Методика Защиты (гет)

Мелодия, которую я слышал, составлялась из звуков играющих детей, только из них

В. Набоков, «Лолита»

Приближение лета будоражило обитателей школы не только предвкушением каникул, но и угрожающей неизбежностью экзаменов. Учителя могли бы позавидовать легкомыслию учеников: для тех только июнь, ну май проходят в лихорадочной подготовке, и то лишь у пятикурсников и выпускников, а вот преподавательский состав руководство мурыжит экзаменами с начала второго семестра, что уж говорить о преддверии этой голгофы.

Еще в марте Макгонагалл твердила на совещании:

— Высокие показатели на экзаменах — это прежде всего в наших интересах, коллеги. Обязательные предметы должны сдать все на проходной балл как минимум! В этом году на выпускников нацелены сотни взглядов работодателей. Общество пережило глобальные потрясения, оно нуждается в трудоспособной, энергичной и образованной молодёжи. К тому же, родители серьезно обеспокоены, насколько эффективным был наш учебный процесс, невзирая на все обстоятельства… Мы не можем ударить в грязь лицом!

— Поговаривают, состав экзаменационной комиссии поменялся, — шепнула профессор Стебль. — Сквозь пальцы уже смотреть не будут, они сюда не чаи распивать приедут, а, увы, работать.

— И вместе с комиссией поменялся порядок и состав экзаменов, — с тяжелым вздохом добавил профессор Флитвик.

— Как?! — ахнула профессор Астрономии. — За четыре месяца до?

— Все объясняют «требованиями времени», — развел руками профессор Маггловедения.

— Вы так ругаетесь, Гидеон? — скривилась профессор Нумерологии.

— Я ругаюсь теперь постоянно, — отмахнулся тот. — Всплеск интереса к моему предмету обусловлен новым политическим курсом на дружбу с простецами. Они бы еще всерьез предложили учащимся на экзамене продемонстрировать умение собирать мясорубку и крутить фарш.

— Мерлин, какое варварство! — ахнула профессор Астрономии.

— Фарш прокрутят из нас, коллеги, если мы завалим показатели, — пригрозила Макгонагалл. — Мне ли говорить, что среди студентов полный разброд и шатание. Они толком не учились весь этот год.

— Они не учились — а скажут, что мы не учили! — воскликнула профессор Астрономии.

— Видите ли, коллеги, — произнесла Макгонагалл, когда одобрительные хмыканья стихли, — к концу этого учебного года мы имеем на двадцать сирот больше, чем их числилось в начале. Круглых сирот. Детей же, у кого погиб или тяжело пострадал кто-то из членов семьи, и не перечесть, хотя именно этой статистикой я и занимаюсь для отчета перед Попечительским советом.

— При чем тут Попечительский совет? — возмутилась профессор Древних рун. — Мы еще и за благополучие их родителей отвечать должны?

— Учитывая ваш стаж, профессор, — едко протянул Снейп, — вы в ответе и за благополучие их дедушек.

— Вот уж за что вы ответите, Снейп, так это за полнейший провал выпускников по профильному предмету Зельеваренья, — вернула ему шпильку профессор Древних Рун. — У Горация всегда были идеальные показатели, но, боюсь, все, в чем вы преуспеете за полгода, так это в тотальном разрушении всех его благих начинаний. Увы, выпускники не могут отказаться от экзамена по Зельям, потому что им это необходимо для трудоустройства. Интересно, как много блестящих карьер будет похоронено из-за вашей некомпетентности?

Росаура должна была радоваться, что ее молодыми косточками многоуважаемые коллеги не похрустели. У нее-то ведь тоже профильный предмет, особенно востребованный в последние годы: одни горячие головы непременно метили в мракоборцы, другие сдавали «для собственного спокойствия», что какие-никакие навыки самообороны у них имеются, чтобы и семью защитить, а третьи, симпатизирующие экстремистам, тоже погружались в предмет, быть может, еще глубже, чем первые, ведь там, где «защита» от темных искусств, последние тоже подлежат изучению, уж как учитель ни попытается извернуться. Да, история ее предмета не была безупречной, как у Макгонагалл, Слизнорта и Флитвика, ведь преподаватели Защиты менялись каждый год, но Росаура уже проверила, что и в прошлом году, и до того, да и в ее выпуске Защиту сдавали очень даже неплохо, несмотря на непоследовательность образовательного процесса. Что же спасло ее от публичного унижения? Тот факт, что Барлоу с ноября взял себе старшие курсы, и теперь Росаура с горькой ясностью осознала, что важнейшей причиной на то были именно экзамены. Дамблдор мог быть сколько угодно деликатен и мил, разливаясь медовыми речами о грамотном перераспределении нагрузки, о поощрении молодых преподавателей, но Росаура не питала иллюзий: очевидно, пронаблюдав два месяца за ее жалкими попытками продержаться у доски, Директор принял взвешенное решение поручить старшекурсников грамотному и умудренному педагогу. Уж в компетенции Барлоу сомневаться не приходилось.

* * *

Тем удивительнее было, когда он предложил ей разделить часы по подготовке пятого и седьмого курса к выпускным экзаменам. Его слова о том, что он нуждается в ее помощи, звучали так просто и искренне, что она не стала отнекиваться из пустого кокетства. Свои слабости она знала, но и в наигранном самоуничижении смысла не видела. Уж пятикурсников к обязательным экзаменам она подготовить вполне способна, если поднапрячься.

