Методика Защиты (гет)

Гроза без ярких молний, птица,

Что и без крыльев — вся порыв,

Без чешуи блестящей рыба,

Без ясного инстинкта зверь,

Среди запутанных утесов

Куда стремишься ты теперь?

Куда влачишься в лабиринте?

П. Кальдерон, «Жизнь есть сон»

Осенью Росаура имела полную возможность выслеживать студентов, которые могли быть связаны с делом экстремистов: либо имели родственников среди сектантов, либо по собственному умозрению сочувствовали преступной идеологии. Осенью Росаура могла бы составить список из десяти с лишним имен, список, о котором мечтал Бартемиус Крауч-старший, список, ради которого он и заслал ее в школу, а потому она и не доверила этот список никакой бумаге, хранила в памяти, постоянно корректируя и опасаясь выписать эти имена хотя бы на клочок пергамента, чтобы тут же сжечь: такой жест требовал уверенности судьи, который выносит приговор, подлости шпиона, который пишет донос. В голове так и билось «они же дети!», дети, которые сдавали ей плохо списанные домашние задания, невпопад отвечали на уроке, разевали рты, заглядываясь в окошко, и швыряли друг к друга резинки. На них она должна была донести властям?.. Да, она выследила Джозефа Эндрюса, она вывела его на чистую воду, отвела к Дамблдору — и мальчик чуть не умер, разгласив Непреложный обет. А ведь он не зашел дальше глупых хулиганств, расписывая стены пугающими фразами… Стоило ли оно того?

Нет, Росаура помнила запуганных младшекурсников. Помнила, как нетерпимость в классе зашкаливала так, что волосы дыбом стояли. Нетерпимость эта текла уже по жилам с зараженной кровью. Найти и наказать (как?) зачинщиков помогло бы выветрить заразу из тех, кто поддался внушению? Конечно, речь шла о пресечении насилия, хулиганств, вандализма, открытой агитации, но сторонники экстремистов были не так уж глупы, чтобы заниматься этим в открытую. Какие-то наблюдения, услышанные фразы, психологические портреты студентов, что удалось набросать за два месяца работы — это давало Росауре имена наиболее нестабильных, подозрительных, безбашенных и нахальных, но и в самые темные времена она не нашла у своей совести позволения передать эти имена кому-то еще, тем более Краучу.

Не сделала она этого, и когда лодка качнулась в обратную сторону. Когда этих студентов стали травить и унижать их же вчерашние жертвы. Дети видят и знают друг о друге куда больше, чем удается углядеть взрослым. Они разбирались друг с другом в темную, и самое жуткое, во что это вылилось (или самое очевидное, поскольку они не сумели этого скрыть), было нападение на Лукаса Селвина. Росаура схлопотала тогда проклятье в живот и полную сумятицу в мыслях. Она помнила, как Скримджер, узнав об этом происшествии, настаивал, что она обязана была заявить на того гриффиндорца. Однако произошедшее шокировало ее так, что места для злобы, обиды, желания справедливости для себя не осталось вовсе. К тому же, Дамблдор ведь исключил его — высшая мера наказания, предпринятая Директором… А ломать жизнь школьнику из мести или идеи о торжестве порядка она не намеревалась. А в том, чтобы не заявить на него, она, как пострадавшая, оставляла за собой последнее слово, слово великодушия, и это утешало ее больше, чем если бы она прочитала в газете о его аресте.

После того скандала все поутихло, но нельзя забывать о темной истории в первый день рождественских каникул, что приключилась с Энни. До конца так и не прояснилось, что за лютую цель преследовал злоумышленник. Почему жертвой была выбрана Энни? Это мог сделать как чистокровный шовинист, желающий очистить Слизерин он бездарной магглорожденной студентки, так и мстительный поборник «справедливости», решивший бросить тень на весь змеиный факультет; в конце концов, это мог быть хитроумный ход против самого Дамблдора, ведь в тот день в глухой стене Хогвартса образовалась брешь, и в школу ступили чужаки в алых мантиях, чтобы призвать к ответу ее обитателей по внешнему закону. Как Дамблдор сумел приглушить скандал и заставил молчать двух из трех посторонних свидетелей, оставалось очередной тайной за семью печатями (Фрэнк, «человек Дамблдора», сам был заинтересован в молчании — Росаура помнила, что никакого рапорта о расследовании он так и не предоставил… или не успел предоставить?..). Странно, но не ужас того длинного темного дня вспоминала Росаура с холодом, а последующий краткий разговор с Фрэнком, когда тот сказал: «Тот, кто сделал это с ней, все еще в школе», и имел в виду он кого-то из студентов. Следом были традиционно произнесены слова о том, что Дамблдор, конечно же, знает больше, чем нам положено, и все, что требуется, это сохранять бдительность и верить, что Директор не позволит случиться непоправимому — а если оно и произойдет, то лишь потому, что и он не всесилен, а вовсе не потому, что нужно было предпринимать иные меры. Главный-то вопрос: какие?

Увы, вернувшись с каникул, Росаура мало могла думать о студентах, о том, что среди них остались те, кто разделяет бесчеловечную идеологию. Случались ли вновь странные, пугающие события? Росаура уже не была внимательным соглядатаем, как в начале учебного года, и все же, казалось, будто все стихло. Суд над мучителями Фрэнка и Алисы будто поставил настоящую точку в долгой и смутной истории событий, которые в учебники уже внесут под названием «Первой магической войны», хотя на войну это походило в последнюю очередь. Да, раз-два в месяц газеты писали об аресте или гибели при задержании еще одного сектанта. Да, проходили суды, но после процесса над Лестрейнджами все казалось пшиком. Да, в школьных коридорах и в классах дети порой собачились, но то было лишь эхо прежней вражды. Да, к слизеринцам отношение реакционно было, прямо сказать, ужасным, и стоило принять как данность, что ближайшие годы связь со Слизерином будет в культурном обществе равносильна связям с преступным миром, но разве это не соответствовало объективным фактам? Около 80% изобличенных преступников, погибших или осужденных, пропавших без вести или помилованных, были из привилегированных семей, из высшего круга, или стремились туда попасть. Все это было уже сотню раз пережевано на страницах газет, в застольных беседах и на заседаниях студенческого дискуссионного клуба, и будет обсосано еще тысячу раз, потому что обществу, чтобы осознать причины и предпосылки постигшей его трагедии, нужна в первую очередь временная дистанция, поскольку пока случившееся не станет историей, а будет оставаться свежей раной, никакой речи о рациональном осмыслении идти не могло. Пока просто нужно было принять как данность то, что на уроках за одной партой могли сидеть осиротевшие дети, у одних родители были убиты, у других — осуждены на пожизненное, и от этого никуда нельзя было деться, с этим просто надо было жить и с особым упорством повторять ритуалы нормальности: ну-ну, успокоились, сдали домашнюю работу, открыли тетради, записали тему, кто готов выйти к доске?..

И все же к концу второго семестра то ли перспектива экзаменов так действовала на нервы, то ли общий фон был все еще далек от стабильности, но Росаура стала замечать тут и там вспыхивающие по старой схеме конфликты, оскорбления, скандалы, а то и глухую, змеиную ненависть среди детей друг к другу. Легко закончить войну на первой полосе газет; сложно вывести вражду из крови. Росаура вернулась к своему мысленному списку, хотя теперь возможности наблюдать за старшекурсниками у нее почти не было, ведь они с ноября были отданы Барлоу. И все же некоторые расспросы младших, некоторые наблюдения, некоторые затрапезные разговоры, некоторые сплетни в учительской, некоторые выступления в дискуссионном клубе, куда она наведывалась по возможности, привели ее к неутешительным выводам: среди студентов старших курсов оставались закоренелые приверженцы экстремистских идей. Они стали гораздо осторожнее, откровенной травли, запугиваний и хулиганств уже не было, но темные мысли бурлили, опасные слова бродили и смущали младших, а кому-то западали в души осколком стекла.

Мысли и подозрения довели Росауру до изнеможения. Будто, только ее личная история нашла хоть какое-то разрешение, приподнялась с души, как она сразу же нашла себе новую причину для всепоглощающей тревоги.

Едва дождавшись окончания завтрака, Росаура предложила Барлоу пройтись вместе до кабинета и, стоило им завернуть за угол, затронула волнующую тему. Не настораживает ли его поведение или образ мысли тех или иных студентов? До чего они доходят в своих дискуссиях, насколько дерзки в ответах на его семинарах по Защите и по Истории? Не случается ли у него банальных нарушений дисциплины из-за драк или хулиганств?

Барлоу остался образцом спокойствия. «Это абсолютно естественно, — сказал он. — Увы, эта грязь еще долго будет плавать на поверхности, воды-то взбаламучены. Лучше пусть они проговорят это, выкрикнут друг другу в лицо, чтобы все услышали, какая же это мерзость. Если же табуировать тему, легко сделать ее запретным плодом, а то и предметом тайного знания, поклонения. Всегда можно опасаться за горячие головы, и среди учеников наших довольно детей, которые потеряли слишком много и не готовы с этим смириться, но мы должны помнить, что прежде всего ими движет боль и невозможность ее выразить. Мы должны сделать все, чтобы кто-то понял ошибочность идей, кто-то разделил вину отцов и свое будущее, кто-то смог жить после оглушительных потерь. Мы должны…»

Росауре, на взвинченных нервах, его взвешенные и неизменно мудрые слова показались отравленными прекраснодушием и вообще оторванными от жизни.

