всё-так увидеть, или скорее опустить взгляд в трепете перед тайной.

Она почувствовала, что Руфус остановился за несколько шагов позади. Его дыхание показалось на редкость тяжёлым и шумным. Отогнав помысел, Росаура замерла, потрясённая осознанием, зачем же они здесь оказались. Она обернулась к Руфусу и сказала шёпотом:

— Подойди чуть ближе.

Он повиновался, опустив глаза. Она подумала, не взять ли его за руку, но воздержалась.

— Руфус, как звали того юношу?

Он кратко взглянул на неё, и его взгляд был бледен.

— Какого ещё юношу? — резковато бросил он, хотя всё понял сразу.

— Того, который стал призраком. Нужно помолиться за упокой его души.

В глазах Руфуса промелькнуло изумление, а после — едва ли не гнев. Он дёрнул головой, будто желая отвергнуть любое её доброе намерение, но совладал с собой и, отведя взгляд, сказал без единого чувства:

— Джулиан Хамфри.

Росаура сложила руки и опустилась на колени. Руфус сказал:

— Зачем это?

— Нужно помочь ему.

— Ему уже никак не поможешь.

— Это не так.

— Он сгорел заживо на проводах электропередач.

— Его душа очень мучается.

— Ах, душа! Как милосердно вздохнуть о его душе… Ну а где был твой любящий бог, когда этот мальчик и сотни других, женщины, дети, мучились телом? Подумаешь, бренная плоть!

Росаура не видела его лица, но знала, что он оборвал себя с трудом, с гневной судорогой. Она закрыла глаза и сказала:

— Там, — указав на распятие.

Больше он не прерывал её. Она стала молиться за упокой души Джулиана Хамфри, но вскоре осознала, что молится за другого человека, который всё ещё стоял за её спиной, но в те мгновения она ощутила, насколько он далёк от неё, и увидела в этом ясно, как на ладони, свою вину. «Господи, я сделала только хуже. Прости меня, Боже. Как он может верить мне, если я сделала ему столько зла? Как он может доверять моей вере, если и я, и мой отец, который меня в ней воспитал, оказались на проверку людьми тщеславными и гнилыми, скорыми на осуждение, нетерпимость и злобу? Господи, я не могу — Ты можешь! Что моя любовь по сравнению с Твоей? Сколько я о себе возомнила, будто бы могу спасти его, когда только в Твоей воле казнить или миловать… Боже, прошу, смилуйся над нами. Прошу, даруй облегчение. Научи нас надеяться…»

— Здесь очень душно, — сказал Руфус позже, может, через минуту, а, может, через полчаса. Странно, Росаура наоборот будто впервые за долгое время дышала полной грудью, вбирая запах ладана и потушенных свеч. Росаура робко обернулась к нему. Он так и стоял, как на расстреле.

— Пойдём, — тихо сказала Росаура, хотя больше всего на свете ей хотелось остаться.

Он развернулся и двинулся к выходу слишком уж резко, но Росаура не осмелилась его окликать, успокоив себя тем, что теперь, дай Бог, будет приходить сюда часто, и, возможно, мудрее будет делать это в одиночестве. Но о том, что они побывали здесь вместе, она ничуть не жалела, пусть и чувствовала острую горечь несостоявшейся полноты встречи.

Заперев за собой дверь, Росаура спустилась по каменным ступеням, и тут железная рука Руфуса придержала её за плечо.

— Там кто-то есть.

За деревьями, согнутыми под снежными шапками, мелькнула тень человека. Несмотря на напряжение Руфуса, Росауру не посетило дурное предчувствие. Она лишь перехватила Руфуса за руку, чтобы он не выхватил палочку до того, как садовая дорожка выведет того человека на паперть. Бледный зимний свет озарил лицо и ясные глаза старика, закутанного в длинное чёрное пальто.

Он будто ничуть не был удивлён, что встретил двух незнакомцев посреди запертого сада, и лишь развёл руками, как бы приветствуя их:

— Простите, я, видно, позабыл запереть калитку. Сожалею, но собор уже закрыт на ночь…

— Простите, мы, верно, заплутали, — улыбнулась Росаура.

Старик поглядел на неё, мягко ответив на её улыбку кончиками губ.