— Я бы только не сказала, профессор, что с приближением экзаменов они взялись за ум. Скорее уж, схватились за голову. Если ученик пять лет подряд на занятиях в ус не дул, за четыре месяца он из ямы не выкарабкается.

— Мне кажется, вы больше склонны недооценивать не учеников, а себя, профессор, — отвечал ей Барлоу с улыбкой.

— Боюсь напортить вам показатели, — призналась Росаура. — Я трезво смотрю на вещи: в первый год преподавания идеально подготовить всю параллель мне никак не удастся. Я пойду ко дну вместе с профессором Снейпом, вот только шишки посыпятся на вас, вы же у них официально ведете.

— Главное, чтоб не желуди, — усмехнулся Барлоу. — Я не жду идеальности — и вы от себя того не требуйте. Сделаете на «Удовлетворительно», и живите спокойно.

— О, вы предлагаете четвертовать мой кровный перфекционизм! — рассмеялась Росаура. — О чем еще попросите примерную девочку-отличницу? Мне легче сразу…

— Но-но, не горячитесь! — воскликнул Барлоу. — А то еще поймаю вас на слове! Давайте ограничимся экзекуцией над вашим тщеславием.

— Вот как! — Росаура возмутилась, не понять, в шутку или всерьез. — И где же кончается тщеславие и начинается добросовестность?

— Там, где соседствуют здравый смысл, посильная нагрузка и здоровый режим питания и сна. И всякие маленькие радости жизни, причем регулярные!

— Вы точно в школе работаете, профессор?

— Каюсь, слишком долго прохлаждался в университетах.

Росаура только плечами пожимала. Барлоу пахал как проклятый, но так и лучился воодушевлением. На лекции по Истории магии к нему набивались поверх курса, у которого стояло занятие по расписанию, уйма праздношатающихся, у которых на это время выпадало «окно». Целых пять человек подрядились сдавать Историю профильным предметом на выпускных экзаменах (при статистике «один-два выпускника за десять лет»). Многие шестикурсники и семикурсники, которые в начале года отказались от изучения Защиты, напросились к нему на уроки. А он еще председательствовал в дискуссионном клубе по субботам, вел кружок для любителей истории по вечерам вторников и водил группы энтузиастов на долгие пешие прогулки по воскресеньям на заре.

Глядя на этот сверхчеловеческий энтузиазм и, главное, сногсшибательную успешность каждого предприятия, злые языки сказали бы, что у профессора Барлоу просто нет личной жизни. Ну так а у кого из учителей она бывает в полной-то мере? Быть может, горе Росауры оттого случилось, что она попыталась усидеть на двух стульях?..

Ладно, стоило признать: на стороне Барлоу был огромный опыт и искренняя любовь к своему делу. А также отсутствие сомнений, ложного стыда и, чего греха таить, задушевная дружба с Директором, который поощрял его инициативы, щедро платил и, главное, не требовал каждодневной отчетности и не настаивал на идеальных результатах. Можно было ругать Дамблдора на чем свет стоит, а его решения как руководителя подвергать тысяче сомнений, но величайшая его заслуга заключалась в том, что, приняв десять лет назад административную должность, он прежде всего оставался педагогом. Процесс он всегда ставил превыше результата. Конечно, на руку ему здорово играл факт автономии школы от государственного аппарата и, отчасти, общественного мнения. Дамблдор мог позволить себе эксперименты самого разнообразного калибра, и пусть многие в теории казались сомнительными или просто-напросто сумасбродными, на практике все выходило живо, задорно, ярко и плодотворно. Пусть и держалось на честном слове. Что ж, Дамблдор не зря всю жизнь зарабатывал себе репутацию величайшего человека столетия. Его честное слово было понадежнее половины министерских регламентов и декретов.

Росаура взялась за подготовку пятых курсов без воодушевления, но с тщательностью. Она наконец-то чувствовала себя в своей тарелке: не нужно нянчиться, как с младшими, не приходится дрожать от боязни показаться слишком молодой и неопытной, как перед старшими. Для пятикурсников Защита была обязательным предметом на экзаменах, но именно поэтому под конец года даже самые ленивые и бездари засунули куда подальше свое наплевательское отношение к учебе и стали рыть землю. Проводя последние вечерние пары с пятикурсниками, Росаура знала, что не зря мельтешит перед доской. Эти занятия не были отмечены педагогическим триумфом, нет, никаких ярких выступлений, задушевных разговоров и вдохновляющих речей. Она не показывала им сложнейшей магии, не расширяла горизонтов. Ей нужно было достичь с ними уверенного базового уровня. Главное, чего она добивалась, это чтобы на ее занятиях, после тяжелого учебного дня, пятикурсники почувствовали хоть какой-то прилив уверенности в своих знаниях и силах, спокойствие и целенаправленность.

Росаура по себе помнила, как выедает мозг нервическая лихорадка перед экзаменами. Оказавшись на месте учителя, она поняла, почему многие преподаватели экзаменами стращают, накручивая бедных школьников до предела: порой это кажется единственной доступной мотивацией, а держать в страхе легче, чем в воодушевлении. А скольких учителей ставит в тупик этот едкий, страшный вопрос: «А зачем нам оно надо?». Ответ: «Чтобы сдать экзамены» кажется последней защитой, которую может поднять предметник за честь своего труда. К тому же, самому учителю, если таковой честолюбив, побаивается начальства и держится за место, еще и страшно, что эти оболтусы-кровопийцы все завалят. Так если пугать их неудами, кажется, что камень с души снимаешь. Росаура, зная за собой и тщеславие, и перфекционизм, поняла, что легко дошла бы и до такого педагогического стиля — если бы жизнь не заставила ее пережить события, после которых считать страшными школьные экзамены было попросту стыдно.

