Последний вздох (гет)

Прошел почти месяц с того момента, как Том Риддл в теле Гарри Поттера вернулся на Тисовую улицу, дом номер четыре. За это время он успел получить достаточно писем от поттеровских друзей, чтобы искренне возненавидеть скрип пергамента и шорох совиных крыльев за окном. Каждое хлопанье крыльев вызывало не радостное ожидание новостей, а раздражение — как звук капающей воды в тюремной камере.

На письма от Уизли Том старался отвечать коротко, до неприличия коротко, подпитывая внутри себя слабую надежду, что «друг» сам поймет намёк и перестанет навязывать своё общение. Одно-два предложения, ни строчкой больше. Иногда — лишь дежурное «Да, всё нормально» и подпись. Впрочем, Рон будто не замечал холодка в ответах. Его собственные послания тоже были короткими, но не в той выверенной холодности, к которой стремился Том, а в какой-то расслабленной, почти ленивой манере. И в девяти случаях из десяти можно было не вскрывать конверт, чтобы догадаться, о чём там опять пишет Рональд Уизли.

Практически все письма рыжего крутились вокруг одного и того же: он ждет встречи на самом крутом, по его собственному мнению, мероприятии века и… Том уже устал читать про квиддич, про братьев-близнецов, их гениальные шутки и очередные взрывающиеся безделушки, ну и, конечно, про малышку Джинни, которая, по мнению Рона, «уже почти не краснеет при виде тебя, представляешь?»

Были и письма от Гермионы. Первое из них Том вертел в руках несколько минут, даже не решаясь вскрыть. Чистокровная часть его сознания недовольно шипела, стоило только прочитать фамилию «Грейнджер», а память — или то, что от неё осталось, — лениво подсовывала мысли о грязнокровках, их месте и предназначении. Вначале он вовсе не был уверен, что стоит начинать какое-то общение с этой девчонкой. Однако, взвесив риски и пользу, решил не вызывать лишних подозрений и всё же вступил на дорожку переписки.

Главным отличием писем Уизли и Грейнджер было одно, но очень заметное: в отличие от «рыжего лучшего друга», девушка не стала сразу расписывать расписание матчей, а первым делом поинтересовалась его самочувствием. Не общим «как дела», а конкретным «как ты себя чувствуешь после того, что случилось у озера?» — аккуратно, но слишком точно. Эта фраза заставила Тома насторожиться.

«Мы… Мы встретились там, у озера. Видела ли она поцелуй или же пришла позже?» — задумчиво Том прищурился. Строчки слегка дрожали — не от волнения, а от того, что он слишком крепко сжал письмо в пальцах. Перо щекотало кожу, когда он задумчиво почесал кончик носа, отложив пергамент на стол.

С одной стороны, он был уверен: девушка подошла позже. В противном случае он бы заметил движение за спиной, уловил бы хруст сухих веток под ногой, услышал шелест листвы, вдохнул бы смешавшийся с запахом воды и тины её запах — чернила, старые книги и что-то терпко-травяное. Он всегда был внимателен к мелочам, особенно когда дело касалось собственной безопасности.

Но, с другой стороны… «С другой стороны, я был в шоковом состоянии и мог не совсем адекватно воспринимать окружающий мир. Да и первостепенной задачей было выжить», — признал Том, подперев подбородок кулаком. Вопрос, что именно успела увидеть Гермиона, терзал не хуже старых заклятий. Если она стала свидетелем смерти и воскрешения Поттера — это одна игра. Если же лишь вмешательства во времени — совсем другая. И в обеих вариантах ошибки было допускать нельзя.

Задумавшись, он стал отбивать пальцами ритм по столешнице, выстукивая какой-то древний марш, который, возможно, когда-то слышал, а возможно, просто выдумал. У него по-прежнему не было чёткого плана действий. Было лишь множество обрывков: мыслей, воспоминаний, привычек — как разрозненные

страницы книги, перемешанные ветром.