— И как же нам делать это «все», профессор? — едко осведомилась она. — Мы-то делали «хоть что-то», пока их родители убивали друг друга за стенами школы. А где были вы?

Она неожиданно обозлилась, и злоба захватывала ее все больше. Барлоу глядел на нее изумленно, а Росаура думала, не может она, что ли, простить ему этих мягких белых рук, этого незамутненного честного взгляда?..

— Где вы были, когда все катилось к чертям? Удобно вам было появиться здесь, когда дети чуть было друг друга не перегрызли, а ваш предшественник прыгнул с крыши! Сейчас вы работает с детьми, у которых родители либо мертвы, либо осуждены, и дети эти не задают уже провокационных вопросов и не устраивают драк прямо в классе…

Росаура осеклась. Боль, боль, в ней все еще кипела боль, что там, далеко, в прошлой жизни — другой, обожженный и погребенный живьем; уж тот-то всегда презирал длинные речи и выражения сожаления, уж тот действительно сделал «все» и больше, столько, что никто его никогда не возблагодарит…

— «Удобно»?.. — горьким эхом повторил Барлоу, но совладал с собой, сокрушённо покачал головой. — Росаура, — окликнул он её, хотя был в полном праве уйти, не попрощавшись, — то, через что вы прошли, причем в самом начале своей карьеры…

— Вы так любезны лишний раз напомнить мне о моей неопытности! — огрызнулась Росаура уже против воли, но остановиться никак не могла. Чем больше брал ее стыд за этот омерзительный срыв, тем сильнее она злилась на долготерпение Конрада Барлоу.

— Я не хотел вас унизить! Росаура, я говорю лишь о том, что вам особенно тяжело было…

— Не надо держать меня за фарфоровую куклу!

Барлоу молча смерил ее взглядом. Росаура сжала зубы, забыв, как дышать. Он должен сказать сейчас: «Прискорбно, что мое участие так унижает вас». И уйти, уйти навсегда. А она никогда не признается ему, что его участие — единственное, что ее спасло. Поэтому прежде, чем он заговорил, она отвернулась и, как последняя школьница, убежала восвояси. Точнее, убежала бы, если бы учительский вид не вынуждал ее держаться хотя бы стремительного шага в присутствии учеников.

Полдня Росаура сгорала от стыда, а под вечер новая волна тревоги подступила к горлу. Барлоу к ней не зашел, а сил, чтобы идти мириться, она в себе не нашла. Чтобы заглушить чувство вины и беспомощности, она обратила все свои мысли к подозрениям и сомнениям, которые рассмотрела уже со всех сторон по сотне раз. Барлоу не дал ей нужного ответа; в размолвке она лишилась своего единственного и лучшего союзника, впередиидущего, и некому теперь было удержать ее от опрометчивого поступка.

И Росаура отправилась к Альбусу Дамблдору.

* * *

Она долго готовила речь, с которой выступит перед ним. У нее должен быть весомый повод и убедительные аргументы, чтобы оторвать Директора от важных дел. Хотя… признаться, Росаура так и не поняла, чем же большую часть дня занят Дамблдор, если не отсутствует в школе по правительственным делам. Никакую дисциплину он не вел. Уроки не посещал. Совещания чаще проводила Макгонагалл: видимо, ему было удобнее обсуждать со своим незаменимым замом перспективы и доверять ее безапелляционному тону внедрение корректив. Конечно, он тратил время на одобрение учебных планов, планов уроков, планов контрольных мероприятий, и за месяц до экзаменов каждый преподаватель предоставлял ему на утверждение проект экзаменационных работ, а также Дамблдор активно участвовал в подготовке СОВ и ЖАБА, составлял вопросы и продумывал испытания (так что экзаменационная комиссия являлась независимой… скорее, от общественности, чем от Хогвартса)… И все же, по скромному мнению Росауры, Директор мог чувствовать себя несколько более вольготно, чем рядовые преподаватели.

Не самая лучшая задняя мысль, с которой стоит идти на аудиенцию с начальством.

Уже перед винтовой лестницей в его кабинет Росаура признала, что… злится на Дамблдора?.. Если у него так много свободного времени, почему он не делает ничего, чтобы поправить дела школы? Чтобы поговорить со студентами, чтобы заполнить их дырявое расписание с кучей окон и вечным праздношатанием чем-то дельным, что перевоспитало бы их, заставило опомниться? Может, конечно, он и делает это все тихо, незаметно, вызывает к себе то одного, то другого блудного сына или прогуливается с ними вокруг озера за ласковой беседой, угощает лимонными дольками, наставляет на путь истинный; ну а особенно рьяных гриффиндорцев вербует в свой таинственный Орден. Интересно, теперь, когда «война» окончилась, что будут делать эти бравые подпольщики?..

Сколько их вообще было и сколько осталось?

Дверь распахнулась перед ней. Миг — Росаура столкнулась взглядом с Альбусом Дамблдором, увидела его пронзительные голубые глаза, и показалось, будто он совсем близко, лицом к лицу с ней, видит самую ее душу — и она потупила взор.

— Добро пожаловать, профессор! — мягко поприветствовал ее Дамблдор. Он как раз поднялся из своего кресла на другом конце кабинета. Росаура чуть мотнула головой, прогоняя морок, и подняла голову, уже вооружившись скромной улыбкой и парой вежливых фраз ни о чем.

Дамблдор предложил ей кресло, приманил сладости на низкий столик, взмахнул палочкой, и серебряный чайничек тихонько закипел. Росаура опомнилась, что не предупредила Дамблдора, что хочет иметь с ним серьезный разговор, уж насколько долгий, покажет степень ее дерзости и его снисходительности, а он сразу велел ей устраиваться поудобнее, будто догадавшись, что она не на минуточку уточнить даты летнего отпуска зашла.

Еще Росаура, спустя минут пять, осознала, что ее убаюкивает милое обхождение Дамблдора, легкий разговор, который он искусно плел, а она учтиво поддерживала, и вновь ее посетило то прелестное чувство, будто перед ней не величайший волшебник столетия, а добрый старик, возможно, ласковый дедушка, перед которым нечего стыдиться и точно ничего не нужно бояться.

— Вспоминаю, как в августе проходила у вас собеседование, сэр. Мы тоже пили чай и обменивались любезностями. Потом вы взвалили на меня непосильную ношу, о которой я по глупости возмечтала, и пожелали мне удачи. Хорошо закончить тем же, с чего и начинали.

— А, вы пришли обсудить свою нагрузку на следующий год? — усмехнулся Дамблдор. — У вас появились амбиции предложить себя на пост декана Слизерина? Все-таки, назначение профессора Барлоу было воспринято родителями и студентами как слишком радикальное. Я вынужден был пойти против многовековой традиции, согласно которой только выпускник искомого факультета имеет честь стать его главой, уж столько шишек на меня не сыпалось, даже когда я признался на интервью, что для успокоения раскрашиваю маггловские схемы для вышивания…

Дамблдор издал мурлыкающий смешок, но Росауре надоело притворяться и развлекаться.

— Нет, сэр, я и не думала претендовать на столь высокий пост. Я не подхожу ни по каким критериям, как, наверное, и для работы в школе в целом. Но все же вы терпели меня целый год, поэтому надеюсь, что потерпите и еще некоторое время, сколько потребуется для честного разговора. Закончим же мы, полагаю, тем, что вы великодушно предложите мне написать заявление на увольнение по собственному желанию.

— О, профессор, — воскликнул Дамблдор чуть наигранно, но взгляд его сделался серьезен, — вы пылаете этим желанием уже около полугода, а я только и делаю, что немилосердно оставляю вас на должности, на которую утвердил в том августе со всей ответственностью и осознанием всех рисков. Я надеялся, у вас не осталось сомнений, что вы устраиваете меня как преподаватель, а от себя добавлю, что дорожу вами, как человеком…

— Вы приняли меня на должность, потому что меня послал к вам Бартемиус Крауч, — сухо сказала Росаура, — и был ваш черед принимать его условия, чтобы преуспеть в более крупной сделке. Он уступил вам, когда вы отказались принимать на должность мракоборца, который сделал бы из школьников рекрутов, а вы уступили, приняв неумелую девчоночку, чьи мотивы были для вас как на ладони, и от которой в любой момент легко было бы избавиться, ведь едва ли нашелся хоть один студент или родитель, кто одобрил ваше решение.

— И все же я не избавился от вас, Росаура, — мягко сказал Дамблдор.

— Вы знали, что я шпионю для Крауча, и решили держать меня поближе, чтобы знать, какая информация утекает к нему, — пожала плечами Росаура.

Дамблдор усмехнулся.

— Добавьте к этому, профессор, что я выбирал, и какую информацию вы ему донесете.

— Тот-Кого-Нельзя-Называть повержен. Его сторонники казнены, арестованы и обескровлены. Крауч выбыл из игры.

Росаура замолчала, молчал и Дамблдор и внимательно смотрел на нее.

— Видите, — тихо сказал он, — вы не говорите этого.

— Что не говорю?

— Что твердят все: «Война окончена». Вы этого не говорите, Росаура.

Глубокие морщины рассекали его старое лицо. Она поняла, что он смотрит на нее с болью.

