Методика Защиты (гет)

И ты освобождаешь

Меня, мой друг, и к сердцу прижимаешь?

Ужель тебе не страшно быть со мной?

И. В. Гете, «Фауст»

Время текло быстрым потоком, который притапливал Росауру ровно по горло. Единственной посильной задачей было барахтаться в ворохе срочных задач и думать о том, как подготовить к экзаменам выпускников так, чтобы их результат не стал ей приговором к немедленному увольнению. Минул февраль, пронесся март, и наступили пасхальные каникулы, которые и принесли неожиданную, опасную передышку: Росаура вспомнила, что она живой человек. Каникулы длились две недели, школьники разъезжались по домам еще на Лазареву субботу, но не в таком количестве, как под Рождество. Старшекурсники предпочитали оставаться в школе, чтобы прилежнее готовиться к экзаменам. Привычных уроков не было, но преподаватели были нагружены немало каждодневными консультациями для сдающих и занятиями для отстающих. Не в правилах Директора было отказывать детям в поездке домой, но деканы имели право в порядке рекомендации советовать родителям оставить ребенка в школе для работы над его успеваемостью. Росаура всегда уезжала домой на каникулы, чтобы встречать Пасху с отцом. Мать обыкновенно сказывалась больной (или слишком уставшей после бурного празднования дня весеннего равноденствия). Когда Росауре было семь, мать попыталась ее переманить и увезти с собой на шабаш, но Росаура уже тогда душой принадлежала вере, в которой воспитывал ее отец, и на простой вопрос: «Милая, ты хочешь встречать Господа или плясать с дьяволом?», ответ выпорхнул ее сердце голубкой. Так, с самого детства, по весне, несмотря на различные обстоятельства, учебу, подростковые увлечения, министерскую работу (там тоже пришлось отказываться от приглашений коллег на равноденствие), Росаура всегда чувствовала призыв к Встрече. И никогда прежде, даже в год, когда их покинула мать, она не думала, что на призыв этот будет так трудно откликнуться.

В глубине души она и ждала, и страшилась письма от отца. Она не могла представить, чтобы он ее не позвал, не вспомнил о ней, но и не могла представить, что будет делать, если он выйдет с ней на связь. Уже не раз сердце ее тоскливо ныло при мысли об отце, и много чувств омыло его образ пенистыми волнами: то гнев, то обида, то вина, то страх, что ущерб нанесен необратимый, то ропот, то робость. Она не понимала, что таилось за его молчанием: гнев и презрение или та же вина?.. Больше всего Росауру мучило осознание, что отец оказался прав очень, очень во многом. Разумеется, именно его правота и разбила пропасть между ними. Каким должно стать примирение, чтобы перекинуть через нее хлипкий мостик? Она помнила, о чем просила мать, что говорил Руфус: «Попроси прощения». Отец сам учил ее всегда первой идти на мировую, даже если твоей вины меньше — особенно если чувствуешь за собой правду (чаще всего это сладкий обман). Но откуда ей было взять силы теперь? Если бы рядом был Руфус… если бы все кончилось счастливо… как легко было бы ей протянуть руку отцу с вершины своего выстраданного счастья! Сказать: «Видишь, я была права, но, так уж и быть, я прощаю твою грубость, маловер». Однако это она оказалась втоптана в грязь. Пожалеет ли ее отец, когда именно об этом и предупреждал ее, именно от этого и пытался уберечь жестокой отповедью? Да и вынесет ли она его жалость? Что-то подсказывало ей, что легче утопиться в колодце.

«Значит, я очень гордая», — поняла про себя Росаура и не сдвинулась с мертвой точки. Несмотря на все разочарования, в ней все еще жило то детское убеждение, что родители, чем старше, тем верней, должны быть мудрее, великодушнее и добрее, должны подавать пример, делать первый шаг и закрывать глаза на выходки своего ребенка, пусть даже самые гнусные и оскорбительные. Признать, что они рассорились как взрослые люди, упертые, гордые и насмерть разобиженные, было трудно. Еще труднее — осознать, что чем старше человек, тем крепче закостеневает он в своих убеждениях, а также приобретает в железной уверенности, что он в праве требовать к себе уважение. Молодость одаривала Росауру пылкостью, но и гибкостью, ранимостью, но и отходчивостью — не в пример старости, а первое, что следовало бы признать Росауре, это что ее отец, увы, стар и слаб. Да, умом она понимала, что «нужно вести себя зрело» и хотя бы поговорить, но сердце лежало в ее груди немым камнем. Быть может, если бы кто-то сказал ей, что она упускает драгоценное время, это бы ее подстегнуло — помнится, мать под Рождество причитала, будто отец страдает от болей в желудке… Росаура решила, что ничего не мешало бы матери и теперь дернуть за эту ниточку. Однако же мать, вопреки обыкновению, не прибегала к запрещенным приемам. Она разве что написала как-то: «Вы оба, право, как дети малые!», на что Росаура грустно усмехнулась — работая в школе, она убедилась, что дети гораздо проще отпускают друг другу грехи. Ссорятся вдрызг и мирятся с клятвой на всю оставшуюся жизнь. Их сердца тянутся друг к другу, и главный секрет в том, что в их ссорах нет ничего нарочитого, они не припоминают друг другу давнее и не умеют мстить изощренно. Гнев, обида, ревность, зависть, — все в них напоказ, воспламеняется, точно спичка, и так же быстро затухает, потому что одиночество им невыносимо. А взрослые сами загоняют себя во гробы.

Мать, конечно, написала ей премилое письмецо, упрашивая приехать на пасхальные каникулы, хотя бы на несколько дней. Мать вообще держалась с непривычной деликатностью. Даже уж больно-то нарочитой. Пару раз намекала на встречу в Хогсмиде, но Росаура отказывалась, ссылаясь на большую нагрузку, и мать уступала. Едва ли она впечатлилась манифестацией независимости, которую Росаура устроила под новый год. Скорее всего, мать исхитрилась вызнать о многом и предпочла не трогать дочь — как раз понимая, что та повзрослела, увы, насильственно и, как всегда, слишком быстро, а болезнь роста лечится прежде всего уважением к этой беде.