«Мы с вами в одной лодке, — сказала как-то Росаура ученикам. — Давайте отнесемся к делу добросовестно. Постараемся извлечь максимальную пользу из наших вечерних занятий, раз уж четыре с половиной года обучения мало тому способствовали».

Главное препятствие, которое мешает нам потрудится при учебе, это убежденность, что изучаемый предмет никогда нам в жизни не пригодится, и мы должны сделать сейчас эти задания для пустой отчетности, для спокойствия родителей, да и чтобы учитель наконец-то отстал. Я могла бы сказать, что обучение — это не просто усвоение некоторого объема информации, это овладевание знанием во всех его формах. Главное, чему вы учитесь, узнавая новое, так это встраивать его в свою картину мира, наблюдать закономерности, видеть красоту замысла и, главное, рассуждать. Печально было бы сводить все образование к обретению практических навыков. Взгляд на мир не происходит от умения зажечь спичку или свести формулы к общему знаменателю. Этот мир дан нам, чтобы мы познали его. Когда вы учитесь писать правильно слово, решаете задачу, заучиваете стихотворение наизусть, читаете параграф учебника, отвечаете на вопросы, а, главное, учитесь их задавать, вы учитесь разбираться в этом мире, принимать решения, видеть суть вещей. Особенно, когда вам скучно и трудно. Если вы преодолеваете себя в эти моменты, вы оказываете себе величайшую услугу.

Росаура могла бы произнести подобный монолог на одном из занятий, или повторять его от случая к случаю, но она отказывала себе в праве вдаваться в пустые рассуждения, отнимая время от реальных дел. Да, порой, когда битый час объясняешь ученикам какую-нибудь мелочь-закорючку и трудное, редкое правило, определяющее применение этой мелочи, кажется, что сама уже с ума сошла, да еще детей мучаешь. Ну какое отношение это имеет к их реальной жизни, к их улыбкам, смеху, ссорам и дружбам, сестрам и братьям, страхам и мечтам? Разве только что острота ума, дисциплина, умение понуждать себя к труду может помочь ребенку стать человеком в отношении с приятелями и друзьями, взрослыми и маленькими, родителями и возлюбленными, братьями и сестрами.

Нет, вы не станете счастливее, если будете все знать. Знание само по себе не имеет абсолютной ценности. Вы станете счастливее, если будете знать, что есть вещи, которые могут вам не нравится, но делать их необходимо; что у вас в жизни будет немало работы, которая будет стоить труда и упорства, хоть и приносить немного радости — но это правда о жизни, которая слишком часто стесняет наши мечты обстоятельствами, требующими смирения и деятельности одновременно. Подлинное творчество рождается вследствие труда, а не замещает его яркой вспышкой, как это принято воображать.

Росаура изрядно удивилась, когда к ней на эти тихие и в общем-то скучные занятия по подготовке к экзаменам попросилось несколько четверокурсников. Три когтевранца, которых терзала жажда знаний, один бойкий гриффиндорец, который бредил карьерой мракоборца, пара слизеринцев, которые уже знали свой карьерный путь, один пуффендуец, который совсем уж звезд с неба не хватал, но, к чести, прекрасно это понимал и решил готовиться к экзаменам за полтора года. «С вами, мэм, так спокойно, что все потихоньку понятно становится, уж лучше я сейчас начну подтягиваться, а то в следующем году еще Мерлин знает, какой нам учитель достанется», — доверительно сообщил ей тот пуффендуец. Росаура воскликнула: «Ну что вы, мистер Хейзелвуд, уверяю вас, профессор Барлоу восхитительно преподает Защиту, он же ведет у вас Историю, как вы можете сомневаться, что в следующем году не окажетесь в надежных руках!». «Как же, мэм, — понурился пуффендуец, — вы хоть распополамили с профессором Барлоу Защиту, а все равно должность-то проклятая, в следующем году у нас новые учителя будут, тут уж без вариантов. Жалко, конечно. Ну, я у окошка сяду, хорошо?».

А еще одной из энтузиастов оказалась Дебора Адэр, четверокурсница со Слизерина. Росаура не стала возражать: сама отличница, добывавшая оценки не столько талантом, сколько усидчивостью, она ценила упорство и амбициозность в других. Больше всего по душе ей были старательные хорошисты, которые метили в отличники; юные же дарования, которые все схватывали налету и даже не трудились писать конспекты, потому что «и так все знали», вызывали раздражение. Нет, работать с одаренными детьми всегда увлекательно, чувствуется, что можешь расправить крылья, не талдычить одно и то же по сто раз, выходить за рамки стандартной программы и предлагать им действительно сложные задания, которые они одолевают с интересом и азартом, но их заносчивость, а главное, скука, которую они бесстыдно демонстрировали на занятиях со всем классом, сидела у Росауры в печенках. Дебора была способной, творческой, копала глубоко, но мечтательность и убежденность в собственной исключительности (найдите подростка, у который был бы более скромного мнения о самом себе) мешали ей добротно осваивать материал. Она обладала прекрасной эрудицией и с воодушевлением зарывалась в тему, которая ей понравилась, однако отмахивалась от нудной работы, вообще-то необходимой, чтобы заложить прочную базу, а потому ее система знаний к середине четвертого курса зияла внушительными пробелами. Росаура успокаивала себя, что в том не только ее вина — преподаватели, бывшие до нее, тоже не были святыми, которым удавалось бы весь класс без исключения приводить к идеальной успеваемости.