— Не думаю, что для тех, кто прошел через войну, она когда-нибудь заканчивается, — задумчиво произнесла Росаура. — Я не причисляю себя к их числу. Я видела мало, осознавала еще меньше, испытала… не больше, чем смогла выдержать. В моем классе сидят дети, которые пострадали несравнимо сильнее, пережили поистине страшное и непоправимое. Нет, я не говорю, что «война кончилась», потому что…

— Нам нужны такие преподаватели, как вы, Росаура, — вдруг сказал Дамблдор. В его голосе звенел отстук сердца. Росаура подняла на него недоверчивый взгляд.

— Такие же неопытные? — только и смогла усмехнуться она.

— Такие же искренние, — с чувством ответил Дамблдор и поднялся, принялся расхаживать по кабинету. — Опыт — дело времени. От него в педагогике никуда не денешься, даже если убегать без оглядки — ну, разве что из профессии. Увы, часто тот самый опыт загоняет нас в заезженную колею, мы отказываемся от экспериментов, дерзновения, творчества. Мы быстро понимаем, какие рычаги рабочие, а на какие лучше и не нажимать, мы узнаем, как достичь приемлемого результата и едем на медленной скорости, покрепче держа узду, а то никак эта норовистая лошадка взбрыкнет! Многие промахи совершаются по неопытности, но воодушевление, с которым молодые коллеги берутся за работу, делает игру стоящей свеч! Вы сами знаете свои ошибки, профессор. И, с вашей совестливостью, конечно же, корите себя за них больше, чем стоило бы. Однако собственный потенциал мы видим редко. Уж простите мне толику самомнения, но, принимая вас на работу, я понимал риски. Если бы я видел в вас только шпиона Крауча, стал бы я пускать вас в школу, пусть сделка была бы трижды выгодной?.. Нет, я увидел в вас то, что не написано ни в одном резюме, что не скажет о вас самая льстивая рекомендация.

Он оперся о стол, чуть подался вперед, и в серебристой бороде сверкнула улыбка.

— Огонь в глазах, Росаура.

Год назад она отдала бы за эту минуту всю свою гордость, весь свой талант. Теперь же...

— Не стоит говорить о том, чего уже нет, — только и сказала она.

Дамблдор убрал с края стола свои длинные пальцы, как если бы слова Росауры упали меж ними ножом.

— Давно хотел полюбопытствовать, профессор… — он отвернулся к окну, за которым играл сырой мартовский сумрак, — расскажите мне историю вашего имени.

Росаура сцепила руки под столом. Она ожидала, что он будет разубеждать ее или льстить ей, быть может, пожурит, в крайнем случае — одернет, но он зашел с неожиданной стороны, и ей не нравились эти новые правила игры; однако пришлось ответить:

— Это из одной маггловской пьесы, сэр.

— Вот как! — Дамблдор вновь откинулся в кресле и налил себе чаю. — О, я ведь большой поклонник Шоу, если хотите знать. Однажды у меня заклинило маховик времени, когда я по молодости десять раз ходил на премьеру «Пигмалиона». ⁽¹⁾

Дамблдор благодушно сложил руки на животе. Росаура произнесла как можно быстрее:

— Это пьеса Педро Кальдерона, он был испанский драматург семнадцатого, кажется, века. А сюжет дико запутанный, как и полагается в барокко.

— О, мы никуда не спешим, профессор. Если только вас не утомило общество празднословного старика, — Дамблдор ласково улыбнулся, все еще любуясь видом темнеющего неба за окном.

«Вы пришли, чтобы говорить со мной — но прежде вы будете говорить для меня», — вот что это значило.

В Росауре всколыхнулась злоба. В нарочитой медлительности она долила себе чаю, надкусила лимонную дольку, вспомнив, что мракоборцы на допросах хотя бы предлагают закурить, и откинулась в кресле, также обратив взор к сумраку за окном.

— Все же, боюсь наскучить вам подробным пересказом. Скажем так, героиня, чье имя я ношу — благородная дама, ее соблазнил и обесчестил человек, которого она любила. Переодевшись мужчиной и взяв с собой шпагу отца, которого она никогда не знала, Росаура отправляется в чужую страну, чтобы отыскать того человека. Движет ли ею желание справедливости или мести, она, быть может, и сама не знает, как не знает, любит ли она его до сих пор или ненавидит. Она встречает своего настоящего отца; по долгу он должен был убить ее, приняв за чужестранца, раскрывшего государственную тайну, но когда видит в ее руке свою шпагу, признает свою дочь. Он помогает ей попасть во дворец, где она встречает того человека, который предал ее. Он ищет руки местной принцессы, хочет стать королем. Росаура заставляет его узнать ее, но из разговора становится ясно, что он не намерен признать за собой вину. Единственный способ для Росауры восстановить честь — это сочетаться с ним браком. Однако он отказывает ей. Она возвращается к отцу и требует, чтобы он заступился за нее. Увы, оказывается, что отец обязан жизнью тому человеку, а потому не смеет вызвать его на поединок чести. Отец предлагает дочери денег, чтобы сделать вклад в монастырь и принять постриг, замолить свое горе. Росаура противится. Она отрекается от труса-отца и заявляет, что собственноручно убьет своего бывшего возлюбленного, раз некому больше вступиться за ее честь.

Она примыкает к восстанию сына короля, который провел всю жизнь в заточении из-за пророчества, будто ему суждено убить собственного отца и стать тираном. Здесь стоит сказать, что судьбы опального принца и Росауры странно переплелись. Он влюбился в нее, но успел оскорбить своей страстью, которую не был научен обуздывать, ведь он рос в заточении, как дикий зверь. И все же встреча с Росаурой меняет его. Голос Росауры и облик, ее твердость и увещевания становятся для него зовом совести. Когда в решающий момент восстание достигает успеха и он может убить отца и взять власть, он проявляет милосердие, и даже больше — смирение. Встает перед отцом на колени и признает его королем. Тогда тот осознает свою ошибку и добровольно отдает власть сыну, ведь тот оказался достоин. Росаура обращается к новому королю с мольбой о справедливости. И новый король вершит ее: отказывается от собственных чувств к Росауре и призывает к ответу того человека, который предал ее. Королевской волей он заключает их брак перед Богом и людьми.

Росаура с трудом оторвала рассеянный взгляд от окна.

— Простите, сэр, — она отставила чашку с остывшим чаем. — Рассказ все-таки вышел долгим, хотя я опустила большую часть сюжета. Росаура — не главная героиня…

— Но что бы без нее делал главный герой! — подхватил Дамблдор и сказал тише, прикровенно: — Какая красивая и грустная история! Как и все истории о любви.

Росаура закрыла глаза, впуская в уши его сладкую речь. Он сказал так нарочно, чтобы придать ценность ее словам. Чтобы она сама осознала, как много мудрости раскрылось в одном ее имени, чтобы увидела связи и отражения, чтобы извлекла урок и тем утешилась… Горечь наполнила рот.

— Нет, сэр. Речь не о любви. Она знает, что он не любит ее, и вряд ли способна любить его сама, но главное, что позор смыт. Это дело чести. Они просто исполнили королевский приказ.

Ответом ей был сочувственный вздох. Сколько он знал про нее, читал, как на ладони, и, разумеется, был слишком деликатен, чтобы хоть словом намекнуть ей на положение дел, но и не держал ее совсем уж за дуру: знал, что она знает, что он знает, и так далее… Его лучистые голубые глаза говорили: «Мне известна ваша боль, мне известны ваши страхи, я знаю, как вам тяжело, и я ценю вас, уважаю вас, восхищаюсь вами, и я получу вас — с потрохами». Росауру пробрала дрожь. Чертовски захотелось разбить блюдце.

— Я не сказала, сэр, что «война окончена», потому что знаю имена студентов, которые представляют собой угрозу школе, — произнесла Росаура.

Она молилась, чтобы в голосе звучало лишь ледяное спокойствие и ни писка того пылкого, юношеского, заносчивого вызова, с которым дети впервые отстаивают иллюзию своей независимости перед родителями.

— Вы полагаете, этих имен не знаю я? — спокойно спросил Дамблдор. Он выдержал паузу, посмотрел на нее поверх очков-половинок. — Но позвольте задать более занятный вопрос. Почему вы не обратились с этим к Бартемиусу Краучу? Осенью, когда кризис был в апогее, он бы отдал все за эти имена, и именно ради этого тайного оружия он и заслал вас в школу, как уже было озвучено.

Росаура догадалась, что, должно быть, сильно побледнела, но взгляда не отвела.

— Я никого не выдала ему осенью.

— Вот именно, — Дамблдор склонил голову. — Осенью у вас было основание действовать, ведь шла война и вы должны были выполнить приказ своего главнокомандующего. Однако вы выбрали не делать этого. Сейчас же вы приходите ко мне и требуете, чтобы я употребил свою власть на то, в чем ваш начальник преуспел бы скорее и с крайним энтузиазмом. Помогите мне понять ваши мотивы, профессор.

— Он больше не мой начальник, — только и сказала Росаура.

— Ах, да, ведь вы способствовали аресту его сына.

— Выходит, хорошо, что у вас нет сыновей, сэр.

Миг в ярко-голубых глазах Дамблдора что-то сверкнуло и тут же погасло, отчего они больше не напоминали небесную синь, но холод морозного утра. Росаура прикусила бы язык, однако важнее ей было держать лицо. До сих пор не стало страшно — только гадко (возможно, от самой себя), но пути назад не было. На этот раз Дамблдор молчал чуть дольше. Когда он заговорил, его голос был неукоснительно ровен, как ледяная гладь зимнего озера.