Информацию о том, как именно был произведен захват Лестренджей, не разглашали до суда железно. У подследственных было все еще слишком много богатства, влияния, а главное, ужаса, который они внушили столь многим, и можно было опасаться, что найдутся среди толп негодующих и сочувствующие, с которых станется ставить палки в колеса следственной машине… Когда же суд произошел и осужденных увезли на остров со страшной тюрьмой, интерес к тому, чья же заслуга была в их поимке, едва ли обострился. На зубах трещали сплетни про то, как Крауч судил собственного сына; как его жену полумертвой вынесли из зала суда; как он ушел в отставку на следующее же утро; как она не дожила до весны. Кому было дело до офицеров, которые просто сделали свою работу? Да попробуй они оплошай! Уж эти-то дармоеды наконец-то сделали хоть что-то, за что мы налоги платим! Не прошло и года, ну-ну, а если б шевелились живей, обезопасили бы добропорядочных граждан еще в минувшем году, а то раскричался-де Крауч, «безопасное Рождество», как же, как же! Нет веры этим политиканам и их цепным псам, силовикам, этим пьяницам и взяточникам, тьфу ты, мерлинова борода… Вот если бы Дамблдор был Министром, он бы такого не допустил.

Мать могла получить из тесного круга чуть больше подробностей. Могла узнать, как часто Росаура бывала в больнице и как вдруг перестала там появляться. Могла следить за невзрачным кирпичным домом на окраине Хакни, опустевшим на несколько месяцев, и щупать стылое колдовство, цементом разлитое по стенам, не ощущая и крохотной искорки того пламени, что грело его очаг ровно неделю от Рождества до нового года. Мать многого могла не знать, но понимала больше, чем решалась сказать в письмах — на редкость ласковых.

Росаура чуть не попалась на эту уловку. Мать ослабила хватку в надежде, что старая привязанность сама приведет Росауру к ней за утешением и советом. А разве не хотелось Росауре в глухие ночи прибежать к матери, уронить голову ей на колени, почувствовать мягкие руки в своих волосах и громко, по-детски разрыдаться? Кто не шептал «мама, мама!» в минуты волчьей тоски? Нет, Росаура вовсе не хотела доказать самой себе, что она «справляется», ее никак не уязвляла мысль, что мать «все равно не поймет», старые их обиды не представлялись ей неодолимым препятствием, как в случае с отцом — просто потому, что Росаура знала: мать ее не осуждает. Лучше и не думать, как все это выглядит в ее голове, и мнением своим она непременно поделиться, но, главное, осуждать не будет. Так что же держало Росауру вдали от запоздалой материнской ласки? Единственно мысль, что мать никогда и не верила в то, что попытка Росауры быть с любимым человеком имеет хоть крохотный шанс. Как и отец, мать не видела в решении Росауры ни малейшей перспективы, просто не стала скандалить, поступила мудрей: сделала вид, что принимает выбор дочери, а на самом деле терпеливо ждала, пока своенравная девочка наиграется.

Отец, мать, великомудрый Дамблдор и проницательная Макгонагалл, сердобольный Слизнорт, Грозный Глаз Грюм и подонок Сэвидж, Бартемиус Крауч и его сын, бестолковая миссис Лайвилетт и даже нежная миссис Фарадей — ведь никто из них не видел в связи Росауры Вэйл и Руфуса Скримджера ничего, кроме запоздалого бунта, наивного каприза незрелой девушки и малодушной слабости, предосудительной ошибки сломленного мужчины. Кто-то из них проповедовал великую любовь, кто-то откровенно презирал, кто-то хранил мысль о таковой в закромах души, но никому Руфус Скримджер и Росаура Вэйл не показались подходящими участниками подобной картины. Самое большее, на что были способны окружающие — это на снисходительную жалость, сальную шутку или многозначительное молчание, скрывающее «о, до чего же предсказуемо». Никто не верил, что из этого что-то выйдет.

Разве что Фрэнк и Алиса. Но война задушила их голоса.

Как-то Росаура столкнулась в школьном коридоре с Сивиллой. Признаться, после Рождества Росаура избегала свою наперсницу, злосчастную собутыльницу, ни разу не наведалась к ней — прежние пьянствования казались теперь грязной насмешкой над ее горем. А Трелони даже на Святочный бал не спустилась из своей башни, и потому эта встреча только на первый взгляд казалась случайной — Росаура сразу поняла, что Сивилла пришла по ее душу.

— Извини, — отводя взгляд, отмахнулась Росаура, — я совсем замоталась…

— Я не обижаюсь, — без чувства отозвалась Сивилла. — Истина невыносима. Правда отвращает.

Они посмотрели друг на друга прямо — почти как незнакомцы. Дружбы — если это была она — не стало, и терять больше нечего было, поэтому Росаура спросила прямо:

— Ты это знала? Что будет… со мной? С тем, кого ты увидела под моим сердцем?

— Я знала, как это будет, — тихо сказала Сивилла. Посмотрела на Росауру с печалью, как смотрит случайный прохожий, у которого нашлось время подумать о чужом горе на ходу. — Ты бы все равно не поверила. И хорошо. Что было бы с человечеством, если бы вы верили пророчествам? Вера заставляет людей идти против ветра.

— Зачем? — прошептала Росаура. — Это всегда заканчивается поражением.

— Пожалуй, смысл в самом дерзновении. В испытании, которое становится пыткой. Иначе себя не познаешь.

Стеклянные бусины браслетов провидицы тихо звякнули, от шали пахнуло пожухлой листвой, и когда Сивилла прошла мимо, Росаура закрыла глаза и спросила:

— Скажи мне одно: я еще увижу его?

— Он увидит тебя.