Что до Деборы… Росаура зареклась иметь любимчиков, но учительскому сердцу многого не надо — если ученик преуспевает в предмете, выполняет задания, готовится к контрольным, а еще здоровается и прощается не как с табуреткой, а приветливо, да к тому же «спасибо за урок» добавляет так искренне, и лишний вопрос задаст не каверзный, а с подлинным интересом, и во время занятия, когда все бузят, спят и в потолок плюют, единственный смотрит на преподавателя с воодушевлением и следит за мыслью — о, что говорить, легко убедить себя, будто ради этого ученика и стоит проводить урок. А Дебора Адэр явно симпатизировала Росауре не только как преподавателю. Подходила порой на перемене, чтобы о чем-то спросить или рассказать, спрашивала, какую книгу лучше почитать, не по предмету, а вообще, делала легкие, без лести, комплименты, даже когда Росаура выглядела едва ли лучше полудохлой клячи… Эти мелочи, честно признать, мало что утешали Росауру, когда она себя как профессионала хоронила по десять раз на дню, но, главное, поддерживали чисто по-человечески. Росаура старалась держаться с Деборой с той же вежливой дистанцией, как и с прочими студентами, но то и дело замечала за собой, что с явным удовольствием десять, пятнадцать минут перемены (своего свободного времени, драгоценного отдыха!) обсуждает с ней любимые книги маггловских писателей (а Дебора действительно читала ее рекомендации, да еще с потрясающей скоростью!), и от ласкового слова Деборы, которое будто не стоило той никакого труда, в могильном сумраке души Росауры будто зажигается крохотная свечка.

— Профессор Вэйл, вы такая хорошая! — сказала ей как-то Дебора в апреле.

Росаура приложила все усилия, чтобы не показать, как встрепенулось ее сердце в ответ на благодарность ребенка.

— Обычно так говорят учителю, который мало требует и на многое закрывает глаза, мисс Адэр.

Дебора взмахнула черными косами, рассмеялась.

— Ой, профессор Вэйл, вы-то все видите, я знаю! Вы просто очень воспитанная, вот и не мутузите наших оболтусов почем зря.

— Верно. Я знаю, какой вариант контрольной им дать, чтобы больше мучились.

Дебора снова рассмеялась, и Росаура в который раз отметила в ее темных глазах блеск восхищения. Росауре было неловко — ничего особенного она не делала, чтобы заслужить хотя бы уважение. Конечно, чтобы впечатлить подростка, достаточно черной шутки, легкого пренебрежения правилами и кругозора, простирающегося чуть дальше вашего профиля, однако обычно этого хватает до первого замечания и плохой оценки; подлинный авторитет нарабатывается куда как дольше и трудней. Росаура, быть может, еще на первых порах выкладывалась по полной, придумывала для каждого занятия что-то особенное, не скупилась на похвалу, экспериментировала во всем: от хода урока и контрольных вопросов до убранства класса и собственных нарядов, но последние несколько месяцев Росаура стала бледной тенью самой себя. Все, что у нее осталось — слизеринское жало мрачного юмора и скоро наработанный навык не оставаться в дураках, когда под твоим носом пытаются списать. Нет, симпатию этой способной, яркой, творческой девочки Росаура никак не могла приписать к своим заслугам. Однако она не была в том положении, чтобы отказываться. Эта краткая детская ласка, взрывы смеха, которые сотрясают стены класса (ведь Росаура, вопреки инстинкту самосохранения, не выгоняла учеников на перемену), глупые шутки, которые вспыхивают и затихают сразу же в пару секунд урока, улыбки и взгляды, которые нет-нет, а промелькнут даже в присутствии самого строгого учителя (а Росаура не могла похвастаться строгостью, только собачьей усталостью), — все это по крупицам вливалось в сердце Росауры, и она снова чувствовала, как то набухает свежей кровью.

Волосы Росауры вновь отрасли. Немного — к июню едва ли доставали до лопаток. По сравнению с прежней, привычной длиной, это выглядело как насмешка, но Росаура и тому была благодарна. Росли они незаметно, тайком, робко-робко, и когда Росаура смогла отделить пальцем прядь и посмотреть на свет, то увидела, что золото иссякло в них. Под ярким летним солнцем они побледнели до цвета льна. Не вились больше, не пенились беспокойной волной, а лежали ровно и плотно. Она взяла за привычку связывать их низким узлом.

* * *

Отец ответил ей.