— Мое положение сложнее, профессор. Своих сыновей у меня нет, но я в преизбытке располагаю чужими. Кажется, это называется «баланс сил»?

— Стратегическое преимущество.

— Прибавьте к этому неприкосновенный запас лимонных долек, профессор. Ну-ка, хорошо я подготовился? Прошу вас.

Он наклонился в вазочке и, взяв сладость, подвинул к ней. Уголок тонких губ Директора ужалила усмешка. Росаура такой роскоши себе позволить не могла. Под его взглядом она взяла лимонную дольку. Только когда она надкусила краешек, Дамблдор заговорил вновь:

— Если изволите, — он произвел широкий жест худой рукой, — мы потратим время на то, чтобы выслушать ваши претензии и предложения касательно организации воспитательно-образовательно процесса. Прошу вас, профессор. Не стесняйтесь. Последнее, чего бы мне хотелось, так это стяжать репутацию самодура, который увольняет персонал за критику руководства.

— Я не сомневаюсь, что вы делаете многое… — осторожно начала Росаура.

— Но все равно недостаточно, ведь так? — Дамблдор поднялся, и в позе его видима стала тяжесть душевной тоски. — Меня называют самым либеральным директором Хогвартса (после того, который ввел совместное обучение, конечно же), и все же именно в мой директорский срок школа выпустила массу волшебников, которые впитали шовинистскую идеологию сектантов и пополнили ряды террористов. Именно они стали убивать беззащитных людей, своих родственников, бывших одноклассников. Вы в полном праве спросить с меня, что же я сделал не так. Школьная среда консервативна, система образования — самая ригидная на свете, однако десять лет во главе школы — срок немалый. Что я сделал? Или чего не сделал?

Дамблдор остановился у жердочки, на которой сидел прекрасный феникс. Протянул руку, будто желая приласкать, но отказал себе в этом удовольствии. Горечь темной чертой легла меж его губ.

— Ну, профессор, — обратился к Росауре Дамблдор, даже не оглянувшись, — выскажитесь. Негодуйте. Обвиняйте меня. Вы пришли в школу в самый черный ее год. И глаз ваш был незамыленный, в отличие нас, старой гвардии. Расскажите, что вы увидели.

— Травля, хулиганства, бойкоты и эксплуатация, нападения и шантаж. И все это делают одни дети с другими детьми, — Росаура сжала губы, стараясь оставаться бесстрастной, но сорвалось: — Что делаем мы? Готовим их к экзаменам и отчитываем за несделанное домашнее задание?

— Вы хотели бы спросить, что делаю я? — уточнил Дамблдор. — Вы не видите с моей стороны комплексных мер, которые раз и на всегда превратили бы школу в островок безопасности и спокойствия, крохотный Эдем, населенный невинными душами. За детьми потребовалось бы не надзирать, а лишь присматривать, изредка журить за шалости, в глубине души веселясь от их проделок… Удивительно, но в сознании многих Хогвартс рисуется именно таким райским уголком. Детство, — Дамблдор грустно улыбнулся, — как бы дети ни страдали, переживание самой жизни всегда будет ярче. Парадоксально, но так уж работает детская психика. Даже в эти черные дни они действительно острее переживали из-за заваленной контрольной, чем из-за вестей о том, что их родители пропали без вести. Школа дает тотальное ощущение рутины, неизменности, стабильности, и это отдаляет от нас страх, приглушает боль. Вы могли заметить это по себе, Росаура.

Росаура молча кивнула.

— Когда вы корите себя, что не придумываете для детей чего-то из ряда вон выходящего, не проводите с ними бесед о чем-то важном и основополагающем, не погружаете их в пучину новостей, не требуете от них иметь мнение по самым острым и болезненным вопросам… не переусердствуйте. Для безопасности их душ нужно вовсе не это. А именно что… регулярность, естественность, закономерность. Домашние задания. Ответы у доски. Скучноватые лекции и практические занятия, которые придают им уверенность в собственных силах не в борьбе с мировым злом, а с учебной задачкой. Если наши студенты до сих пор трясутся перед экзаменами, — с чувством сказал Дамблдор, — это значит, что они все еще дети.

— Но среди них, среди детей, — с горечью воскликнула Росаура, — есть те, кто разделяет идеи отцов! Кто готов запугивать, мучить, унижать, чтобы самому самоутвердиться, возвыситься! И даже хуже, ладно бы это было ради самоутверждения, это рядовой случай, это бывает везде, с этим можно работать. Но они ведь творят насилие друг над другом из идейных соображений! Как мы можем допускать, чтобы это существовало и процветало у нас под носом? Как мы можем проводить уроки и давать детям чувство естественного хода вещей, если он включает в себя травлю и вражду?

— Идеи, идеи… — пробормотал Дамблдор. — Наживка для пытливого юношеского ума. Те, кто идут за идеями, завязывают с детством. В юности человек больше всего на свете презирает смерть, а потому меньше всего ценит жизнь. И свою, и чужую. По юности кажется, что весь мир у твоих ног, история человечества представляется чередой глупостей, и только ты, разумеется, смог разобраться, как работает этот гигантский расстроенный механизм под названием «человеческое сообщество», и только ты знаешь, какую гайку подкрутить, какую шестеренку заменить, чтобы все пошло на лад. И пусть эти шестеренки — живые люди, разве неизбежные потери волнуют великих реформаторов и революционеров, трудящихся во имя общего блага? О, расцвет сил и распад целомудрия. Первые осознанные грехи, а отсрочка наказания только убеждает во вседозволенности.

Будто забывшись, Дамблдор пригладил клюв феникса. Огненный глаз птицы сощурился от удовольствия, но и из-под века пристально смотрел не на хозяина, а на Росауру.

— А что вы думаете о наказании, Росаура? — голос Дамблдора прозвучал будто у нее в голове. — Вы уже думали о том, что мы слишком мягки к нашим студентам, а та зараза, о которой вы говорите, выжигается только каленым железом?

— Я думала… о наказании, — проговорила Росаура. — О наказании как таковом. Думала о том, может ли оно следовать раньше преступления.

— Превентивные меры, — подсказал Дамблдор. — Их души у нас как на ладони, но мы редко можем поймать их за руку, не так ли? Вы говорите, что можете назвать имена — но можете ли вы перечислить проступки?

Росаура промолчала. Дамблдор снова пригладил феникса.

— Нужно же что-то делать, — сказала она наконец. — Ради них же самих.

— Идея, — повторил Дамблдор эхом собственных мыслей. — Идея установить порядок ради общего блага. Ради общего блага превентивно преследовать потенциально нестабильных членов системы, чтобы обеспечить безопасность большинства. Установить законы, суровость которых будет держать в страхе — или дисциплинировать, если уж вы чураетесь столь жестких слов. Вы в претензии ко мне, профессор, — Директор обернулся к ней стремительно, — потому что понимаете — я не просто номинальный глава школы. Я держу власть.

То, как он произнес это — почти тихо, спокойно, и все же, будто отзвук грома протрещал в одном лишь слове.

— Хогвартс автономен. Министерство не имеет права вмешиваться в наши дела. Как и общественность. У родителей нет выбора: детей необходимо обучать, иначе участь их страшна. Единственная школа на всю нашу страну — у меня под пятой. Да, есть Попечители, которые могут перекрыть нам финансирование, но как будто, если бы стал я играть ва-банк, то не позаботился бы об иных источниках дохода!.. Матушка вам рассказывала, что до меня здесь практиковались телесные наказания? Я отменил их. С тем же успехом я мог бы ужесточить их. Я мог бы издать любой указ и обосновать его и перед Попечителями, и перед чиновниками, и перед родителями. И мог бы создать ту школу, которая была бы безопасной в том смысле, как этого требует бункер во время ядерной войны. Никакой присланный сверху силовик и рядом не стоял бы с той муштрой, какую я мог бы ввести в школе вместо утренней гимнастики. Вы бы стали работать в такой школе?

Росаура молчала.

— А я бы нашел тех, кто стал бы, — легко пожал плечами Дамблдор. — Более того, может, и вы бы согласились. Ведь вы закончили бы совсем другую школу. А значит, были бы совсем другим человеком.

Росаура стиснула руки и ощутила, как похолодели пальцы.

Вопросы и ответы, неозвученные, пронеслись между ней и Директором молниями. Не было нужды спрашивать, почему же он не употребил свою власть в полной мере. Не было смысла отвечать, что за минувший год ей не раз хотелось вовсе не быть человеком.

— Должен быть срединный путь, — чтобы сказать это, ей потребовалась немалая храбрость.

— Как всегда, самый долгий, — отозвался Дамблдор, и в голос его вернулась привычная мягкость — и бескрайная усталость. — А разве мы уже не прокладываем его вместе с вами, профессор?

Росаура подняла голову. Дамблдор кормил феникса черными зернышками, похожими на порох.

— Ну, скажите, какие бы меры вы предложили? — приободрил ее Директор. — Чисто гипотетически, на абстрактной конференции о проблемах современного школьного образования.

Росаура набрала в грудь воздуха.