* * *

…В пасхальное утро Росаура покинула школу засветло. Они с отцом так и не написали друг другу ни строчки, а приглашение матери приехать на праздники без примирения с отцом казалось Росауре западней. Всю Страстную неделю она провела в школе за рутинными делами, но святые дни будили в ее душе призыв. Она шла в полутьме по мокрой земле, глубоко погруженная внутрь себя. Наверное, с Росаурой теперь случилось то, о чем говорил ей Руфус Скримджер на Рождество, когда она пыталась доискаться в нем огня былой жизни: что-то навсегда отнялось от нее. Она помнила, как выразить и радость, и восторг, и веселье — механически, с помощью мышц лица, тона голоса, жеста, и делала это по необходимости на уроках или за столом с коллегами, но внутри все оставалось глухо. Это не огорчало ее. Было бы странно, случись бы иначе. Рядом не было того, с кем она хотела бы стремиться к радости, а к чему это стремление ради себя самой? Все на своих местах.

Она шла долго, нарочно пешком, за дальнюю гряду холмов. Там располагалась крошечная шотландская деревушка, кучка грубых каменных домов вокруг такой же грубой каменной церкви на вершине холма с проеденной ветром плешью. У стен — сколотые могильные плиты, стадо серых овец на ближайшем лугу, бескрайнее небо над вереском.

Росаура, смущаясь шума тяжелой двери, зашла в церковь. На скамьях сидели селяне, едва заполняя и половину, но Росаура не чувствовала себя в праве занять место ближе, а потому осталась в притворе. Да, она дошла до сюда, но паломничество не подвинуло ноши с ее души. Впервые на праздничной службе она не была участником, оставаясь наблюдателем, немым и будто бы глухим. Она помнила призыв святителя, который читал из года в год отец, о том, что на брачный пир приглашены все работники — и первого, и одиннадцатого часа, и никому не пристало ни гордится своими заслугами, потому что не по ним принимает Жених первых, ни страшиться промедления, потому что и последние удостоены в этот день милости. «Я все еще гордая, — думала Росаура, прислонившись к холодному камню стены, — не могу подойти. Господи, Господи!». Она ощущала в себе уродливую перемену, что опутала ей ноги и стянула душу жгутом. И не было у ней брачной одежды, чтобы прикрыться. Вот за это Хозяин пира спросит с нее. Чем ей оправдаться?

«Приходите в воскресенье на исповедь», — слова священника, встреченного ими в заснеженном саду лондонского собора, часто приходили к ней далеким зовом. Душа ее была осрамлена. Во всем, что случилось с ними, она видела теперь, на расстоянии, не только стечение жестоких обстоятельств, не только их упрямство, глупость и самонадеянное желание сделать, как лучше (что неизменно приводит к самым худшим последствиям), но, главное, преступную неосторожность, поспешность и жадность, с которой они пересекли границы, которые должны были чтить и оберегать. Да, именно что должны были. Уж ему-то, живущему долгом, это могло хоть о чем-то говорить. Как они могли принимать обязательства друг перед другом, если не соблюли их перед Богом? В Рождественскую ночь им даровано было чудо прощения, примирения (Росаура сама не знала, откуда в ней тогда нашлась сила простить, а у него — смирение, чтобы принять прощение), и сразу же они позабыли про этот дар и попрали его, завладев друг другом нахрапом, вдрызг, отворили житницы и расточили в неделю богатство, которое могло бы питать их всю жизнь. И чем дольше Росаура думала о тех днях, тем больше убеждалась, что именно это преступление (ведь границы были преступлены) и стало началом конца. Как если бы в основание дома, о котором им помечталось, вместо камня положили бы они голову мертвой змеи.

К чему удивляться, что страсть их оказалась бесплодной?..

Когда прихожане поднялись со скамей, Росаура ощутила на себе знакомый взгляд. «Быть не может», — только и успела подумать Росаура, а Конрад Барлоу уже подошел к ней. Его лицо содержало в себе затаенный свет. Росаура глубже отступила в тень.

Он поздравил ее, она ответила тем же. Оказавшись в церкви на праздник, они разом узнали друг в друге единомышленников, которых объединяет большее, нежели работа, наука, интерес или увлечение.

— Я догадывался, — сказал Росауре Барлоу. — Среди волшебников это редкость, а потому всегда чувствуется.

— Неужели? — искренне удивилась Росаура. — Сколько вы меня знаете, профессор, я веду совсем не святую жизнь.

— А я сужу не по столько по вашей жизни, — мягко усмехнулся Барлоу, — сколько по вашему отношению к ней. Вас, должно быть, воспитал в вере отец?

— Да, — не стала отрицать Росаура. Ей сделалось досадно. — Сколько себя помню, мы с ним вместе встречали Пасху.

— Он болен? — с волнением спросил Барлоу.

— Мы рассорились.

— Печально это слышать, — когда он говорил это, не оставалось сомнений, что ему действительно жаль. — Мне кажется, тот факт, что вы все равно пришли встречать праздник, несмотря на разногласия с вашим родителем, говорит о многом. Быть может, благодаря этому вы с ним стали друг другу ближе, несмотря на расстояние отсюда до Оксфорда.

— О, вы помните, что он преподает в Оксфорде! — Росаура совсем не хотела говорить об отце.

— Разумеется. Конкурирующая контора, — Барлоу беззлобно рассмеялся.

Исчезнуть Росаура уже не могла. Солнце стояло высоко, но они не торопились вернуться в школу. Барлоу сказал:

— Насколько я понял местный диалект, тут устраивают застолье и приглашают нас присоединиться.

— Я не голодна.

— Конечно, я чуть не забыл, что вам для поддержания жизни достаточно спускаться к трапезе раз в неделю.

Росаура чуть удивилась — пристало ли профессору Барлоу отпускать шпильки!..

— Я знаю, — продолжал он, и в голосе его пел странный звон, — такие как вы питаются солнечным светом.

— Какие — как я? — спросила она и вскинула голову, чтобы поймать его взгляд.

Тот был синее весенней воды.

— Уходящие.

Росаура тут же опустила голову. В его словах был горький упрек, во взгляде — все та же печаль. «Уходящие от ответственности и ответа. Уходящие от правды. От людей, от общения. От друзей и откровенности. От помощи и чужого крика. Уходящие из жизни».