«Росаура, доченька моя,

Я ждал твоего письма. Несколько раз я пытался сам написать тебе, но вспоминал твое лицо в пылу нашей ссоры... Я понимал, что ты не захочешь меня простить, но если я попрошу о прощении, сделаешь это, потому что ты моя дочь, а я твой отец. И я решил ждать, пока ты не напишешь сама. Я очень не хотел отдавать тебя человеку, который не сможет тебя уберечь. Прошло время, и я понял, что сам оказался таким человеком. Я не уберёг тебя от неизбежного: разочарования в собственных родителях. Кто-то скажет, что с этого начинается бунт, и то, что ты делала, очень походило на него, и я злился, потому что ожидал от тебя благоразумия и послушания. Быть может, на самом деле во мне не нашлось мужества довериться твоему решению. В страхе за тебя я обнаружил боязнь собственного одиночества. То, что я пишу это, не означает, что я пересмотрел свое мнение о твоем выборе. Мне больно поручать твое благополучие, твое сердце и тело, твои мечты и таланты тому, ради кого ты будешь жертвовать слишком многим, всем тем, что определяет тебя такой, какая ты есть. Мы призваны меняться ради тех, кого любим, но мы не должны изменять себе, своей совести. Я сказал много дурных слов о том человеке. Я не должен был этого говорить тебе. Свое мнение я едва ли поменяю, но я должен был поставить твое выше своей грубой правды. На правду эту ты напорешься сама, если будет на то Божья воля, и ты вольна оставить при себе все неудачи и откровения, которые принесет тебе жизнь. Я же должен был предостеречь тебя иначе, но в большом горе каждый склонен думать прежде всего о самом себе. А потерять тебя — мое горе, Росаура. Я сам виноват в том, что случилось именно то, чего я боялся. После того, как ты исчезла, мне оставалось только молиться. И вот, ты написала мне сама. Хочешь ли ты верить, что для нас еще не все потеряно, милая?

Я запретил твоей маме рассказывать мне о том, как ты живешь. И тебя прошу не писать мне об этом в ответном письме, если оно будет. Я не стану спрашивать тебя ни о чем. Ты вольна сама решить, что открыть мне при встрече. Или никогда уже не доверять мне ничего — твое полное право. Я лишь надеюсь, что летом, когда пройдут экзамены и ты выдохнешь, у тебя найдется желание для встречи со мной. Тогда и поговорим о том, о чем сможем. И ты ответишь, простила ли ты меня.

P. S. А еще я очень надеюсь, что ты не пытаешься быть счастливой только лишь мне назло, чтобы доказать, как я ошибался».

Нет, папа. Больше не пытаюсь.

И она была благодарна ему за этот срок до середины лета. Это время необходимо было, чтобы стяжать мужество просить о прощении у того, кто виноват перед нами больше, чем мы перед ним.

* * *

Июньскими вечерами они с Конрадом Барлоу гуляли по долгим холмам, налитым сочным зеленым вереском. С Пасхи они ни разу не коснулись в разговоре тех откровений, которые поручили друг другу. Росаура боялась единственно следующего утра, когда они встретились за трапезой в Большом зале: достаточно пересечения взглядов, чтобы вынести приговор, достойны ли они обоюдной искренности. В Барлоу Росаура не сомневалась — только в себе, а еще в том, что он пожалеет, как много доверил ей и не нашел и толики сердечного отклика, которого заслуживал. Однако когда они пожелали друг другу доброго утра, Росаура поняла, что между ними нет той зияющей пропасти, которую она прокладывала своим отвратительным поведением последние месяцы: осталась позади; Барлоу перевел ее на свой берег еще накануне, когда выслушал и пожалел, а она выговорилась и наконец-то приняла его сочувствие.

Оказалось, в том не было ничего унизительного. Единственная размолвка стала проверкой, строится ли их взаимная склонность на благодушии и общих интересах или же на готовности периодически терпеть друг друга и прощать. «Я повела себя по-свински, профессор», — сказала она ему тогда. А он ответил: «Я лишь хотел сказать, как сожалею, что меня не было рядом, когда вам пришлось пережить самое страшное». «Это хорошо. Иначе, думая о вас, я бы невольно вспоминала и о самом страшном».

Беседы их, путь нечастые ввиду приближающихся экзаменов и возросшей нагрузки, вновь наполнились искренностью и взаимным вниманием, остроумием и легкой состязательностью. Все чаще полутемному классу они предпочитали пешие прогулки по территории школы, и чем ближе к лету, тем длиннее становились закаты, озаряя их путь гаснущим теплом.

Они с говорили об экзаменах, о заданиях и о списке литературы на лето, больше всего — об учениках, ибо ничто иное не служит более вечной и неисчерпаемой темой для разговора у коллег, которые ведут разные предметы у одних и тех же классов. Как-то раз они забрели далеко, за озеро, вверх по взгорью, куда убегала тонкая струйка реки, что лилась из озера. Слуха Росауры коснулся будто легкий перезвон. Рассеянно отвечая Барлоу, она пошла на звук к краю холма, под которым простиралась сумеречная низина. Шумел перелив серебряной речки, стрекотали ночные жильцы, а чудесный тот звук полнился в колыхании воздуха. Росаура сбавила шаг, прикрыла глаза и вдохнула полной грудью мягкость вечернего света, вкус свежих и диких трав. Оперлась рукой о гибкий ствол молодого деревца, навострила уши и, распахнув глаза, замерла так, вглядываясь в тени у реки.

Там, на мелководье, дети плескались и кидали камушки, скинув мантии и сбросив башмаки, мочили ноги, а потом плясали на смятой густой траве. Вокруг распускались белые цветы табака, и чуть выше, на уровне колен, витали золотые искры — ими рассыпался звонкий детский смех.

— «Гвоздика, лилия, лилия, роза», — произнесла Росаура медленно, почти по слогам, едва слышно.

Запоздало она загадала, услышит ли ее Конрад Барлоу, а, услышав, поймет ли, и не смогла сдержать улыбки, когда он сказал:

— И правда.