Своё прошлое, а точнее — прошлое «оригинального Тома Риддла», он помнил обескураживающе смутно. То, что он успел собрать о самом себе — о Волдеморте — в библиотеке Хогвартса и наспех занести в заметки в старой, потёртой тетради, совершенно не складывалось в ясную картинку. Обрывочные сведения из старых хроник, намёки в книгах по истории магии, редкие упоминания в учебниках, парочка газетных вырезок — всё это выглядело как досье на постороннего человека. Иногда попадались фразы, похожие на чужие цитаты, но и они не помогали: чем больше Том перечитывал свои же заметки, тем сильнее становилось ощущение, что речь идёт о вычурном злодее из плохо написанного романа, а не о его собственной жизни.

Что уж говорить о памяти тринадцатилетнего мальчишки, в чьё тело он угодил. Поттеровские воспоминания тоже не поспешили выстраиваться в аккуратные ряды. Они всплывали неожиданно: запах дымящегося зелья, смех безумного мага, вспышка зелёного света, женский крик… и тут же тонули, стоило попытаться схватить их за хвост.

«Начинать всё заново? — Взгляд его вновь пробежался по ровным строчкам письма Гермионы. — Сослаться на то, что близкая встреча с дементорами оказалась достаточно тяжёлой? Это достаточно правдиво и достаточно удобно. Но что всё-таки известно девчонке? Эх… залезть бы к ней в голову…»

Том всё чаще ловил себя на мысли, что многие его прежние навыки будто спрятаны за прозрачной, но прочной стеной. Стоило попытаться дотянуться — и пальцы соскальзывали. Точнее будет сказать, что он совершенно не знал, сможет ли когда-нибудь устаканиться та магическая буря, что бушевала где-то глубоко внутри.

Магия казалась одновременно родной и чуждой. Как любимая мелодия, которую помнишь на уровне мышечной памяти, но вдруг не можешь воспроизвести ни одной ноты. Даже когда Том старался практиковаться, как делал это когда-то давно, ещё в приюте, когда впервые осознал, что «ломать» вещи взглядом — не случайность, он не мог до конца приручить эту бурю. Стоило чуть сильнее надавить изнутри — и воздух вокруг сгущался, лампочки едва слышно потрескивали, а у совы в клетке начинали дергаться крылья.

В таком состоянии очень легко спалить кому-нибудь мозги — в прямом или переносном смысле.

«Надо будет заняться окклюменцией», — решил Том вслух, словно произнесённые слова могли придать мысли больший вес. Он сразу же записал эту идею в чёрную кожаную книжку, подозрительно напоминающую дневник. Сходство, впрочем, было лишь издали: страница за страницей занимали аккуратные планы, короткие заметки и редкие признания самому себе, но не исповедальные потоки сознания подростка.

— Итак… Что же тебе написать, Гермиона Грейнджер? — протянул Том, вертя перо между пальцами. — Видела ли ты смерть и воскрешение Поттера?

Вопрос прозвучал в пустой комнате особенно отчётливо. Том прошелся по тесному пространству, скользя взглядом по облезлым обоям и знакомым до скуки углам. Магглы опять уехали по своим бесконечно важным делам, и он наслаждался редким покоем. Не было ни громогласных нравоучений, ни презрительных взглядов, ни тяжёлого сопения за его спиной.

Встречи в гостиной за общим столом заканчивались теперь достаточно быстро. «Кузен», явно наставленный родителями на путь истинный, старался не встречаться с «ненормальным» взглядом и проходил мимо так, словно Гарри был не человеком, а старым шкафом в коридоре. «Дядя и тётя» достигли высшего пилотажа маггловского отрицания: они делали вид, что мальчишки Поттера вовсе не существует. Как если бы чья-то не слишком удачная ошибка была аккуратно выведена ластиком из семейного фотоальбома.

Подобный нейтралитет устраивал обе стороны. Том получил драгоценную свободу не быть объектом постоянных нападок, а магглы — иллюзию нормальной жизни без напоминаний о магии. И это было редким случаем, когда интересы обеих сторон совпали.

— Подозреваешь ли ты меня или это праздное любопытство, дружеское волнение? — негромко спросил он у аккуратных, чуть кучерявых букв на светлом пергаменте. Ответ, разумеется, не последовал. Зато необходимость ответить на письмо никуда не делась.