— Ну, — набралась Росаура смелости, — сегодня-то я, вон, пришла.

— И не уйдете без меня?

— Сегодня — нет.

И правда, хватит уже играть в прятки. Онемевшие ноги несли ее по вересковым лугам, глаза не видели неба. Рядом шел Барлоу, его походный посох легко постукивал по влажной земле, плащ шуршал, цепляясь за сухие ветки с набухшими почками. Росауре хотелось крикнуть: «Не надо вот только меня жалеть!», но крик тот прослыл бы петушиным; в ней совсем не осталось сил. Они прошли сквозь рощу, вышли на пологий холм, посреди которого лежал большой белый камень. Росаура опустилась на него в изнеможении. Барлоу остановился поодаль, но она ощущала его присутствие не за спиной будто — за самим сердцем.

— Росаура, вы… потеряли кого-то близкого?.. — он кратко вздохнул, как от внезапной сильной боли, и выдохнул: — Ребенка?..

Она знала, он стремился быть чутким. Но даже скальпель в руке умелого хирурга остается ножом. А потом высохшие губы Росауры сложились в усмешку. Она не могла ответить ему «да», не так ли? Беда в том, что свое последнее страдание она сама же выдумала себе. Уцепилась за надежду, которая помогла ей выжить в первые недели, а потом, стоило ей выкарабкаться на берег, узнать, что он все-таки пока еще жив, развеялась по ветру. Надежда эта, некогда спасительная, оказалась вмиг худшим врагом. И отгоревать она утрату свою не успела — все мысли были только о том, выживет ли он. Молитвы и страхи, все устремилось к нему, ну а после… Время, видно, сочло, что рана уже остыла и кровь не дымится — и наспех заштопало суровой нитью вспоротый живот. Выпотрошенная, Росаура к тому часу уже научилась ровно стоять на ногах и умела подделывать свою речь под живое звучание. Момент глубинного отчаяния для сумасбродных поступков был упущен. Она была предоставлена самой себе в наиболее безобидной форме существования.

— Что вы, никакого ребенка, — произнесла она.

Барлоу смотрел на нее в странном выражении бледного лица — и Росаура догадалась, что это был затаенный ужас. Что же было в ее глазах, когда она отвечала ему?..

— Но вы правы, я действительно потеряла близкого человека.

Она отвела взгляд, чтобы не видеть, как густые брови Барлоу сочувственно взметнулись.

— Росаура, — конечно же, он назвал ее по имени с особенной проникновенностью. — Мне так жаль…

Она хотела сказать что-то, возразить, отмахнуться, черт возьми, отшутиться, но внезапно поймала себя на мысли, что ей очень хочется, чтобы он ее утешал. Три месяца она таскала в себе свою ношу. Там все свалялось, в этом холщевом мешке: волосы, грязь, зубы и когти, сгустки крови, атласные ленты, обрывки белой парчи. Застигнутая врасплох другим человеком, она наконец-то ощутила, как устала от своего горя. В молчании она села на камень, подшитый зеленым мхом. Барлоу был чуть позади, совсем рядом. И ей хотелось, чтобы он говорил с ней.

— Скажите что-нибудь умное и сердечное, как вы умеете, — прошептала она. — Научите меня, как говорить с человеком о горе.

— О горе невозможно говорить, вы сами понимаете, — откликнулся Барлоу. — Но и молчать невыносимо.

— Что же делать?

— Горевать.

— Я не умею, — пожала плечами Росаура. — Мне просто больно. И я даже не знаю, хочу ли, чтобы это кончилось. Мне кажется, это кончится, только если я отступлюсь, отвернусь, закрою глаза на все, что случилось со мной. Но что тогда останется? Вы… понимаете?..

— Конечно.

Она не сомневалась в его искренности и надеялась, что ее молчание не стоит уже между ними неприступной стеной, но разлито, как талая апрельская вода у них под ногами, и они смогут увидеть свое отражение в ней.

— Вы молоды, Росаура, — заговорил Барлоу. — По молодости всегда кажется, что боль остра и не кончится никогда. Но это пройдет. Я не говорю, что будет, как прежде. Нет. Жизнь дробит камень, в который заключена наша душа. Пройдет время — столько, сколько потребуется именно вам, и вы обернетесь на себя нынешнюю и скажете: «Все в прошлом». Оставить боль в прошлом вовсе не значит отсечь ее от себя. Это будет с вами — да, всегда. Это повлияет на вас. Сформирует. И в том парадокс. Наша личность выстраивается на боли нашего опыта.

— Мне кажется, — Росаура закрыла глаза, — во мне больше ничего и нет, кроме этой боли.

— Понимаю. Но это не так. Росаура, я знаю, вы возненавидите меня за эти слова…

— Ну разумеется, — слабо улыбнулась Росаура. — Но вы же отважитесь их произнести?

— Отважусь. Итак, рассудите сами. Вы живете. Двигаетесь, говорите, спите. Выполняете ежедневные обязанности. Общаетесь с множеством людей. Ваши мысли устремляются к различным предметам, ваши занятия посвящены многим вещам. Незаметно для самой себя вы уже превозмогаете боль. Не стоит ждать, что вы разделаетесь с нею в два счета. Дайте ей время. Она растворится в вашей крови.

— Да, вы правы, я бы хотела вас возненавидеть, — сказала Росаура после молчания и оглянулась на Барлоу. Чтобы посмотреть на него, ей пришлось приставить ко лбу ладонь козырьком, так ярко светило нежное солнце. — Вы пытаетесь меня утешить и бесконечно правы в своей мудрости, но слушать вас совершенно невозможно.

Барлоу развел руками.

— Вы сами просили сказать вам что-нибудь умное.

— И я даже верю, что это выстрадано вами, все это: камень, кровь, боль. Вы всегда говорите от сердца, профессор.

— Вы прекрасно знаете, профессор, что только одному Человеку дано было Своим страданием покрыть чужое. Я же ничего не могу — вот уже сколько месяцев. Я не жду, что вам станет легче от моих слов. Мне просто больно на вас смотреть, — только и сказал он.