— Вы знаете, — она чуть обернула к нему голову, но волосы упали на глаза, и она не стала их поправлять, — это моя любимая картина. Джон Сингер Сарджент. Он рисовал своих детей в определенный предзакатный час в течение целого месяца, а то и дольше. Каждый день они выходили в сад, и он писал их в цветах. Гвоздика. Лилия. Лилия. Роза.

Барлоу молчал.

— Когда я была школьницей, — говорила Росаура, потому что он слушал, — мне казалось, что учителя вряд ли могут меня запомнить. Заметить. Перед их глазами каждый день сотни учеников, как в них может вызреть привязанность к кому-то из нас, только если это не любимчик? Да любимчики и те, ограничены рамками предмета. Я имею в виду личную связь, особые отношения. Когда учитель становится наставником, проводником, а не просто транслятором информации или надзирателем. Близость подобного рода возможна была только с деканом, наверное. А когда я сама оказалась учителем, у меня то же самое ощущение, только наоборот. Какое им может быть дело до нас? Мы для них существуем только на время урока. Чаще всего — как препятствие, угроза, причина напряжения, иногда — какая-то говорящая голова, которую разнообразия ради можно и послушать. Они ведь уверены, что мы рождаемся под учительским столом. Но в то же время, как учитель, я за этот год запомнила каждого ученика, я думаю о них чаще, чем они входят в мой класс. Я не пыталась стать для них чем-то большим, не хотела претендовать на ту самую роль наставника, потому что знаю, что не гожусь на нее, а чтобы быть уверенной, что мой предмет хоть кому-то интересен в моем изложении, мне еще расти и расти. Вот лет через двадцать… Нет, бывали уроки, на которых я в удивлении осознавала, что меня слушают больше половины и им, кажется, действительно интересно — хотя бы на две минуты. Но это везение, а не моя заслуга. Я и не думаю, что им должны быть очень-то интересны наши уроки, учеба, когда перед ними лежит целый мир и прежде всего — они сами. Их так куражит, будоражит… Я поймала себя на том, что стараюсь смотреть на них чуть чаще во время урока и на переменах, даже если это упущенная возможность заполнить журнал, проверить еще одну тетрадь или просто перевести дух. Смотреть не чтобы проконтролировать, не списывают ли они, а чтобы… чтобы видеть их, понимаете? Один раз так отвлечешься от урока, от самой себя, потому что мыслей-то о самой себе во время урока (что я говорю, как я говорю, что они делают, что им нужно сделать, что нужно сделать мне, чтобы они сделали то, что нужно) гораздо больше, чем о детях самих по себе. И вот я отвлеклась как-то, смотрю, а у девочки насморк сильный, и сопля упала прямо на тетрадь, а она сидит, бедная, и не знает, что ей сделать, потому что один конец сопли все еще в носу, а другим концом уже все поверх конспекта растеклось…

Росаура зажала рот, чтобы подавить совершенно идиотский смех. Судя по хрюканью, которое издал Барлоу, он тоже не справлялся.

— Только не говорите, что она ее съела…

— Конечно же, она ее съела! Заглотила, как макаронину!

Да, это было глупо, еще глупее оттого, что они были взрослые, которым не положено смеяться над глупостями, и именно поэтому было еще смешнее. Росаура взмолилась:

— Боже, какой позор, ну мы их так спугнем! — и указала на детей у реки.

— Они нас не услышат, — покачал головой Барлоу. — Вы же знаете, у детей потрясающая способность не слышать взрослых…

— Когда взрослые говорят умные вещи. А вот когда мы сами морозим глупости…

— О да, тут они держат ухо востро.

Росаура покачала головой и приникла к деревцу.

— Я становлюсь недопустимо сентиментальной для учителя.

— Какая уж тут сентиментальность, — усмехнулся Барлоу, — все по закону природы. Чем больше они пьют нашей крови, тем сильнее мы к ним привязываемся, и наоборот. В душу западают самые несносные ученики. Талантливые легко отталкиваются от нас ногами, им — высокий полет.

— А я, признаться, подумала, что мы мало чему можем их научить, — сказала Росаура. — И несносных, и талантливых, всех. Знания, умения — это ведь такая малость по сравнению с тем, что из себя представляет вся жизнь. Я думаю, наша задача скорее в том, чтобы они не разучились быть детьми в душе своей. На нашей совести каждый ребенок, который разучился улыбаться.

Она сама не ожидала, что ее мысль, обретя звучание, исполнится такой серьезностью. Оглянулась на Барлоу почти смущенно. Он улыбался ей, а по взгляду стало ясно, что серьезность эта по сердцу ему.

— Конечно, — сказал он. — Ведь если они разучатся быть детьми, у кого нам учиться, как оставаться людьми?

Они вновь обратили взоры к низине и плеску воды.

* * *

Начались экзамены, и учителя мало что должны были проводить их в каждом классе, но и дежурить на СОВ и ЖАБА, поскольку там процедура была гораздо строже. В школу прибыла экзаменационная комиссия, и Макгонагалл не забыла всем плешь проесть наставлениями, как важно неукоснительно соблюдать дресс-код в присутствии многоуважаемых гостей. А в июньскую жару целый день мотаться по замку с наглухо застегнутой мантии — удовольствие сомнительное.

Если бы на этом заканчивались учительские бедствия. Проведя в два дня экзамен у второкурсников, Росаура открыла дверь перед Снейпом, чье худое лицо отличалось зеленоватым оттенком.