Сделать это нужно было как можно скорее. Причин Том видел как минимум две. Во-первых, Гермиона забросала его множеством вопросов и вряд ли остановится, если он просто проигнорирует послание — скорее, вопросов станет вдвое больше. Во-вторых, за вежливыми фразами и заботой скрывалась ценная для него информация, и упускать возможность выудить её из «подруги» было бы непростительно.

Первый набросок ответа Том без малейших колебаний выбросил в мусорное ведро. Ему совершенно не нужно было вызывать у девушки подозрения, а как ни пытался он подобрать слова, всё равно возвращался к своим привычным, слишком холодным интонациям. Слизерин сквозил в каждой фразе.

Вскоре мусорное ведро пополнилось ещё несколькими неудачными экземплярами. Перо царапало пергамент, строки появлялись, тут же перечёркивались, и Том раз за разом старался подражать мальчику Гарри Поттеру. Так в его послании «эти магглы» были заменены на «Дурслей», а сухое «Уизли» — на более личное «Рона» или «семья Рона».

Большинство удачных строк Поттер-Риддл вытащил не из собственной головы, а из старых писем Поттера, которые небольшой кучкой лежали на дне чемодана. Скорее всего, они никогда не были отправлены и вряд ли даже были закончены. Читая их, Том многое узнал о «мальчике-который-выжил». В частности, о его неровном отношении к лучшей подруге, которой он постоянно хотел написать о своих несмелых чувствах, но так и не решался. Раз за разом всё сводилось к унылым строкам вроде: «Я не хотел бы разрушать нашу дружбу» и прочей романтической бредятине.

Том был далёк от всего этого. Но и из этих черновиков удалось вычленить полезные крохи: характерные обороты, любимые слова, типичный ритм фраз. Этого хватило бывшему слизеринцу для написания нового письма уже от имени Гарри. Обложившись письмами Поттера, как учебниками, Том из обрывков выжал всё, что мог.

Когда сова, тяжело взмахнув крыльями, вылетела в ночное окно, Том поймал себя на том, что сжимает подоконник так, что побелели пальцы. Письмо уже нельзя было вернуть, переписать, исправить неудачную фразу. Оно жило собственной жизнью и летело прямиком к человеку, который знал Гарри Поттера куда лучше, чем он сам.

«Контролировать Гарри Поттера» и «быть Гарри Поттером» — вещи кардинально разные. Раньше он мог дергать за ниточки на расстоянии, рассчитывая на предсказуемость чужой психики. Теперь же каждая его ошибка, каждое лишнее слово или, наоборот, непривычная пауза могли стать тем самым швом, по которому личина разойдётся.

Он не был готов к тому, что его «маленькая» тайна будет раскрыта. По крайней мере, раньше времени. И со всей своей слизеринской изворотливостью Том заставлял себя соответствовать выбранной роли. В школе, после событий на озере, это было делать сравнительно легко: стоило сослаться на дементоров — и большинство вопросов отваливалось сами собой. Дементоры были удобным объяснением для всего: от внезапной замкнутости до вспыхнувших ночных кошмаров. Никто не трогал. Или, по крайней мере, никто, кроме навязчивого Уизли.

«Может, его всё-таки приложить чем-нибудь? А то… бесит», — с завидным постоянством думал Том каждый раз, когда возвращался к вопросу стратегии поведения в стиле Гарри Поттера. Идея с тяжёлой книгой, случайно сорвавшейся с полки на рыжую голову, выглядела куда привлекательнее, чем очередное «Дорогой Рон…».

Разум, впрочем, напоминал: сейчас Рон — не просто раздражающий мальчишка, а один из ключей к правдоподобной роли. Стоило сперва выудить побольше информации из Гермионы. Она знала Поттера, как никто другой и, быть может, сама ткнёт его в ошибки, заметит несоответствия, задаст нужные вопросы. Главное — потом эти ошибки правильно обыграть, чтобы не превратить подозрение в уверенность.