— Выйти к храму Божиему значит найти верный путь, а вовсе не «заплутать», дочь моя.

Росаура уже догадалась, что перед ними священник. Вмиг ей подумалось, что ради этого всё и произошло. Она шагнула к нему порывисто и сказала то, что лежало на сердце:

— Вы можете нас обвенчать?

Быть может, её вопрос был нелеп, однако священник ничуть не выказал своего удивления, не посмеялся, только лицо его тронула лёгкая задумчивость. Он внимательно поглядел на девушку перед собой, а затем перевёл взгляд на мужчину, который был с ней.

— Брак заключается перед Богом и людьми, — сказал священник, — честно и непорочно, при свете дня.

— Да, конечно, — прошептала девушка, и её глаза посинели, словно озёра, налившись слезами. Она заговорила сбивчиво: — Но, понимаете… у нас особые обстоятельства. Мой… жених, — она непроизвольно протянула руку, чтобы приблизить к себе мужчину, что стоял рядом с ней, но тот будто окаменел, не сводя со священника взгляда, на дне которого отражалась смерть, — у него опасная служба…

— Понимаю, дочь моя, — тихо сказал священник.

Ему очень хотелось утешить девушку, но он понимал, что это не в его власти. Священник хорошо знал такие лица, будто объятые пламенем, утратившие первоначальную чистоту в боли и страсти, в страдании, которым ничего нельзя искупить. Рядом с нею стоит тот, ради кого она взрезала свою душу; руки его по локоть обагрены её красотой. Увы! Если бы всякая жертва была спасительна...

— Поймите и вы, — сказал священник, — добрый брак не свершается по прихоти и в спешке. В терпении — доказательство верности. Я сделаю для вас всё, что в моих силах, но окончательное решение принимать не мне и не вам. Приходите в воскресенье, на службу. С Божией помощью вы исповедуетесь — ведь в брак следует вступать с чистой душой — и после службы пусть Бог устроит, как будет к лучшему.

Росаура выслушала отказ и не обнаружила в сердце ни тени досады. Напротив, слова священника вызвали в ней горячее согласие. Он ни в чём не укорил её, но совесть отозвалась на призыв к исповеди, и Росаура ощутила, насколько это необходимо — и насколько же кривым и опасным был путь, который они прошли… Облегчить душу! Вынуть её из-под камня, отмыть от грязи и горечи!.. И всё же, несмотря на все ошибки, глупости и страшные проступки, пока ещё не совершен был шаг, который стал бы для них роковым. Они всё равно оказались здесь — и в этом Росаура услышала ответ на свою молитву, в которой она просила дать ей урок надежды.

— Бог милостив, — тихо сказал священник, мягко коснувшись её лба, который она подставила под благословение. И вновь ей пришлось испытать горечь, когда они вместе со священником обернулись к Руфусу, но тот уже отвёл взгляд и остался недвижим.

— Простите, — сказала Росаура, не зная толком, у кого и за что просит прощения, но испытывая в том важнейшую потребность, и нашла самый объяснимый повод, чтобы слова не пропали впустую: — Вы не отопрёте нам калитку?..

* * *

Оказавшись вновь на улице, Росаура обернулась к Руфусу и задала вопрос, от которого у неё обмирало сердце, пусть голос её прозвучал совершенно спокойно, даже буднично:

— Мы же вернёмся сюда в воскресенье?

Он казался очень утомлённым, когда сказал:

— Тебе нужно было быть в школе уже сегодня.

— Я могу не ехать, — с горячностью произнесла Росаура. — Я могу уйти, прямо сейчас придём и я напишу, что отказываюсь от должности…

— Ни в коем случае.

Он, наверное, понял, что его слова слишком суровы, и добавил, вздохнув:

— Ты и так на стенку лезешь. Всё жаловалась, что я держу тебя взаперти. Я должен вернуться к службе, а тебе лучше всего вернуться к работе. Ты нужна в школе.

— Нужна? Умоляю тебя, я — сплошное недоразумение с ножками. Все старшие коллеги за голову как схватились в сентябре, когда меня увидели, так до сих пор считают, что это крайне скверная шутка Дамблдора…

— Ты неплохой учитель, Росаура. Пока неопытный — все когда-то начинают. Ты ладишь с детьми, тебе нравится твоя работа…

— Да я её ненавижу! Вообще, забыла уже, как у доски стоять! Ах, ну да, стоишь там, как клоун, пыжишься, тужишься, а им хоть бы что, неделя прошла — и на колу мочало, начинай сначала!