— Что это за ересь? — прошипел он, протягивая Росауре длинный пергамент с какой-то расчерченной таблицей. В Росауре шевельнулось дурное предчувствие.

— Кажется, я где-то уже это видела…

— Тебе должно было это сниться в кошмарном сне, — буркнул Снейп. — Макгонагалл раздала это на совещании.

— Тогда, когда она грозилась стереть в порошок за опоздание на экзамен?

— Тогда, когда она пять минут песочила Трелони за то, что та неправильно разложила перья в аудитории.

Они развернули пергамент на парте и пару минут глядели на него в тишине.

— Только не говори мне…

— Что это нужно…

— Сделать со всеми курсами...

— В течение двух недель…

— Учитывая, что последний экзамен…

— В день сдачи отчетности.

— А это… — Снейп ткнул трясущимся пальцем, где под длинным ногтем собрался гной слизняков, в отдельную графу таблицы.

— Выписать поименно студентов, которые сдали на меньший балл, чем в предыдущем году, и написать номера заданий, в которых они допустили ошибки?

— Посчитать, в каких заданиях ошибки были наиболее частыми, и прописать, какие компетенции освоены учащимися не в должном объеме? Изволь уточнить конкретнее, откуда мы берем эти компетенции?

— Из нормативных актов.

— Лучше бы из задницы бубонтюбера. Откуда взять эти акты?

— Как, ты не держишь их на прикроватной тумбочке?

— Процент успеваемости? Серьезно?!

— В сравнении с прошлогодними результатами… Мерлин…

— Как хоть это считать?

— Вон тут формулы написаны.

— Сумму количества «Превосходно», «Выше ожидаемого», «Удовлетворительно» и «Слабо» умножить на сто и поделить на общее количество студентов.

— Это процент успеваемости. Его надо по каждому курсу по каждому факультету.

— А это? Количество «Превосходно» умножить на сто, прибавить количество «Выше ожидаемого», помноженное на шестьдесят четыре, прибавить количество «Удовлетворительно», помноженное на тридцать шесть, прибавить количество «Слабо», помноженное на шестнадцать, прибавить количество неаттестованных, помноженное на семь — и все это разделить на общее количество студентов… Они издеваются?

— Это степень обученности учащихся.

— Откуда эти цифры?

— Оттуда, куда мы рискуем отправиться, если отложим это на последний день.

Странно, что от взгляда Снейпа пергамент не начал дымиться.

— Что за «неаттестованные»?

— Это те, у которых «Отвратительно».

— Почему тут не написано «Отвратительно»?

— Потому что мы делаем вид, что, когда речь заходит об экзаменах и годовых результатах, такой оценки не существует. Если студент неаттестован хотя бы по одному предмету, он обязан в первые две недели нового учебного года пересдать, и если у него не получается, то он остается на второй год.

— Никогда не слышал, чтобы в Хогвартсе были второгодники.

— Потому что все сдают.

— Они тупицы. Все разом не могут сдать. А даже если сдадут экзамен, мы же в году ставим какую оценку? Суммарную за работу в течение года, так?

— Помнишь, я говорила тебе не заваливать их неудами?

— Помню, что ты занудная выскочка, Вэйл.

— Ну-ну, а как тебе это: свериться с общим журналом и вычислить, у кого из студентов по твоему предмету выходит единственное «Выше ожидаемого», «Удовлетворительно» или «Слабо», и…

— И что она мне сделает, если я влеплю этим идиотам «Отвратительно», пусть хоть все им «Превосходно» наставят?

Уточнять, что за зловещая «она», не стоило.

— Она натравит на тебя декана, которому очень невыгодно, чтобы среди его студентов были дети, по одному-единственному предмету выпадающие из категории отличников или хорошистов. Это влияет на соревнование за кубок школы. А учитывая, что лепишь ты «Отвратительно» преимущественно гриффиндорцам, то разбираться она будет с тобой не только как завуч, но и как декан.

— Я виноват, что ее гриффиндорцы преимущественно идиоты?

— В начале года — нет. В конце — да.

Беда в том, что каникулы начинаются через день после окончания экзаменов. Один день на сборы и прощальный пир, наутро разъезжаются все, кроме семикурсников, которые остаются в школе до ближайших выходных, в которые празднуется выпускной. Поэтому выставлять годовые оценки и подводить итоги приходится учителям в ночи, ведь дни напролет проходят в экзаменах и проверках. Понимание, что не она одна страдает, Росауре помогало, а то, как бесился Снейп, забавляло, но гора работы никуда не девалась. Весь мир сузился до журнальных граф, черных червячков-отметок, которые все надо было поймать на крючок и подвести под статистические расчеты, бесконечных фамилий студентов, которых, оказывается, можно было разнести по самым разным классификациям для самых разных отчетов.

* * *

В один из вечеров, вернувшись с ужина, Росаура обнаружила на своем столе свиток пергамента, перевязанный фиолетовой ленточкой. Сердце екнуло — она узнала послание от Дамблдора.

«Возможно, он все-таки решил меня уволить», — приободрила себя Росаура.

«Уважаемая профессор Вэйл,

Спешу выразить запоздалую благодарность Вам за нашу беседу в конце марта, если Вы не запамятовали. Я много размышлял над Вашими словами, и некоторые Ваши предложения касательно организации учебно-воспитательного процесса пришлись мне по сердцу. К сожалению, вплоть до Выпускного у меня не будет возможности уделить Вам достаточно времени для должной беседы, поэтому направляю Вам эту записку в надежде, что Вы обдумаете мое предложение и выскажете свой ответ после заключительных торжеств.