Ответного письма от Гермионы пришлось ждать мучительно долго. Сова не появлялась ни на следующее утро, ни через день. «Эта глупая птица сдохла по дороге?» — раздражённо думал Том, вслушиваясь в пустое небо за окном. С каждым часом раздражение сменялось тревогой. Всё больше он волновался, что где-то ошибся, поставил неправильное слово, неверный акцент — и Гермиона уже сейчас всё поняла.

В его воображении она уже писала подробный отчёт Рону, а затем добиралась до старика… Или же уже добралась, и они сейчас вместе решают участь бывшего крестража. Паранойя в данном случае была не недостатком, а стратегическим преимуществом.

И только когда вечером на подоконник с глухим стуком плюхнулась знакомая сова с конвертом, Том позволил себе расслабиться. Пока всё шло хорошо. Всё больше углубляясь в общение с грязнокровкой, он надеялся вытащить из неё как можно больше ответов — о Поттере, об озере, о странностях, которые она, возможно, заметила, и о том, что именно она собирается с этими наблюдениями делать.

* * *

Они неспешно переписывались с Гермионой, и эта неторопливая, почти академическая переписка нравилась Тому гораздо больше, чем хотелось бы признать. Иногда он даже ловил себя на том, что ждёт именно её сову, а не любую.

Временами, однако, Том снисходил до того, чтобы ответить ненавистному Уизли, который умудрялся вызывать одной только манерой письма бурю эмоций. И, если быть честным, Тому должно было быть глубоко наплевать на этого мальчишку. Рон не представлял угрозы, не был источником особой информации, не был врагом в привычном понимании. Но отчего-то именно он вызывал устойчиво негативную реакцию.

Возможно, виной тому были какие-то остаточные эмоции самого Поттера, всплывающие на поверхность, когда он видел знакомый почерк. С тех моментов, что Риддл осознавал себя в теле гриффиндорца, он не припоминал серьёзных ссор между ними. Споры — да, небольшие разногласия — тоже, но ничего… особенного.

А может, дело было в другом. В озвученном однажды слизеринским принцем Драко Малфоем «предатель крови» в сторону шестого. Не тогда ли он совершенно иначе посмотрел на рыжего? Не тогда ли что-то царапнуло его безразличную душу, отмечая, что человек, которого презирает твой враг, заслуживает хотя бы внимательного взгляда? Том не был уверен в точности этих ощущений, но слова Уизли о том, что предателями называют тех, кто якшается с магглами… Нет, это оправдание казалось слишком шатким. Слишком удобным. Слишком человеческим.

Тем более что сама формулировка «предатель крови» в старых родах обычно означала вполне конкретные, тяжёлые проступки. Так называли не того, кто посмел поздороваться с магглом, а человека, который по мнению другого мага сделал всё возможное, чтобы эту самую кровь действительно предать: нарушил брачный контракт, растоптал клятву, уничтожил или выдал целое семейство. В таких случаях «оскорблённая сторона» имела право попытаться наложить проклятие на весь род предателя, запуская цепь медленных, но неотвратимых бед. Правда, магия не дала бы провернуть подобное из-за пустяка или детской дружбы — силы старых клятв не тратились на капризы и обиды.

Впервые получив от него письмо, Том хотел просто проигнорировать его. Сжечь, не читая, было бы ещё приятнее. Но, обдумав все возможные варианты, он без особого энтузиазма признал необходимость поддерживать общение с однокурсником. Сейчас Том не имел возможности избавиться от «друга» так, как привык избавляться от лишних людей в своей жизни, — это вызвало бы слишком много вопросов у окружающих.

«Позже… позже мне представится случай, и я им воспользуюсь», — успокаивал себя Том, комкая очередное гневное письмо для Уизли. Пергамент сжался в тугой шар и полетел в корзину к своим предшественникам. Он уже несколько раз переписывал текст и ни разу не нашёл в себе сил подобрать по-настоящему «дружеские» слова.

— Итак, пишем заново… — проворчал он, макая перо в чернила. — Здравствуй, Рон. Ты сильно меня… бесишь.