— …Но и не питаешь к ней обожания, что тоже хорошо. У каждого должно быть своё место. Ответь сама себе честно, неужели ты променяешь школу на сидение в четырёх стенах в тревожном ожидании?

— Лишь бы это ожидание не было напрасным, Руфус.

— Росаура, — твёрдо сказал Руфус, — сейчас я не могу дать тебе того, чего, как тебе кажется, ты хочешь. Потому что я не собираюсь подвергать тебя излишней опасности. Судить об этом ты вольна, как пожелаешь, но иного ты от меня не добьёшься. Я не умываю рук и не отрекаюсь от своих намерений, я действительно хотел бы изменить свою жизнь. Но пока это невозможно. Да, мы прожили этот день спокойно, но это не значит, что следующий будет таким же. Я не могу жить спокойно, пока живы те, кто может войти в любой дом и замучить, убить — безнаказанно. Весь сегодняшний день я думаю о том, что позволил взять себе выходной, когда где-то кто-то может пострадать в любую минуту. В том числе ты, просто когда выйдешь на улицу одна. Понимаю, ты не была к этому готова, ты хотела совсем другого — и другого ты достойна. Поэтому ты совершенно свободна сама решить, устраивает тебя это или нет, готова ты ждать или нет. И я не могу обещать тебе, что ты дождёшься. Сейчас я не пойду на опрометчивый поступок только из-за твоего нетерпения, потому что в этом кроется большая опасность. Лучше ты уйдешь сама, разочарованная и обозлённая (ничего в том удивительного не будет), чем тебя, как близкого мне человека, похитят и будут шантажировать меня твоей жизнью… — он осёкся и перевёл дыхание. — Но не проси меня отступиться от дела. Я доведу его до конца, в том числе и ради твоей безопасности. И я готов рискнуть всем, кроме твоей жизни. Я признаю справедливость твоих ожиданий и обвинений, но… не распинай меня, Росаура.

Снег улёгся вокруг, стихла вьюга, и только пар слетал с их губ, пока они смотрели друг на друга.

— Хорошо, — тихо сказала Росаура, — я тебя поняла. Прости меня. Я пытаюсь удержать счастье этого дня и очень боюсь, что следующего такого уже не будет. Мне кажется, что если сделать что-то решительное, это повлияет на будущее, определит его к лучшему, понимаешь? Но ты сказал, что у меня не может быть уверенности, только надежда — и я постараюсь надеяться. Я готова ждать. Скорее всего, у меня будет плохо получаться, и мне придётся часто просить у тебя прощения за моё нетерпение, но я обещаю, что попытаюсь. Хотя, возможно, тебе не раз придётся повторять мне то, что ты сейчас сказал. Я благодарна тебе, что ты говоришь это вслух, а не отделываешься от меня молчанием. Потерпи меня немного, Руфус. Завтра я отправлюсь в школу, но я буду возвращаться на выходных и по вечерам, когда это будет возможно. Буду брать с собой тетрадки, и ты будешь их мне проверять.

Она чувствовала, что её улыбка не может разогнать тьму на самой глубине его изрубленной души. Со всей любовью и надеждой она не может достичь тех пределов, где он всё равно сражался в одиночестве. Она сжала его руку и, заглянув в глаза, сказала тихо:

— Руфус, это пройдет…

Он понял, о чём она, и ответил честно, как и всегда:

— Нет. Лучше жить так, будто не пройдет.

Он призывал её к мужеству, на которое у неё не хватало духа. Но пока он был рядом, она готова была идти с ним бок о бок.

* * *

Они возвращались домой, загребая ногами пушистый снежный ковёр. Замедляя их шаг, зимний покой унял и бег сердец. Воздух застыл хрустально-чистый. Редкие снежинки мелькали серебром в тёплом свете фонарей, издали доносились праздничные песни.

Дома они легли в постель, и над ними горела свеча.

Руфус взял книгу и спросил:

— Тебе мешает свет?

— Нет, что ты. Тебе не темно с одной-то свечой?

— Сойдёт.