— Я знаю, — прошептала Росаура.

Он шагнул ближе, она задрала голову выше, чтобы видеть его смятенное лицо. Оно было так бледно, как будто это он был смертельно болен, и она запоздало задумалась о тех ранах, которые он скрывал под своей бархатной жилеткой.

— Вы можете сесть, — сказала Росаура.

Камень был пологий и длинный. Барлоу сел на другой его край. Подол его плаща запачкался в сочной весенней грязи и чуть примял белые звездочки первоцветов, что ютились на мхе. В долине пели птицы.

— Помните, я подарил вам пластинку… — заговорил Барлоу тоном, не предполагающим ответа. — Право, безделица, но мне она была дорога, как дорого все, что осталось от жены. Прежде всего, конечно, наш сын, но с ним у нас не все гладко… Из-за нее. Точнее, из-за того, как я поступил с нею.

Мы познакомились в Кембридже. Я был аспирантом, она — магистранткой, у нас были смежные темы, научное рвение и неутолимый интерес; поначалу, казалось, к событиям недавнего прошлого, но вскоре стало очевидно — к каждой секунде настоящего, покуда мы проводили их вместе. Взаимная склонность стала для меня решающим аргументом, чтобы предпочесть мир нормальных людей сумасбродному миру, которому я принадлежал по некоторым способностям. Запереть их под замок для меня не составило ни труда, ни сожалений. Я знал, в чьих ладонях лежит мое сердце. Мы поженились. Я защитил кандидатскую. Моя жена не захотела продолжать образование, ее влек настоящий мир во всем его многообразии, я же своих научных стремлений не оставлял. Однако мы нашли компромисс в путешествиях. Ее тянуло заглянуть в каждый уголок мира, и я не мог противиться ее увлечению. Благодаря безобидному волшебству я мог время от времени наведываться на кафедру, к которой прикрепился, у меня под рукой всегда в изобилии были материалы, необходимые для исследований, а поскольку сфера моих интересов затрагивала недавнее прошлое Германии, мне даже удобнее было жить на континенте. Где мы только ни были… Никакая магия не раскрыла бы мне горизонты так полно, как сделало это вдохновленное увлечение моей жены. Она пробовала себя во многом. То преподавала, то занималась театром, то подалась в искусствоведение… С ней никогда не приходилось скучать. Она разбавляла мою сухую научность живостью искусства. И та зима в Италии, когда мы сделали запись на пластинку по ее памяти… Я помню каждое наше путешествие, как будто его маршрут, цены гостиниц и меню ужинов отпечатаны в туристическом буклете.

Думаю, страсть к таким птичьим перелетам с места на место оттесняла в ее сознании мысль о детях, но в какой-то момент мы оба почувствовали, что это было бы прекрасно. Мне как раз требовалось чуть заземлиться, чтобы идти на ученую степень. У нас родился сын. Я никогда не думал, что воспитание ребенка может быть столь вдохновляющим, даже когда весь дом усеян грязными пеленками и насквозь пропах молоком. Зная ее характер, я переживал, что она быстро заскучает, попробует скинуть ребенка на нянек. Но она дивно преобразилась. Понимаете, все, к чему она прикасалось, становилось искусством. Я научился у нее столь многому, чего не дал бы мне ни один университет. Наблюдая ее опыт родительства и по возможности разделяя его с ней все больше и больше, я обрел любовь к педагогике. Теперь мне душно было в моих научных изысканиях. Я хотел делиться ими не из тщеславия, но от потребности души.

Моя тема оказалась табуированной в университете, где я трудился. Мы снова сдвинулись с места, пока наконец-то не осели во Франции. Сын подрастал, мы решили не отдавать его в начальную школу, потому что обладали достаточными знаниями, чтобы обучить его на дому. Память о наших совместных занятиях — без стандартных учебников, в разговорах, наблюдением за природой и чтением книг, — до сих пор вдохновляет меня…

Здесь я должен оговориться. Я упомянул, что почти во всем отказался от волшебства и не бередил воображение моей жены своими необычными склонностями. Однако, когда дошло дело до появления ребенка, я готовился к тому, что он с равной долей вероятности может как унаследовать мою особенность, так и родиться нормальным человеком. И здесь судьба решила над нами слегка подшутить. Мой сын — сквиб.

Он с раннего детства чувствовал, видел мое волшебство, но не мог сам высечь из себя и искры. Как только он научился говорить, я понял, что пришло время объясниться с женой. Доверие между нами было беспрекословное. Признаюсь, я давно уже сам испытывал желание открыться, потому что в столь родственной связи душ каждая недомолвка кажется преступлением. Она приняла все на удивление спокойно. Я думаю, ее гибкое воображение вполне допускало мысль о том, что в сказках скрыто больше правды, чем кажется на первый взгляд. И при этом она не настаивала на том, чтобы муж-чародей устроил ей жизнь сказочной принцессы. Волшебство порой служило нам занятным развлечением, только и всего. Для сына же, чем старше он становился, тем досаднее казалось его положение. Я пытался его утешать, гасил волшебство в себе, как мог, но он все видел, чувствовал, требовал, чтобы я его «вылечил». В наших разговорах я упирал на то, что мой дар — это скорее проклятие, что ничего выдающегося в этом нет, и большего уважения заслуживает фокусник на арене цирка, чем какой-то там волшебник. Педагоги и родители часто малодушны. Поначалу я говорил ему, что я один такой чародей, а он может видеть магию, потому что мой сын. Его это утешало хотя бы немного… До тех пор, пока он не увидел другого чародея. И еще, еще, и даже детей с даром волшебства… Он различал их в толпе, и он понял, что я обманывал его из жалости.

Жена пыталась нас примирить, а я просто боялся, что придет переходный возраст и сын пойдет на какую-нибудь типичную подростковую глупость, чтобы «пробудить» в себе силу — ну, начитавшись каких-нибудь шаманских баек. Он уже пытался, и с каждым разом его попытки совершить что-то сверхъестественное (а значит, смертельно опасное) становились все более дерзкими и ожесточенными. Но конец его стараниям положила другая беда: у моей жены обнаружили тяжелое заболевание. Ей было тридцать пять лет.