Строчка прожила ровно три секунды, прежде чем была зачёркнута такой силой, что перо чуть не прорвало пергамент. Вздох. Лёгкое раздражённое постукивание пером по полям. Пишет рядом, решив, что тратить целые листы на одно-единственное письмо рыжему — нелогично, даже расточительно. Вдох-выдох. Необходимо играть роль, хоть ты и слабо знаешь текст.

Перо тихо скрипело в ночной тишине, лениво выцарапывая по пергаменту отдельные слова и тут же зачеркиваемые фразы. В клетке у окна недовольно ухала сова, переступая с лапы на лапу и цепляя когтями металлические прутья. Из коридора доносился дикий, надсадный храп жирного маггла, будто где-то в недрах дома застрял и захлёбывается старый двигатель. Всё это наслаивалось друг на друга — скрип, уханье, храп — и бесило не меньше, чем рыжий. А может, даже больше.

«Ты же понимаешь, что я не хочу об этом говорить? Или нет? Ты слишком тупой, чтобы понять это… Да?» — Том тихо пробормотал, почти не разжимая губ, и потер переносицу, чувствуя, как ноет переносица от очков Поттера. Он отложил в сторону «отчёт по чемпионату мира по квиддичу», коим предстало письмо «лучшего друга», и тяжело вздохнул. Даже не между строк о квиддиче шестой пытался вытащить из него цепочку событий на озере, задавая вопросы в лоб, без намёков и обходных формулировок. Плести словесные кружева мальчика явно не учили — Рон ломился в закрытую дверь с такой же грацией, с какой врезался бы в неё Хогвартс-экспресс.

— Нет… нужно как-то… иначе, — протянул Том, скользя взглядом по строчкам. — Или… может, у Поттера случится истерика?

Том откинулся на спинку стула, позволив дереву жалобно скрипнуть под неожиданным движением. Взгляд упёрся в потолок, где потрескавшаяся штукатурка складывалась в причудливые узоры, напоминающие то карты, то старые руны. Физически этому телу было не так уж много лет — всего-то четырнадцать. Молодой, ещё не окрепший организм, подверженный бурлящим гормонам, резким скачкам настроения и внезапным, нелепым реакциям.

Сам же Том ощущал себя на все свои семнадцать лет — а местами и старше — и на всю эту игру смотрел несколько свысока, как взрослый, вынужденный играть роль впечатлительного подростка на школьной сцене.

— Хм… Гарри… мог ты настолько сильно испугаться собственной смерти, что даже одно упоминание о ночной прогулке сквозь время и пространство доведёт тебя до точки кипения? — протянул Том, повернув голову к окну. В стекле отражалось тусклое, слегка размазанное ночной темнотой лицо. Поттер взирал на него не моргая, прячась за очками-велосипедами, словно за щитом.

— Мог бы из-за этого сорваться на друга? — уточнил он у отражения, словно ждал от него честного ответа.

Впрочем, Рональд Уизли вёл себя не слишком по-дружески, если оценивать холодно, без поттеровских скидок на «он же свой». В отличие от грязнокровки, которая старательно сглаживала углы и даже на самые болезненные вопросы Тома отвечала очень и очень мягко, будто боясь потревожить хрупкий мир Поттера, шестой лез напролом, как будто так и надо. Лез, спрашивал, настаивал — словно он и правда был одухотворённым Хогвартс-экспрессом.

И Тому откровенно не нравилось, что мнение «Поттера» не спрашивалось в принципе. Уизли уже всё решил за двоих: они едут вместе на Чемпионат, и точка. А хочет ли «Гарри», нужно ли ему это, готов ли он толкаться в толпе любителей квиддича — будто и не важно.

Вообще вся эта ситуация с Уизли была странной. Шестой был настолько уверен в том, что на Финале он обязательно окажется в качестве зрителя, что это уверенность почти передавалась по пергаменту. В его словах не чувствовалось ни тени сомнения, словно всё уже давным-давно решено и оплачено, а им остаётся только досчитать дни.