— Прежде всего, я думаю, что специфика нашей программы слишком ориентирована на добычу и усвоение практического знания. Школа, грубо говоря, имеет главенствующую утилитарную цель: сделать так, чтобы дети за время пребывания здесь не покалечили друг друга, научились владеть собой и своими способностями, развили их до уровня, на котором можно спокойно просуществовать в мирной тихой жизни, преимущественно в бытовой сфере. Если студент жаден до большего, он должен заниматься самообразованием. Но не в том мне видится главная беда, а в наполненности базовой программы. Больше всего часов отведено таким предметам как Трансфигурация, Зелья, Заклинания. Науки сложные, требующие отточенных навыков, но по сути своей прикладные. Требующие тренировки и самодисциплины, но в меньшей степени — критического мышления, думания, говорения. Мы вооружаем выпускника набором отточенных навыков, но не оттачиваем его образ мысли. За это отвечают предметы гуманитарной сферы, которые у нас в полнейшем загоне. Сколько часов выделено на Историю? И каково было ее содержания, по крайней мере, когда я училась: сплошные гоблинские войны, великаны и упыри, а о связи волшебного мира с миром магглов мы говорили только в рамках темы об инквизиции, а что может больше настроить волшебника против простецов?.. До событий современности мы будто вовсе не доходим. История — основополагающий источник знаний о человечестве и человечности, но мы сводим все к датам и фактам, зубрежке и скуке, а главное, убеждению, что это все случилось давно и не с нами. Маггловедение вообще факультативно. Мы не знаем, как устроено общество, по законам которого мы живем, мы перенимаем культуру. Мир без истории и общественных наук, без литературы и искусства, ограниченный узкой специализацией, такой маленький и убогий, не стоящий и плевка, чтобы его защищать! А Защита от темных сил? Разброд и шатание, и осваивая, как противостоять темным силам, мы вообще почти не касаемся вопроса, а что такое по сути своей эти темные силы. Чем отличить их от светлых и почему, собственно, необходимо от них защищаться? Ведь скольким юношам приходит в голову идея не отпугивать злую сущность, а пожать ей лапу? На последнем курсе они на полном серьезе задают вопрос, почему мы не практикуем темную магию, если она более эффективна в бою. Если бы с первого курса мы объясняли им, какой цены требует от человека темная магия, каковы последствия соприкосновения с ней, у них бы не возникало соблазна позже, или хотя бы они понимали, что играют с огнем.

— Вы правы, профессор, — согласился Дамблдор, — нравственная, воспитательная сторона образовательного процесса у нас бедственно провисает. Однако я не сомневаюсь, что вы-то с первого курса начали объяснять детям, как различить добро и зло.

— Положим, я предприняла какие-то попытки. Но что для них два урока в неделю, на которых я уделю этому от силы пять минут? Они уходят на другие уроки, и там снова влекут их возможности интеллекта и навыка, а не рассуждения и совести. Наше образование перекошено в прикладную, узкоспециализированную стезю, на выходе из которой мы получаем выпускника-функцию, удобный, выпиленный по нужным параметрам винтик, чья любознательность купирована, критическое мышление подавлено в зародыше. Он ценит силу, технологичность, личный комфорт и неприкосновенность своей скорлупы.

— Я уже упомянул вашу заслугу в расстановке акцентов на преподавании Защиты. То же я могу сказать о трудах профессора Барлоу. Я думаю, вы посещали его лекции по истории. Да, он только начал, и путь этот долог. Одна из печалей педагогической профессии в том, что между нашими усилиями и результатами лежит огромнейшая дистанция. Большинство специалистов могут испытывать удовлетворение от проделанной работы под конец своей смены. Учителя же, объяснив материал, на следующий день получают гору ошибок в домашних работах и заваленные контрольные. Как часто нас посещает отчаяние и сомнение в собственных способностях! Проходят годы, чтобы мы увидели, как из упрямых балбесов, которые вытрясли из нас все нервы, вырастают обученные, яркие, способные выпускники. Наш труд монотонный и почти невидимый. Мы не можем перекроить их сознание одной лекцией и блестяще решенной задачей. Мы должны запастись терпением, и чтобы выдержать бесконечный урок с повторением одного и того же по десять раз, и чтобы дожить до сбора урожая. Однако продолжайте, профессор, — вздохнул Дамблдор, — ведь мы коснулись только образовательной программы и предметной приоритетности.

— Наиболее важной проблемой в плане организации жизни и досуга учащихся, — продолжила Росаура, — мне видится разделение на факультеты. Ребенок попадает в среду, где царят те или иные предрассудки, взгляды, мнения. Чтобы приспособиться, не быть белой вороной, он впитывает как губка все, от манеры поведения до мировоззрения. В одиннадцать лет, разлученному с семьей, ему наплевать на моральные категории. Ему важно быть в стае. Он примет любой порядок вещей, лишь бы удалось вписаться. А лет через пять, когда уже немного проклевывается критическое мышление, привычка и чувство принадлежности уже так сильны, что воевать против них почти бессмысленно.

— Вы знаете, что разделение на факультеты — это не прихоть, а зеркало устройства общества. Классовой системы, если угодно. Для детей мы объясняем это чертами характера, но ни для кого не секрет, что за каждым факультетом стоит своя традиция, свои круги, свои сферы влияния в обществе, свой культурный код. Чтобы сломать это в большом мире магглам потребовалось несколько лет кровавых революций.

— Революции устраивали угнетенные народы, — заметила Росаура.

— Я бы сказал, производили. Устраивали-то их умные люди с большими деньгами. Но если продолжать вашу аналогию, то любые радикальные изменения сверху того же характера и размаха называют менее романтичным словом: тиранией. Мы и так пытаемся преодолеть разрыв, позволяя детям с разных факультетов учиться вместе. Быть может, более серьезным шагом было бы сделать для них совместные общежития…

— Сделать в квиддиче смешанные команды со всех факультетов… Организовать им больше совместного досуга…

— А разве не этим мы занимаемся по вечерам и выходным? То, что досуг этот необязателен, не делает его скудным, не так ли? — улыбнулся Дамблдор. — Мне, надеюсь, не нужно объяснять, почему я не требую обязательной явки в клуб плюй-камней для стимуляции дружественного настроя среди студентов?

— Львиную долю этого досуга тянет на себе профессор Барлоу, — горько усмехнулась Росаура. — Но да, признаю, в этом году по вашему указанию почти все преподаватели так или иначе занялись этим вопросом.

— И вспомните, как много недовольства это вызвало у коллег! — вернул ей Дамблдор горькую усмешку. — Это, пожалуй, одна из самых больших проблем. Кадровый голод, профессор. Очень тяжело найти людей, которые готовы были бы запереть себя в школе среди трехсот подростков на целый год почти безвыездно. Это значит решительное нет личной жизни, семье, увлечениям, собственному досугу. Не для всех — этот наш замкнутый мирок. Мы и так маринуемся здесь детьми, а потом, вспомните, с каким упоением вырываемся наружу, в большой мир!.. Кто возвращается сюда? Большая часть педсостава — это весьма и весьма возрастные специалисты. Молодежь не идет учительствовать, вы — редкое исключение. Да и признайте: подписывая трудовой договор, понимали вы хотя бы в общих чертах, какая нагрузка вас ждет?

— Нисколечко, — вздохнула Росаура. — К этому невозможно подготовиться.

— А ведь я вас предупреждал! — с веселым сокрушением воскликнул Дамблдор. — И вот, спустя год вы смотритесь в зеркало и задаетесь справедливым вопросом: стоило ли оно того… Это я должен переживать, что вы решите уволиться, профессор, а не вы — что я вздумаю вас уволить! Да, моя администрация, — он, конечно же, с легкой улыбкой имел в виду Макгонагалл, — задает знатную трепку молодым коллегам, но на самом-то деле каким глупцом надо быть, чтобы уволить посреди года учителя, от которого образуется зияющая дыра в тридцать часов по профильному предмету? Вы, конечно, любительница теорий заговора. Это отчасти справедливо касательно вашего назначения и может казаться привлекательным объяснением для факта назначения профессора Снейпа… — Дамблдор сделал многозначительную паузу, — но при прочих равных, профессор, вы хоть представляете, как невообразимо трудно найти хорошего специалиста, готового преподавать в школе даже за большие деньги? Я не ошибусь ведь, если скажу, что наш коллектив не кажется вам большой и дружной семьей. Далеко не все коллеги придерживаются тех ценностей, которые важны мне как лидеру. Могу ли я распрощаться с ними, только потому что они не готовы всецело отдавать себя детям? Если они справедливо говорят, что рабочий день заканчивается после шестого урока и на выходные у них есть такое же право, как у всех нормальных людей? Я не готов совершить административное самоубийство и уволить разом всех сотрудников, которые не всецело разделяют мою философию. Видите ли, чтобы быть учителем — в полном смысле этого слова — нужно перестать быть нормальным человеком. Жизнь учителя — это не нормальная жизнь. Не все готовы к этому. И я не вправе требовать от каждого такой самоотдачи. Вот вы, Росаура. Вы не раз проявляли стойкость и верность долгу учительскому. Но если бы у вас была семья, дети… Разве стоял бы перед вами выбор, поработать еще пару лишних часов ради чужих детей или вернуться скорее к своим?