Человеческая медицина сказала, что заболевание то неизлечимо. Стоит ли говорить, какие надежды я возложил на колдовство? Жена сказала мне, чтобы я и не думал «лезть в некромантские дебри», но разве я мог ее слушать, когда она таяла с каждым днем?.. Я искал, я готов был пробовать, тем более что сын говорил мне: «Папа, ты же волшебник, ты должен вылечить маму!»... Я делал все, что в моих силах. Я встречался с Николасом Фламелем!.. И когда мне показалось, что я до чего-то дошел и предложил ей, она вдруг отказалась. Сказала, что это грешно. Что если Господь установил ей срок, пытаться пойти против Его воли будет преступлением.

Сказать, что я не понимал ее, это ничего не сказать. Впервые я злился. Нет, я был в ярости. Я доказывал ей с пеной у рта, что это полнейшая глупость. Как она может отвергать шанс на выздоровление! Как она может бросать нас с сыном, имея возможность остаться! Разве Бог, если Он существует — говорил я — не сотворил и магию, не наделил некоторых людей способностью ею пользоваться так, чтобы служила она во благо?..

Моя жена была упорна. Я и не подозревал в ней столь истовой веры, столь глубокой религиозности. Всю жизнь она порхала, не отказывала себе в удовольствиях, смеялась, делала глупости — в моем понимании это совсем не вязалось с образом глубоко религиозного человека. И тем не менее, за те полгода, когда я пытался исцелить ее, а она пресекала любую попытку, выходящую за рамки возможностей обыкновенного человека, я узнал ее совсем иной. И если бы не злился, не свирепел, не враждовал против Самого Бога за то, что она выбрала Его, а не меня, я бы попытался понять ее, полюбить ее с новой силой, которую дала бы нам ее вера — о, ее бы хватило сполна.

Но я был жесток. Я понял потом, как сильно ранил ее своей непримиримостью. Она ждала, пока я просто приму необратимость болезни и проведу с ней оставшееся время так, как ей бы хотелось, а не так, как хотелось бы мне!.. Я упустил эти мгновения, дни проводя в спорах с ней, ночи — за книгами и зельями, скупленными со всего света. Как ученый, я приводил ей апологию атеизма и оккультизма с пеной у рта и железной аргументацией, на что у нее был лишь один ответ, уничтожающий любую мою попытку: «Мне это не по сердцу, милый. Прости». Как прирожденный чародей, я поймал себя на том, что обожествляю магию. Она уже не казалась мне механической силой, которая дает нам некоторое удобство в быту, но сущностью, от которой можно получить свое, если достаточно заплатить. Когда у тебя отнимают самое дорогое, ты готов отдать что угодно… Разумеется, всякие Румпельштильцхены испокон веков знали уловку, как вытребовать у человека истинное сокровище, о котором он, в погоне за мечтой, и не подозревает. Понимаете, мне хватило бы ума и мастерства совершить нечто действительно… необратимое. К счастью, жена меня вовремя предупредила.

Она поднялась на чердак (каких сил ей это стоило!), где я проводил свои изыскания, уже чуть ли не обмазанный козлиной кровью и дегтем. Я был за той гранью, когда доводы рассудка бессильны, к тому же, я всегда считал себя умнее ее. И сердце мое ожесточилось, так что я полагал, будто готов снести любую супружескую сцену, не моргнув и глазом. Жена посмотрела на меня с великой тоской, словно это я был неизлечимо болен, а вовсе не она. Я был к этому готов и лишь отмахнулся. А она спросила меня тихо и прямо, понимаю ли я, что вот-вот погублю свою душу?

И пусть! — воскликнул я. — Как я могу торговаться, когда речь идет о твоей жизни!

Понимаете, мне даже льстило, что я подошел к тем пределам, за которыми простирается ад. Пусть в него я в то время не верил. Я сам себе казался героем. А то, что она не признавала за мной этой храбрости, делало меня еще и не оцененным по достоинству страдальцем, что всегда льстит вдвойне. Она же помолчала и сказала негромко: «И мою душу ты тоже погубишь. Какая после этого смерть?».

Меня как молнией поразило. Я неспроста говорю так. Поначалу я был ослеплен, оглушен. Я не мог понять истины, о которой она заговорила со мной. Меня скорее ужаснуло, что она сказала «смерть», а не «жизнь». Но ведь именно это и было самым главным, самым верным. О себе я мог не думать, положим, человек распоряжается собой в полной свободе, которая так часто самоубийственна. Но я впервые задумался, как далеко простирается наша ответственность за ближнего — за саму душу его. Конечно, она была права. Я был в шаге от того, чтобы в смерти она была проклята, даже если бы мне удалось урвать для нее еще полвека жизни… Да и что за жизнь была бы, взятая такой ценой?.. В те дни я был одурманен близостью потери, страхом, стыдом. Корень зла в том, что в моменте кажется, что больнее уже не будет, а потому мы готовы сжечь все мосты. Слава Богу, жена меня удержала. Она могла бы поджечь мой чердак, но я бы нашел другую нору, и она это знала, и поступила мудрее: подпалила мне пятки своей простой и суровой правдой. Я сам выбросил все книги, от которых несло мертвечиной, вылил отвары, настоянные на скисшей крови.

Я сделал это слишком поздно — мне не хватило времени, чтобы войти с женой в пристанище ее души рука об руку. Пару раз я был с ней на мессе — она оказалась давней католичкой, и во Франции обрела в своем обряде настоящую свободу⁽¹⁾. Помню, моей первой молитвой было: «Она верит в Тебя. Так спаси ее!». Она же молилась: «Господи, помоги мне умереть».