— Я понимаю, у тебя глаза как фары, но рано или поздно сломаешь… Очки придётся носить!

Скримджер поморщился. Росаура воскликнула:

— Ой, да ну, будет очень мило. Лев в очках!

Скримджер фыркнул. Росаура рассмеялась.

— Была сказка одна… Там злая колдунья заколдовала многих говорящих животных в каменные статуи, и вот даже до царя зверей добралась. И был один гадкий мальчишка… Колдунья переманила его на свою сторону, хотела, чтобы он предал брата и сестёр... Он увидел каменного льва, сначала дико испугался, а потом, чтобы посмеяться над своим страхом, углём подрисовал льву очки. И когда пришёл настоящий Царь, все звери освободились от проклятья, вот только вокруг глаз у того льва всё равно остались отметины, как очки. ⁽¹⁾

— Очень воодушевляет. Но я быстрее сломаю глаза об отчёты Долиша. У наших новобранцев почерк — то ещё проклятье. ⁽²⁾

— Ой, не говори мне про детский почерк… Кстати, Трусливый Лев тоже носил очки. У меня в детстве книжка была с картинкой, где он из золотой миски пьёт храбрость, а сам в таких милых зелёных очочках…⁽³⁾

— Слизеринские очочки, значит.

— Ладно, носи красные, шовинист!

— Можно я пока вообще обойдусь без твоих диких фантазий? Или ты теперь будешь перечислять всех хромоногих литературных персонажей?

— Сразу вспомнила Джона Сильвера, но это, конечно, чисто Грюм. ⁽⁴⁾

Скримджер уронил лицо в книгу и долго не показывался на поверхность. Посмеявшись вдоволь, Росаура уютнее обложила вокруг них одеяло и, откинувшись на свою подушку, принялась почёсывать ему гриву. Подействовало безотказно — он с глухим ворчанием подался затылком к её руке и с видимым трудом заставил себя устремить взор в книгу, а не блаженно — к потолку.

— Дай-ка, — сказала Росаура, когда почувствовала, вот-вот начнёт засыпать, и взяла у Руфуса книгу. — Тут есть отрывок, который мне особенно нравится…

— Я ещё до туда не дошёл.

— Хочу, чтобы ты это услышал, — усмехнувшись, сказала Росаура, и усмешка всё-таки вышла печальной.

«— Скажите, Леру, в своей жизни вы много времени потратили на любовь?

— О, любовь, господин директор... знаете ли...

— Вам, как и мне, всегда не хватало времени...

— Да, не очень-то хватало...

Ривьер вслушивался в его голос, пытаясь понять, звучит ли в ответе горечь; но горечи не было. Оглядываясь на прожитую жизнь, этот человек испытывал спокойное удовлетворение столяра, отполировавшего великолепную доску: "Вот и все! Готово!"»⁽⁵⁾

— Кто такой столяр? — негромко спросил Руфус после паузы.

— Мастер по дереву.

— Вот как.

Он взглянул на неё так, что её пальцы стали мягкими и слабыми и книга чуть не выскользнула на одеяло. Руфус забрал книгу, не сводя глаз с Росауры. Они смотрели друг на друга и видели, как в их глазах теплится пламя свечи. Возможно, сказать следовало бы много, так много, что лучшая мудрость проявилась в молчании. Это было состояние, которое вознесло их над страстью, над жадным желанием обладания, над страхом потери, над ожиданиями, над грузом ошибок, над болью и даже надеждой. Настоящего стало достаточно. В такие моменты приоткрывается завеса вечности, и слышна песня. Росаура думала о том, что так, как сейчас, могло бы быть ещё много, много раз, и стало бы настолько привычным, что она и не замечала бы этого — и даже если этого не случится больше никогда, в один нынешний миг она как бы сполна проживала все другие, желанные, но не сбывшиеся.