Росаура промолчала. В воздухе вновь висели неозвученные, но очевидные слова. Сколько раз за этот год она готова была ради себя, своей жизни, своего личного интереса оставить школу, пренебречь обязанностями… Видимо, она действительно до безобразия юна и наивна, раз испытывала такой жгучий стыд, когда сталкивалась с этим выбором. Более зрелый и хладнокровный человек, наверное, сразу бы отделил рабочее и личное… Или дело тут в специфике учительской профессии? Она требует всецелого личного вовлечения, и разделять значит резать по живому?

— Я не могу добиться идеальных условий, — развел руками Дамблдор. — Тиранией или демократией, я не могу вырастить в пробирке идеальных сотрудников, которые будут идеально воплощать мою воспитательно-образовательную концепцию. Мы имеем дело с людьми. И дети — люди, о чем нам следует помнить всегда. Да, они попадают в специфический круг, они впитывают зачастую ложные ценности, они способны на жестокость больше из страха оказаться вне стаи, чем из личного позыва. Что же может направить их, очистить, воспитать? Дополнительные часы чтения моралей и обязательные межфакультетские игры на укрепление командного духа? Быть может, торжественные линейки, на которых мы вместе будем распевать школьный гимн, или отчетные концерты, куда мы будем приглашать родителей, чтобы покрасоваться своими достижениями? Все это по отдельности — не так уж ужасно, как звучит. Но что должно скреплять это?

Росаура смотрела на Директора в молчании. Ответ, который подсказывало сердце, казался слишком наивным, очевидным и идеалистичным одновременно. Разум же не давал ответов, только сыпал новые вопросы.

— Личность учителя, — произнес Дамблдор в наступившей тишине. — Потому мне и нужны такие как вы, Росаура. Ничто не влияет на учеников больше, чем личный пример учителя. За всеми методичками и регламентами, за чешуей образовательного процесса, громадой учебных планов и расписанием экзаменов, мы — люди. Мы смотрим друг на друга, как на людей, и ожидаем друг от друга человеческих поступков, мыслей, чувств. Быть преподавателем может любой, кто овладел своим предметом и умеет складно говорить. Но вот учителем!.. Учителем нужно стать. Для учителя всегда — всегда первостепенны будут ученики за партами, а не материал в учебнике. Учитель воспитывает учеников своим деятельным присутствием в их жизни, в их труде. Дети смотрят на нас и считывают все: наши взгляды, настроения, отношение к миру, к людям. Они приходят к нам не ради предмета, но ради общения. Если дети боятся взрослого, они будут его слушаться — до поры. Если же дети любят взрослого, они будут его слушать.

Дамблдор грузно облокотился о спинку кресла, и Росаура заметила, как попытался скрыть он тяжелый вздох. «Он стар, очень стар», — промелькнула мысль и с шипением сгорела от пламени свечи, что выхватила глубокие морщины на утомленном лице Директора.

— Моя самая большая педагогическая ошибка стоила жизни десяткам людей, — тихо сказал Дамблдор. Он не смотрел на Росауру, и она поняла, что он действительно не мог бы сейчас посмотрел в глаза никому — даже себе. — Был мальчик… Сирота, наделенный большой силой, он прозябал в маггловском приюте, где голодал и дичал. Моей обязанностью было встретиться с ним и подготовить к поступлению в школу. Каждый год мы разыскиваем юных магглорожденных волшебников и проводим беседы с ними, с их родными, помогаем пережить шокирующую правду и последующие перемены. В большинстве своем это дети, чей дар уже начал проявляться, и семьи напуганы, встревожены, объясняют это так, как могут — психическими отклонениями, паранормальными способностями, в лучшем случае стараются этого не замечать, в худшем — пытаются «лечить» своих детей, наказывают их за «странности». Дети привыкают стыдиться своих особенностей и скрывать их. Когда они слышат, что это не болезнь, они испытывают облегчение, радость, хотя принять положение дел и необходимость разлучиться с семьей, чтобы научиться владеть собой, могут далеко не все и точно не сразу. А тот мальчик поразил меня тем, что он ничуть не удивился, когда я открыл ему правду. Он знал, что он особенный. Он научился это скрывать и пользовался этим, чтобы унижать и запугивать других приютских детей, тех, кто ему не нравился. В одиннадцать лет он воровал, лгал, издевался над теми, кто был слабее его — вполне распространенная картина для сиротского приюта, где выживает сильнейший, и мне стоило бы держать это в голове, однако… Я не испытал к тому мальчику ни симпатии, ни сочувствия, ни жалости. Только стойкую неприязнь. Признаюсь, я сам чуть припугнул его, чтобы заставить сознаться в воровстве; мне хотелось преподать ему урок, что в мире, которому он принадлежит по своему дару, он уже не будет «особенным». Я хотел призвать его к честности, к осознанности… И что еще взрослый может хотеть от ребенка, который ему не понравился. Когда он приехал в школу и поступил на Слизерин, он оказался в положении весьма затруднительном. На Слизерине он не мог похвастать происхождением, богатством или связями, чтобы войти в круг большинства своих одноклассников; вы по себе знаете, как это может быть непросто. А ведь он был сиротой, не мог написать даже письма родственникам за поддержкой. Все, что оставалось — это добиваться признания упорством и талантом. В том ему природа не отказала. Он был очень даровитый, а желание завоевать уважение одноклассников и учителей делало его неутомимым в самосовершенствовании. Увы, не получив безусловного принятия сразу же, он уже не мог простить окружающим их предвзятости и холодности; впечатляя всех своими талантами, он добивался уже не просто уважения — он добивался преклонения. Он устал хотеть, чтобы его любили, а потому решил, лучше будет, если его станут бояться. Внешне к нему придраться было невозможно, он был очень осторожен, открыто с одноклассниками не конфликтовал, с учителями всегда вежлив и предупредителен, выбился сначала в факультетские старосты, на седьмом курсе его назначили старостой школы, экзамены сдавал блестяще… Он знал, как понравится людям, знал, какую струну ущипнуть, чтобы сыграть нужную мелодию, но он делал это уже не из тоскливой жажды тепла, о чем мог плакать в приюте, но единственно из пробудившегося вкуса к власти. Я наблюдал его возвышение — то, что другие учителя называли расцветом. Мне казалось, если я буду, в отличие от моих коллег, особенно строг и требователен к нему, это хоть как-то воспитает его. Но, стоит признать, я так и не нашел сил, чтобы полюбить его, пожалеть. В глубине души он вызывал во мне отторжение, с самой первой нашей встречи. Страшно признаваться самому себе, что один из учеников отвратителен тебе, когда тридцать лет служишь учителем и пребываешь в уверенности, что педагогика — твое призвание.

Дамблдор замолчал надолго, поглаживая огненно-красные перья своего феникса. Жест его не был рассеянным — он был механическим.

— За семь лет под моим носом мальчик вырос в юношу, которого боготворили взрослые и побаивались дети. С самого начала он метил в высший круг, и ему удалось не просто стать вхожим в него, но встать в его центр. Ситуация, опять же, весьма типичная: трудолюбивый выскочка в среде изнеженных баловней судьбы берет от жизни все, пока они прохлаждаются, уверенные, что весь мир и так у их ног. Однако он был наделен еще и харизмой, гордостью и редким обаянием; люди подпускали его близко, а потом он уже безо всякого волшебства завладевал их волей, их секретами, их умами, и им оставалось только преклоняться перед ним. Он шел на десять шагов впереди их всех, был умнее, способнее и удачливее, поэтому они вскоре смекнули, что это не они ему нужны — он им нужен. Ему прочили блестящую карьеру, чуть ли не звание самого молодого Министра, однако его подлинной страстью было… преподавание. Только сдав выпускные экзамены он подошел к Директору с просьбой принять его на должность профессора Защиты от темных искусств. Мой предшественник отказал ему ввиду чрезмерной юности. Вы можете судить, профессор, насколько все-таки возраст является обременением для молодого педагога. Ученики едва ли могут воспринимать всерьез учителя, который выглядит их ровесником. Признаюсь, принимая вас на должность, я больше всего переживал именно о вашей молодости, не в плане неопытности, а…

— Так что же тот юноша? — прервала Дамблдора Росаура и добавила: — Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите.

Дамблдор замер. На миг его глаза показались нестерпимо яркими в ночном полумраке кабинета.

— Вам рассказал Гораций? — спросил Дамблдор. В его голосе, как сквозняком, повеяло обреченностью.

— Возможно, — ответила Росаура. — Он не нарочно; он не сказал ничего конкретного. Только имя — Том Реддл.

Дамблдор не шевельнулся, лишь обронил:

— Верно, так его звали.

— Он помог найти виновного в смерти Миртл.

— Он сделал все, чтобы школу не закрыли.

— То есть, он подставил невиновного?

Дамблдор медленно провел рукой по бархатной спинке кресла.

— И вы знали это! — прошептала Росаура.

— Я имел... сомнения. И, конечно же, никаких доказательств. Я был лишь скромным учителем Трансфигурации, даже не деканом еще... Я думаю, вы можете меня понять.

Росаура ошеломленно молчала. Дамблдор говорил в глубокой печали:

— Том считал школу своим домом, которого у него никогда не было. Каждое лето он вынужден был возвращаться в приют, и это было для него наказанием. Каждый раз, сдав экзамены и заслужив звание лучшего ученика школы, он спрашивал, нельзя ли ему в качестве награды остаться в школе и на летние каникулы, но это не предусмотрено правилами. Два месяца в приюте казались ему, наверное, вечными муками. Он боялся, что лишится мира, в котором его талант и способности принесли ему столько славы, влияния и удовольствия.