Я не понимал этого. Как всякий материалист, убежденный в конечности жизни, из чего приходит к тому, что смысл ее — в тех удовольствиях, которые обеспечивает нам здоровье, деньги, власть, успех и похоть, я не понимал, как можно относиться к смерти иначе чем со страхом или стоицизмом. А жена моя смотрела за предел земной жизни с надеждой. Я говорил себе, что от частых болей она, вероятно, тронулась умом, и это малодушие в ней говорит, так хочется ей поскорее окончить свою муку, но нет, это я был безумцем: смерть для нее была не избавлением, не забвением, а испытанием, к которому она готовила себя особо.

Я постарался быть рядом с ней в церкви и на молитве так часто, как мог, хотя и был именно что «рядом», а не «вместе» с нею. Я был как бы сопровождающим, не соучастником. Сам в отчаянии, я сказал себе: времени не осталось и я не посмею больше сделать то, что противно ей, поэтому буду делать то, что ей кажется важным… И только после ее смерти я осознал, что это может — должно — стать важным и для меня. До этого я, узколобый учёный, относился к религии как к социальному институту и политической силе, а к религиозности — как к предпочтению в выборе фасона пальто, как привитому в детстве пристрастию к любимой игрушке, как к капризу придерживаться новомодной диете и внушать себе, будто от этого будет толк… Конечно, жена мне ничего не говорила раньше, понимая мое отношение. А когда мы встали перед чертой откровенности, я слишком мешкал и брыкался, чтобы в полной мере вместить то, что она готова была дать мне — уже без колебаний, потому что бояться и смущаться ей было больше нечего. Я знаю, она была готова провести меня дальше и глубже, но я ведь сам ей не позволил. Она хотя бы наметила точку, где возможно наше соприкосновение, подлинное соприкосновение, которое не даст ни досуг, ни интересы, ни цели, ни мечты, ни знания, ни искусство, ни общий дом, ни постель, ни дети…. Чтобы оказаться в том же месте, где моя жена выразила надежду встретить меня, когда придет час, спешить нужно мне, она-то уже избавлена от гнета времени. И не только от него. А вот я…

Я позволял сыну присутствовать при моих опытах. Он все понимал, все видел, читал со мной эти чудовищные книги, шинковал хвосты дохлых крыс для зелий и наконец-то чувствовал себя не обделенным, понимаете, не ущербным… Когда я вдруг все уничтожил, он воспринял это как предательство. Он обвинил меня в том, что я перестал бороться за жизнь его матери. И как мы ни пытались с ними поговорить о неизбежном, он уже не слушал. А когда все случилось… «Ты же волшебник, папа! Почему ты позволил ей умереть?». Вот что он мне сказал. Я мог сколько угодно объяснять, что в вопросах жизни и смерти волшебство бессильно, потому что над нами стоит Тот, в чьей руке наши судьбы, но… Мой сын был уже довольно умен. Он вычитал кое-что в тех книгах, и ум его впитал, как губка, то, что сердце, будь оно зрелым, отвергло бы в омерзении. Но он не был еще достаточно взрослым. Боюсь, его сердце так и осталось сердцем озлобленного ребенка. Он сказал мне тогда: «Ты просто трус. Если бы я был настоящим волшебником, я бы ее спас!». Он мне так и не простил.

Росаура глядела вдаль так долго, что уже будто ослепла. Она не просила этой откровенности, потому что в тайне боялась любой искренности, которая могла бы обнаружить в ней полнейшую утрату способности к сопереживанию. И вот теперь ей стало не по себе: она хотела плакать, а не могла. Только чувствовала новый груз поверх старого, и в груди стало совсем уж тесно даже для крошечного вздоха. Весенний мокрый воздух даже не достигал ее легких, скопился во рту, смочил пересохшие губы. Единственным различимым чувством оказался колкий стыд. Она должна была понять уже давно, еще под Рождество, что жена Барлоу умерла.

— Простите, профессор, — произнесла Росаура. — Я не была с вами честна и ввела вас в заблуждение. В моем случае не шло речи о смерти. С тем, кого я потеряла, не случилось ничего непоправимо страшного. Он даже не умер.

Эти слова легли перед ними как нечто уродливое, не заслуживающее жалости. Что-то происходило с лицом: губы как задеревенели в усмешке. Это пугало и смущало — признаться, их обоих. Конрад Барлоу был все же отважный человек, он от нее не отступился. В который уже раз, даже теперь, когда она не почтила его признание, всю излившуюся многолетнюю боль, ни единым словом, ни взглядом. Он все-таки был старше, и опыт говорил ему, что в горе человек еще больший эгоист, чем в страсти.

— Кажется, именно это и страшно, — тихо сказал он.

— Да, — выдохнула Росаура. — Это так странно. Не могу перестать думать об этом. Меня захватывает ужас произошедшего. Я бессильна и одинока. Мне страшно и горько. Меня душит вина. Было проще, когда я думала, что он предал меня. Я злилась. Ненавидела. А значит, рано или поздно могла бы простить — и, видит Бог, простила. Теперь же он предал сам себя, и я больше ему не нужна.

— Думаю, этот человек может ошибаться…

— Нет, он прав. Каждый из нас сделал то, что считал правильным, и поэтому больше ничего невозможно. Почему? — тихо произнесла Росаура. — Почему то, что было единственно верным в его понимании, оказалось столь чудовищным? Он ведь делал это не для себя. Это была его жертва. И она лишила его и шанса на искупление. Он разодрал свою душу в клочья, потому что в нем никогда не было, да и не могло взяться веры, что благое дело не потребует такой страшной платы. Самое страшное то, что он убежден, будто все сделал правильно. Он горд тем, что не постоял за ценой. А значит, он не способен раскаяться…

— Раскаяться… — Барлоу подхватил слова ее, стон ее, терпеливым эхо. — Видеть самого себя таким, какой ты есть на самом деле — пожалуй, худшее зрелище. А продеть сквозь свое сердце всю боль, которую ты причинил другим — где сыщешь пытку страшнее? Единомоментное сокрушение о содеянном не обещает нам облегчения. Человек, застигнутый раскаянием, оказывается легкой добычей для отчаяния, которое введет его вслед за Иудой в недра ада. Нам требуется огромное мужество Петра, которое берется не из гордости, но от смирения, чтобы выстоять в своей мерзости и пожелать очиститься от нее долгим, упорным трудом. Начать покаяние — путь под тяжестью своего креста. Осознание собственной вины грозится запереть нас в каменном мешке ужаса, но на самом деле именно оно должно толкнуть нас к действию, к изменению. По-гречески покаяние звучит как «метанойя», и полный перед этого слова «перемена ума». Ум, как вы знаете, у греков не был равен рассудку, а делал сердце зрячим, способным различать добро и зло. Человек призван не просто ужаснуться своему греху, но возненавидеть его, сделать все, чтобы разорвать связь между своей душой и содеянным. Измениться. Пройти путь. Была бы только вера.