Между тем всё рыжеволосое семейство не обладало огромными капиталами, а развлечения такого уровня стоили дорого. Любопытства ради Том поинтересовался ценами на билеты на сие мероприятие и обнаружил, что ценник откровенно кусается. Самый дешёвый билет — четыре галлеона, места же, которые можно назвать хотя бы более-менее приличными, начинались от тридцати-сорока. Том предполагал, что рано или поздно его «лучший друг» пришлёт письмо с трагичным сообщением о том, что отец в последний момент «кинул» его на билеты, и теперь они не смогут поехать.

«И что же сделает Поттер?» — лениво поинтересовался Том у блеклого отражения в стекле. Поттер в ответ хмыкнул, чуть прищурившись через стёкла очков, и выглядел до оскомины правильным мальчиком, готовым спасать мир по расписанию.

«Скорее всего, Гарри побежал бы снимать нужную сумму на покупку, — почти насмешливо додумал Том за него. — Ну как же… Рон ведь так хочет поехать, да?»

Фыркнув, слизеринец всё-таки принялся писать ответное письмо «лучшему другу». Ему удалось немного умерить эмоции — по крайней мере, перо перестало так и норовить прорвать пергамент, — и теперь он старательно выводил строчки, подбирая слова так, словно раскладывал шахматные фигуры.

Нужно было осторожно, мягко и ненавязчиво обойти тему Чёрного озера, не дать ни прямых ответов, ни совсем уж грубых отказов. Интересоваться делами шестого Том не планировал — лишняя информация о жизни Уизли его совершенно не интересовала. Если же в следующем письме «друг» опять будет задавать вопросы о ночи у озера, тогда можно будет устроить «истерику». Может же Поттер сорваться? Может. И Том был готов эту истерику при необходимости разыграть.

* * *

В один из дней что‑то с глухим стуком врезалось в стекло. Том тяжело вздохнул и нехотя поднялся, уже заранее зная, кого увидит. Как он и ожидал, на подоконнике, слегка ошалело моргая, цеплялась когтями за раму старая серая сова семейства Уизли — очередная весть от рыжих.

Он приоткрыл окно, впустил внутрь тяжело дышащую птицу и машинально отвязал шнурок с конверта. Уже мысленно приготовился к очередному опусу Рона Уизли — те всегда были узнаваемы ещё по корявой подписи. Однако в левом верхнем углу аккуратным, старательным почерком было выведено совсем другое имя: «Джинни Уизли».

Он с трудом переваривал очередные послания от Рона и аккуратно выверенные письма Гермионы, и вот теперь новый собеседник — Джинни Уизли. Сам по себе факт не должен был значить ровным счётом ничего: младшая сестра, скучающее дитя из Норы, ещё один рыжий голос из того же шумного клана. Но стоило Тому увидеть аккуратные буквы её имени на конверте, как внутри что‑то неприятно сжалось, а по позвоночнику прошёл холодок.

Он вообще-то почти успел забыть о её существовании. Младшая, тихая, вечно краснеющая сестра Рона шла в комплекте с рыжим кланом и терялась на их фоне — статист, а не фигура. Пока она всплывала лишь в чужих письмах, ею можно было пренебречь. Теперь же имя «Джинни Уизли» стояло на конверте само по себе, без Рона, без семейного хора. Это было её собственное письмо — и от этого оно казалось куда опаснее, чем все предыдущие послания рыжих вместе взятые.

Проблема была в том, что она уже однажды писала именно ему. Не Поттеру. Не «мальчику‑который‑выжил». Ему, Тому Риддлу, чьё имя никогда не появлялось на конвертах, но чьи ответы она когда‑то перечитывала по нескольку раз, склонившись над страницами старого дневника. Джинни знала его не со стороны, как Гермиона или Рон, а изнутри: узнала его голос между строк, привыкла к его манере вести разговор, к тому, как он расставляет паузы, задаёт вопросы и аккуратно подталкивает собеседника дальше.

Именно поэтому невинный, по сути, конверт с аккуратной надписью «Джинни Уизли» показался ему куда более опасным, чем любое официальное письмо из Хогвартса или грозная печать Министерства. Рон и Гермиона могли рано или поздно заподозрить, что с Гарри что‑то не так. Джинни — единственная, кто теоретически могла узнать, что с ним как раз всё слишком знакомо. Она могла узнать его.