Дамблдор обратил к Росауре свое утомленное лицо.

— Знаете, профессор, за время нашей смуты сложилось мнение, небезосновательное, конечно, что это всё чистокровные ненавидят магглов, разжигают рознь и пропагандируют геноцид. Верно, самые крупные спонсоры террористов — из чистокровных семей, просто потому что они очень богаты. Самые ярые фанатики вроде Лестренжей или братьев Блэк — тоже чистокровные. Однако мало кто задумывается, насколько много среди террористов и сочувствующих террористам было… полукровок и магглорожденных.

Росаура поглядела на Дамблдора, не скрывая удивления.

— Но ведь террористы преследовали и убивали преимущественно магглорожденных!

— На самом деле, преимущественно защитников магглов — или непосредственно магглов. Очень часто новые члены террористической группировки, чтобы доказать свою верность, убивали собственных родственников-простецов.

Росаура потрясенно молчала. Дамблдор тяжело вздохнул.

— Это ведь так легко объясняется, профессор… Для чистокровных или полукровок волшебство — это нечто обыденное, неотъемлемая и привычная часть их жизни. Но что такое родиться волшебником для ребенка из семьи простецов? Это ведь чудо. Сказка стала явью. В детстве, в неведении, они боятся и стыдятся самих себя, терпят насмешки, подвергаются остракизму, их чураются собственные родственники. А потом весточка — ты волшебник! Приходит таинственный незнакомец, передает письмо из чудесной школы чародейства и провожает в лавку волшебных палочек… Да, эти дети прощаются с семьями и попадают в совершенно особенный мир, где им нужно завоевывать свое место под солнцем, но с каким упорством они это делают! Самые старательные, усердные, внимательные студенты — это чаще всего магглорожденные. Они землю роют, чтобы окопаться в этом дивном новом мире. Возвращаясь на каникулы к родителям, они все чаще говорят будто на разных языках. Им становится противен их прежний мир, там, где им никогда не было и больше нет места. Волшебство становится для них не средством, а целью. Чем больше они преуспевают в покорении волшебного мира, тем больше презирают мир простецов. Чистокровные дорожат своей родословной и верны своей семье; магглорожденные и полукровки из страха и от гордости сами лгут о своем происхождении и порывают с родителями, как только предоставится случай. Адекватных чистокровных волшебников вполне может восхищать маггловский прогресс, достижения мысли, искусства, немало же магглорожденных, очарованных волшебством, будут с пеной у рта доказывать, как невзрачен, глуп и мелочен их родной мир. Как легко они проникаются к нему презрением… Как просто многие из них отреклись от него, как только стал вопрос: бороться или прятаться. И с какой ненавистью некоторые из них принялись уничтожали его, соблазнившись лозунгами экстремистов! То, что по статистике большинство террористов — чистокровные, объясняется ошибкой выжившего. Чистокровные сдавались в плен и доносили друг на друга. Магглорожденные стали разменной монетой с обеих сторон.

— Магглорожденные — жертвы! — Росаура упрямо мотнула головой. — То, что вы сейчас говорите, попросту оскорбляет память тех, кто пострадал от преследований...

— А психология масс в экстремальных ситуациях вообще неприглядна, профессор, — спокойно ответил Дамблдор. — Однако я не думаю, что слова «немало магглорожденных» означают «все поголовно». Я лишь указал на тенденцию, о которой не принято говорить. Во время кризиса вообще находится немного людей, кто выбирает сражаться и отстаивать себя, а не парализован страхом и не пытается приспособиться, безоговорочно принимая сторону сильнейшего. Факт в том, что магглорожденные — наиболее уязвимая группа, потому что в нашем мире они не имеют защиты семьи, надежных связей, закон не на их стороне. Потому подвиг тех из них, кто нашел в себе мужество бороться, особенно высок. Поверьте, я чту его.

Росаура отвела взгляд. Слова Директора потрясли ее цинизмом и казались очередной провокацией. Витать в безвоздушном пространстве логических построений и бесстрастных рассуждений о «массах» (массах обездоленных, угнетенных, замученных) ей опротивело. Она заговорила громче и резче:

— Это всего лишь теоретизирование. Мы можем понимать механизмы возникновения тех или иных течений, причины, следствия. Но что это нам дает в ситуации кризиса? Даже если мы поменяем программу, пригласим лучших учителей по призванию, упраздним порядок распределения и проведем разом все лучшие реформы образования, мы уже не изменим мировоззрения, не призовем к порядку тех студентов, кто разделяет экстремистские идеи. В их сердцах вражда, в их умах предубеждение, так что же делать, чтобы они не навредили окружающим, раз себе они уже нанесли ущерб?

— Вы же понимаете, профессор, что каждый из них — это наша проигранная битва? — тихо спросил Дамблдор.

«Даже моя, вот как? — подумала Росаура. — Я здесь без малого год, но я тоже виновата?»

Однако взбунтоваться ей не удалось. Под пристальным взглядом Дамблдора она вспомнила со стыдом и болью все случаи, когда была несправедлива к детям, когда срывалась на них, унижала их, не держала слова, злоупотребляла властью. Чтобы считать себя невиновной, нужно быть безупречной, а ей не удалось удержать столь высокую планку. Спросить бы, кому когда-то удавалось? Но это не избавляет от ответственности.

— Я думаю, — медленно сказала Росаура, — раз вы знаете их имена, знаете, какую опасность они представляют для своих же одноклассников, но все равно держите их в школе, то вы верите, что еще можете перевоспитать их.

— А вы не верите, профессор? — задушевно спросил Дамблдор.

— А мы можем полагаться на веру в таких обстоятельствах?

— А каковы наши обстоятельства? — изумился Дамблдор. Так мастерски, что Росаура почти поверила в его искреннее недоумение. — Вы же сами сказали: Волдеморт пал, — Росаура вздрогнула, больше не от страха, а от удивления, как запросто Дамблдор произнес имя, которое напиталось кровью многих, — его приспешники арестованы и упрятаны в Азкабан. Взрослый мир переболел этой безумной лихорадкой. На что рассчитывать детям, которые увлеклись тлетворными идеями? В начале года обстоятельства были совсем иные, вот они и мнили себя революционерами, верными сынами своих отцов.

— Они прокляли Энни под Рождество.

— Рождество! И на Лонгботтомов напали на Рождество. Это было страшное, жесточаяшее потрясение, но с тех пор многое изменилось…

— А если они не угомонились? Если попробуют…

— «Если»! Вероятность, профессор. Крайне малая. Они не прожженные террористы, они не одурманенные кровью сектанты. Они — школьники, наши воспитанники, у которых не осталось ничего, что могло бы подтолкнуть их к безумным поступкам. Впереди экзамены, для многих — взрослая жизнь. Это волнует их гораздо больше, уверяю вас. Да, у нас тут свой мирок, где мы время от времени чувствуем приближение конца света, но чем ближе конец учебного года, тем трезвее наш взгляд на вещи, даже у самых законченных мечтателей.

— И все же…

— И все же, что вы предлагаете? Чего вы хотите от меня? Заковать их в кандалы за одно лишь подозрение? Исключить из школы накануне экзаменов? Устроить им допрос, бросить в карцер, изолировать от одноклассников — короче говоря, обращаться с ними, как с преступниками, которыми они не являются?

— Но как они обращаются с другими детьми?

— Так, как это порой происходит в жизни, — сухо ответил Дамблдор. — Я не потакаю произволу и насилию. Там, где это возможно, мы, учителя, призваны вмешиваться и напоминать детям, что приемлемо, а что выходит за рамки. Я не гарантирую никому абсолютной безопасности. Школа — зеркало нашего общества, и дети вынуждены переживать кризисы, угрозы, конфликты…

Дамблдор не терял в плавности речи и спокойствии позы, однако Росаура осознала, что внутренне вся подобралась, как зверь при рокоте грома. Она давно уже забыла о приличиях, о дистанции, о грани разумного. Так нечего терять:

— Так вы утверждаете, сэр, что создали внутри школы контролируемый хаос?

Дамблдор молчал секунду, а потом расплылся в мягкой усмешке:

— Вы льстите мне, профессор. Хаос создал не я.

— Быть может, я льщу вам в другом, сэр.

Росаура чувствовала, как пылают ее щеки, но в голове царила холодная ясность. Теперь Дамблдор смотрел на нее дольше и внимательнее. Не так, будто он увидел в ней нечто новое, но будто наконец-то различил то, в чем давно хотел убедиться. Они не размыкали взглядов в полной тишине еще несколько долгих секунд, и Росаура ощутила, будто чужой неслышный голос нашептал ей мысль: «Так вот, что он в ней нашел». Кто — он, Дамблдор, Крауч, Руфус Скримджер, Слизнорт, Аластор Грюм или Конрад Барлоу, — она не успела понять.

— Из всех людей, которые мне льстят, Росаура, — сказал Дамблдор негромко, — вы наиболее правдивы.

Он чуть переменил позу, и Росаура почувствовала, что их беседа движется к концу. Стоило прислушаться: быть может, она все же выбила в этом неравном поединке минуту откровенности.