Росаура подумала о Снейпе. Он ведь застрял в своей мерзости. Он все тот же человек, который совершил большое зло, просто теперь осознал, на что оказался способен, движимый страстями, и ужаснулся. Останавливает ли его от более мелкого и легкого зла? Ничуть. Он прежний, привычки и предпочтения у него прежние. Может, это даже хуже. Он теперь еще может время от времени жалеть себя и думать, какой он несчастненький великий грешник, никто его никогда не поймет, и он будет в одиночестве лелеять свою раздавленную душонку-лягушонку, по ночам заниматься сладостным самобичеванием, чтобы наутро чувствовать себя в праве бичевать окружающих с не меньшим наслаждением, поскольку раз его солнце померкло, он сделает все, чтобы выколоть другим глаза, покуда тушить чужие солнца считает уже слишком черным делом для своих грязных рук.

Да, быть может, она погорячилась, определив Гнусика в блудные сыновья. Ну и Бог с ним. С ним!.. Ах! Все же, все же, заморыш Снейп сделал хотя бы первый шаг.

Но Руфус, Руфус, Руфус…

— Я думала… — промолвила Росаура, — я надеялась, что смогу помочь ему. Дать эту веру. Я оплошала. Подвела его. Отступилась. Оставила одного наедине с темной жаждой. Предала. Я знаю, любители высокой поэзии меня осудили бы. Клятвы мои все пустые. Но если погибло то, ради чего они были даны? Как знать, иные, приверженцы суровой прозы, быть может, нашли бы, что я правильно сделала, когда ушла от него в решающий миг. Он сам так мне сказал. И что-то вроде женской гордости, чувства собственного достоинства, самоуважения, в конце концов, говорит мне, что я должна забыть о нем раз и навсегда, и это все гнусно и жалко, если во мне осталась хоть толика привязанности, все это как бред тяжело больного, сломанного человека, зависимость, сравнимая с тягой к бутылке для пьяницы, и ничего здравого и заслуживающего одобрения тут нет и в помине, но я…

Люблю его. Я люблю его.

Хочу видеть его, хочу говорить с ним, а лучше — молчать, хочу прикоснуться, сомкнуться, замкнуться на нем одном. Хочу близко его, ближе, чем сердце, хочу держать руки на его голове, что в огне. Хочу слышать, как дышит, слышать, как в груди его боль рождает рев ошеломительной силы. Хочу вторить ему шепотом, усмиряя гнев. Хочу знать, что живой он, что не смыкает он своих львиных глаз, когда вглядывается во внешнюю тьму.

Хочу, чтобы он защищал меня от всего мира, а я бы защитила его от него самого.

Любовь моя всегда была гордая. Я хотела быть для него спасительницей, утешительницей. Хотела быть единственной, с которой он смог быть слаб. Хотела стать ему прибежищем, лежбищем, чтобы мы остались вдвоем в предрассветный час, а потом, ради нас, появился бы третий, и в том нам было бы прощение всех ослепительных страстей.

Я думала, это пройдет, я думала, меня настигнет отторжение, но нет, я люблю его сильнее, сильнее представимого, сильнее выносимого. Потому что я его потеряла. Быть может, я люблю память о нем? Нет, память та жалит больнее огня; я ищу не воспоминание, но человека, живого, чью кровь учую по запаху, своими волосами перевяжу его раны и дам испить из Грааля покой.

Конечно, она давно осеклась и не произнесла ни звука, но Барлоу ни о чем не спросил. Они сидели на пологом мшистом камне долго и тихо, а потом он заговорил о том, о чем не решилась она:

— Я до сих пор люблю свою жену.

— Я знаю, — сказала Росаура. Смотреть на него она не могла, он же не сводил с нее своих синих глаз, она чувствовала.

— Но больше всего, — медленно и с беспощадной требовательностью к самому себе проговорил Барлоу, — я люблю те годы, которые нам не дано было провести вместе. Потому что они, говоря языком метафизики, идеальны, а не реальны. Больше всего мы ценим упущенные возможности. Да, прошло пятнадцать лет. И, несмотря на все мое желание, я люблю ее уже совсем не так, как клялся себе над ее гробом.

И это Росаура знала. Под его взглядом она была как в лучах солнца, и не первый же день… Она поняла вдруг, что он, верно, все это время молился о ней.

«Вот человек, который будет плакать по тебе».

И она не почувствовала ничего, кроме того, как ржавая горечь на сердце ее покрылась влагой печали. У печали той был фиалковый цвет.

1) Положение католиков в Англии весьма двусмысленно. В начале XVI века, при Генрихе VIII, Англия порвала отношения с Римом, и была основана новая англиканская церковь. Приверженцев католицизма в течение века жестоко преследовала королевская инквизиция (именно по этой причине был казнен, например, Томас Мор), поскольку большинство католиков принадлежали к политической оппозиции королевской власти. В дальнейшем общественное положение католиков было крайне стесненным, им приходилось скрывать свою веру, девушкам из католических семей было почти невозможно отыскать достойную партию. К началу XX века восприятие католицизма в Англии несколько изменилось, наметился курс к потеплению, этому способствовали публичные выступления деятелей искусства, которые открыто обращались к католицизму (например, из литераторов это Г. К. Честертон, Ивлин Во, Томас Эллиот, Толкин). И все равно процент католиков в Англии остается очень малым

Вернуться к тексту