Руфус открыл книгу и прочитал:

«Облокотясь о стол, сидят у лампы крестьяне и лелеют в душе смутные, им самим неведомые надежды; этим людям и невдомек, что помыслы их летят так далеко во мраке сомкнувшейся над ними ночи. Но Фабьен слышит их, когда, пролетев тысячу километров, он чувствует, как волны, взнесенные из бездонных глубин, поднимают и опускают его самолет, в котором пульсирует жизнь; он пробился — как сквозь десять войн — сквозь десять гроз, прошел по лужайкам лунного света, что пролегли между грозами, и вот, победитель, достиг наконец этих огней. Людям кажется, что лампа освещает только их скромный стол; но свет ее, пролетев восемьсот километров, уже достиг кого-то — как призыв, как крик отчаяния с пустынного, затерянного в море островка…»⁽⁵⁾

Росаура положила голову ему на грудь, отчего голос его как бы разлился по её телу. Читал Руфус ровно и неспешно, без манерничанья, но и не монотонно, чего можно было бы ожидать, а взвешивая каждое слово. Росаура быстро потеряла нить повествования, вслушиваясь только лишь в звучание голоса, а вот Руфус явно был увлечён. Грудь его мерно вздымалась, Росаура слышала стук его сердца и шум дыхания, и это убаюкивало её, облекая теплом и покоем. На кончики её пальцев, на волосы и ресницы легли золотые искры. Волшебная полудрёма завладела ею, мысли испарились, чувства улеглись, и лишь насыщенное ощущение настоящей минуты заполнило всё её существо. Тогда-то она и почувствовала, как он вдруг бережно, но крепко-крепко привлёк её к себе и прижался щекой к её лбу.

— Родная, — прошептал он. — Как будто всю жизнь.

Она затаилась оттого, что его слова прострелили ей сердце.

Она думала о том же. Что было до того, как он привел её в свой дом?

Здесь она настоящая. Гораздо хуже, чем она воображала о себе, проще и незамысловатее, слабее и гаже, однако встреча с самой собой хоть и стала потрясением, но не уничтожила её. Потому что рядом был он, и он её не отринул.

Да, она оказалась не самым хорошим человеком. Она не самая замечательная и лучшая на свете, как говорили ей отец и мать. Взглянуть на родителей не как на богов, а как на простых грешных людей — важно. Но еще важнее увидеть себя таким, какой ты есть, и не строить иллюзий. Там наберется мало хорошего. Как выдержать этот позор? После того, что узнаешь о себе, понимаешь: ты никогда не будешь достоин того, в чем нуждаешься больше всего. Оно даруется единственно по милости.

Таинственное состояние блаженного полусна не покидало Росауру. Свеча, кажется, уже погасла, и Руфус отложил книгу… Успел ли он её дочитать? Она так и не узнала. Порой она чувствовала, что он рядом, обнимает её под грудью, и его дыхание касается её волос. То она искала его и, находя, со спины оплетала руками. Никогда ещё ей не было так спокойно рядом с ним, и от полноты тихой радости ей порой казалось, что её дыхание становится совсем лёгким, отделённым от тела. Засыпая, она не видела снов.

Посреди ночи что-то повлекло её с глубин сладкого забытья. Почудился терпкий запах сигарет. Ей казалось, что он всё ещё рядом, но на миг стал недосягаем; при этом он близко, и сквозь ресницы она будто видела, как он смотрит на неё в темноте. Она не может разглядеть его лица, только глаза, глаза, но в них угасло тепло свечи, и теперь там странный отблеск странного не чувства даже, а настроения ума, и глухая тоска. Ей показалось, что сейчас он встанет и уйдёт, ей захотелось крикнуть ему, чтобы он не делал этого, ни в коем случае не делал…

Но сон сомкнул ей уста и положил спуд на сердце, чтобы и то не докричалось.

1) Изложение некоторых событий сказочной повести К. С. Льюиса "Хроники Нарнии: Лев, колдунья и платяной шкаф"

Вернуться к тексту

2) хедканон о плохом почерке Долиша принадлежит автору Esgrimista Rojo

Вернуться к тексту

3) персонаж сказочной повести Л.Ф. Баума «Удивительный волшебник из страны Оз», известной нам в переложении А.М. Волкова под названием "Волшебник Изумрудного города"

Вернуться к тексту

4) Одноногий пират, главный персонаж романа Р. Л. Стивенсона "Остров сокровищ". У автора есть серьёзное подозрение, что Роулинг вдохновлялась его образом при создании персонажа Грюма

Вернуться к тексту

5) фрагмент из романа А. де С. Экзюпери "Ночной полёт"

Вернуться к тексту

6) фрагмент из романа А. де С. Экзюпери "Ночной полёт"

Вернуться к тексту