— На нас, учителей, смотрят и другие дети. Они попадают сюда и возвращаются вновь и вновь, потому что могут чувствовать себя здесь детьми. Если я буду обращаться с теми, кто вызывает подозрение, как с преступниками, какое доверие ко мне, к школе, будут испытывать остальные? И вы правильно не льстите мне, профессор, я не всеведущ. Что если я подвергну испытанием моим подозрением непричастного? Я на всю жизнь подорву его доверие ко всему в этом мире. К любому взрослому, к любому авторитету, к системе, к государству, к порядку, к добру, в конце концов. Наши подозрения… имеют право на существование. Они требуют риска. Риска доверия. Только доверяя детям, мы позволяем им повзрослеть.

Росаура отвела взгляд. Не потому что признавала его правоту, и не потому что она устыдилась, нет. Просто она устала, чертовски устала смотреть на него, этого высокого, как башня, непоколебимого старца. Он достиг в этой жизни ту высоту, с которой было очень удобно снисходить к сомнениям тех, кто валялся в пыли страха и предубеждения.

— Благодарю вас за чай, сэр, — сказала Росаура и поднялась, почти не чувствуя ног от усталости. — Мне жаль, что я отняла у вас столько времени.

— Вы учитель, Росаура, — ответил Дамблдор, — разве вы говорите, что ученики отнимают ваше время?

Молча она двинулась к двери.

— Профессор! — окликнул ее Дамблдор. — Имена тех студентов, которые у вас на уме… Я лишь хочу сказать, что благодарен вам за прямоту, но и не сомневаюсь в вашем благоразумии.

Росаура оглянулась на Дамблдора и вскинула брови. Довольно с нее экивоков, пусть скажет прямо, прикажет, в конце концов. Вероятно, это уже точно смахивало на юношеский вызов, и Дамблдор едва сдержал усмешку.

— Корпоративная этика, профессор, — сказал Директор, — мне же нет смысла лишний раз напоминать вам, что личная жизнь и достоинство студентов неприкосновенны и не подлежат разглашению?

Росаура хотела бы что-то ответить, но силы иссякли, и ничего остроумного она не придумала. Однако в колчане оставалась парфянская стрела. Росаура взвесила в руке лук — свою дерзость, свое отчаяние.

— Что сталось с Томом Редлом, сэр?

Вздох, который стиснул в своей груди Дамблдор, принес ей удовлетворение.

— Разве Гораций вам не сказал?

Она не хотела говорить ему правду: уходя от ответа, он пытался узнать, что известно ей, — но и лгать Директору в лицо она бы не стала.

— Ничего конкретного, сэр. Только то, что Том Реддл умер, умер очень давно.

Дамблдор секунду глядел на нее, а потом сказал бесстрастно:

— Это неправда. Том Реддл жив. Умереть он всегда боялся. И никогда не был способен понять, что есть вещи гораздо более худшие, чем смерть.

Росаура плотно закрыла за собой дверь.

* * *

Вернувшись к себе, она открыла чемодан и достала со дна зимнюю мантию. В кармане нашла книжечку в черном переплете, которая умещалась в ладонь. Открыв на нужной странице, Росаура заточила перо, обмакнула его в чернила и написала:

«Мне известны имена студентов, сочувствующих экстремистам».

Чернила медленно высыхали. За стуком сердца Росаура различила мерный ход часов. Уже давно перевалило за полночь. Стоит закрыть книжечку и лечь в постель. Проверит утром.

Но бледный пергамент, рассеченный единственной черной строчкой, приковывал взгляд. Росаура слушала тиканье часов. Сомнение, не дано ли ей это время, чтобы вымарать чернила, душило ее, и вместе с тем крепла уверенность, что это единственный выход. Доводы Дамблдора развеялись в ночной тишине. Все, что осталось у Росауры — имена в ее голове и мерный ход времени, которое работало на кого-то другого.

С места она так и не сдвинулась. Не шевельнулась, и когда чернила на миг проступили ярче, а потом медленно поблекли. Это означало, что ее послание прочитали.

Прежде слов ответа на пергаменте проступила клякса. Однако почерк ее невидимого за сотню миль собеседника был все так же строг и четок.

«Вы можете сообщить эту информацию правоохранительным органам в приемные часы через секретаря. Если располагаете доказательствами, разумеется».

Хода часов Росаура больше не слышала, как и собственного сердца. Она ждала — и ждал ее собеседник. С кончика его пера снова сорвалась крохотная клякса.

А потом он, наверное, убрал средство связи, потушил свет и откинулся на холодные подушки.

Когда Росаура поняла это, она протянула руку, дотронулась до книжечки как до останков мертвого животного, зажмурилась и швырнула ее в огонь.

Бартемиус Крауч выбыл из игры. После процесса над Лестрейнджами он подал в отставку. Оставил позади все притязания на кресло Министра, всю свою славу главнокомандующего, всех своих избирателей, прихлебателей и телохранителей. На исходе зимы похоронил жену. Потеряв власть и само право на власть, он отказался от вечного соперничества с Дамблдором. Школу, которую он мечтал прибрать к рукам и установить здесь свой порядок, наконец-то признал вотчиной Директора — и его полной ответственностью. Уступив Дамблдору победу, Крауч предоставлял ему и поражение в битве за будущее поколение — за свое Крауч ответил сполна.

Росаура смотрела на огонь и думала, чего стоило Краучу отказаться от этого шанса, который он так долго ждал, так планомерно высчитывал. Быть может, уже ничего.

Может, он так и не простил ей сына.

* * *

За ночь она так измучилась, что обыкновенная беседа за завтраком с мадам Трюк и Барлоу показалась ей глотком свежего воздуха. С Барлоу они были нарочито предупредительны, стараясь замять воспоминания о недавней размолвке, и, слушая его мягкий глубокий голос, Росаура испытывала одновременно лютый стыд и неимоверное облегчение. Трюк бранила гриффиндорцев, которые в преддверии решающего матча с когтевранцами спрятались в раздевалках после отбоя и тренировались всю ночь, а Макгонагалл потом лютовала и на подопечных, и на Трюк, которая, выходит, недосмотрела. Барлоу сказал:

«Вот наступит июнь, и экзамены всех заставят забыть обо всем на свете. Впервые, думаю, я готов приветствовать всю эту нервотрепку. Это, боюсь, самое нормальное, что могло случиться с нашими детьми за минувший год».

Росаура слушала его и прозревала: она не одна, он тоже видит и признает проблемы, и работает с ними гораздо лучше нее; Дамблдор сыграл козырного туза, пригласив Конрада Барлоу в школу, поручив ему старшие курсы, где училось абсолютное большинство тех, кого Росаура занесла в свой мысленный список, сделав его, вопреки традиции, деканом самого злополучного факультета. И Росаура спросила себя, стоит ли ей волноваться, если такой ответственный, мудрый и деятельный человек как Барлоу включен в дело дешовинизации школы? Уж точно не стоит унывать. А то, что Барлоу не зацепила война… в том его преимущество, а не постыдный недостаток. И как она могла обвинять его чуть ли не в трусости… Теперь она понимала, что дети устали от надломленных, ожесточившихся взрослых. Им нужен был пример человека из старшего поколения, который сохранил любовь к жизни, доверие к людям, способность восхищаться красотой, свободу смеяться без боли во взгляде.

И он говорил умные, правильные, проверенные временем слова еще не один и не два дня, и ей очень захотелось довериться ему и выдохнуть…

Она порой думала о судьбе Тома Реддла. За именем его крылась загадка, и чем больше она узнавала, тем меньше понимала, но испытывала к нему странную склонность и затаенное сочувствие, которое рождается от понимания. Она понимала, почему Том Реддл донес на своего однокашника. Он, наверное, искренне верил в свои подозрения и очень хотел защитить учеников и учителей. В его глазах это было смелостью и необходимостью. А на самом деле это лишь оказалось выгодным большинству, козел отпущения был найден, дело закрыли, а настоящий убийца Миртл так и не был найден. Так на глазах у Дамблдора уже однажды сломали жизнь студента по ложному доносу. Он не мог ничего сделать, потому что тоже располагал лишь сомнениями, но до сих пор живет с чувством вины. Стоило ли повторять прошлые ошибки?

Росаура раз столкнулась в коридоре с семикурсником-слизеринцем, чье имя давно заперла в своей памяти; он вежливо поздоровался, сгибаясь под тяжестью фолианта под названием «Углубленный курс Трансфигурации». Очевидно, его мысли были далеки от коварных замыслов и теорий заговора.

Как-то, в редкой тишине во время проверочной у второкурсников, Росаура ощутила небывалое умиротворение. Дело было не в угаснувших сомнениях, а только лишь в ужасном утомлении, до которого довели ее опасения, но скрип перьев и сосредоточенное сопение детей, скошенные взгляды и изогнутые шеи двоечников в попытках списать, нахмуренные лбы и забрызганные чернилами носы отличников вдруг сделались необычайно милы сердцу Росауры.

«Как знать, — подумала она, отбирая шпаргалку у Ширли Дэбкис, — может, я и вправду себя накручиваю. Если величайший волшебник современности и главный борец с преступностью не увидели повода для паники в моих наблюдениях, значит, не стоит нагнетать. Я не шпион, не героиня драмы, не мракоборец и не подпольщик, а всего лишь учительница. Передо мной дети, которых мне нужно подготовить к экзаменам; хотя бы в этом мне не оплошать…»

1) Премьера «Пигмалиона» состоялась в 1914 году

Вернуться к тексту