Я намерен пересмотреть учебную программу по дисциплине «Маггловедение» и внести существенные коррективы в методику ее преподавания. Для этого непростого дела (сроки сжатые, до начала нового учебного года) я хотел бы заручиться Вашей помощью. Я уверен, что Ваше образование и кругозор, а также происхождение делают Вас прекрасным знатоком лучшего, что создал маггловский мир — а именно об этом, как мне кажется, следует рассказывать нашим студентам. Нынешняя же программа слишком много часов уделяет устройству утюгов. Ваши советы, Ваш свежий взгляд, Ваше участие были бы бесценны (разумеется, Ваши труды будут вознаграждены, если Вы согласитесь участвовать в этом проекте).

Наконец, если Вас заинтересует это направление деятельности, я предлагаю Вам рассмотреть возможность занять пост профессора Маггловедения в 1982-83 учебном году. Ваши личные и профессиональные качества, Ваш культурный и педагогический опыт делают Вас идеальным кандидатом на эту должность.

С наилучшими пожеланиями,

Директор школы чародейства и волшебства Хогвартс,

Альбус П. В. Б. Дамблдор»

Росаура трижды перечитала письмо, и каждый раз — с новым чувством. Вначале ее взяла паника и даже страх. Все-таки, он хочет избавиться от нее. Несмотря на третий абзац, ей казалось, что это деликатное указание на дверь. Потом пришло возмущение. Вот как, она настолько паршиво справляется с обязанностями профессора Защиты от темных сил, что мало ему унизить ее, отдав старшие курсы Барлоу, так теперь он предлагает ей Маггловедение, самую задвинутую дисциплину по выбору, которую в студенческих кругах прямо называли «для лохов»! Из жалости он, что ли, подачку ей кидает, как кость? Не справилась она с ответственностью в суровые времена сделать из студентов профессионалов в Защите, так он позволяет ей остаться в школе на должности еще более глупой, чем та, во что превратила Прорицания Трелони!

Мысль зацепилась за зерно истины. Трелони… превратила Прорицания в цыганский шатер и ничего не делала, чтобы завоевать авторитет студентов, только вела себя чудачкой, вот и уважения к предмету не осталось. Нынешний профессор Маггловедения… Росаура постаралась мыслить трезво, не примешивая личных антипатий, однако стоило признать: Гидеон Хардвик ее откровенно бесил. Его познания об устройстве жизни «простецов» и правда были широки, вот он и бросался цитатами из маггловской литературы, вырванными безжалостно из контекста, почем зря, но смотрел-то он на магглов как ученый-зоолог на приматов и, очевидно, прививал такую точку зрения своим немногочисленным ученикам.

Росаура сама не заметила, как мысль стала разрастаться и к полуночи заполнила ее сознание, вылилась на свободный лист пергамента сбивчивым наброском:

1. Сделать Маггловедение обязательной дисциплиной со второго курса. Потому что на первом детям надо адаптироваться к школьной жизни, к миру волшебства, будет мешанина. На третьем слишком поздно, уже борзые подростки плюс среда слишком влияет, как заставить слизеринцев учить про то, какие магглы молодцы, в тринадцать лет? Второй курс (подчеркнуто).

2. Разделы: наука, искусство, история (согласовать с курсом Истории магии. У Б., очевидно, сейчас крен в маггловскую. Уточнить. Мб он тоже реформирует).

Здесь Росаура признала, что ей самой хорошо бы заново прослушать курс Истории в изложении Барлоу.

3. Общественные науки? Почему в школе вообще не изучаем устройство маг. общества? Живем, как слепые котята. Ни законов, ни экономики… Сравнить с маггловским миром. Наверняка системы очень схожи.

Росаура призналась самой себе, что в законодательстве и экономике плавает ужасно. Стоит ли грузить этим детей? Зрелый ответ: конечно, да. Иначе горстка прожженных политиканов так и будет играть властью, как кошки — клубком, а обыватели будут читать об этом, трижды перевранном, со страниц газет. Ее поколение отличалось жуткой правовой безграмотностью. Не это ли одна из причин столь глубокого кризиса общественных отношений? Но возможно ли вместить курс магичекого права в Маггловедение? Или желательно учредить отдельную дисциплину, эквивалентную Маггловедению, какое-нибудь Маговедение, одинаково полезное и для чистокровных, и для магглорожденных, тоже обязательное… Тут нужен отдельный специалист — даже при всех амбициях Росаура не смогла бы за два месяца переквалифицироваться в опытного юриста.

Амбиции… Росаура поглядела на исписанный заметками пергамент, размяла руку, уставшую от быстрого письма. Она сама не заметила, как в ней разгорелось вдохновение, как мысль понеслась с головокружительной скоростью, обрастая новыми идеями, как сердце взбодрилось от азарта и предчувствия успеха. Предложение Дамблдора, поначалу показавшееся оскорбительным, увлекло ее!

Росаура прошлась до окна и вдохнула свежий летний воздух. Что там ее унизило? Что Дамблдор мягко попросил ее освободить пост профессора Защиты от темных сил? А ведь если задуматься, разве именно об этой должности она мечтала, когда грезила педагогической карьерой? Крауч не давал ей выбора: он назвал должность, и она согласилась, потому что это исполняло ее мечту стать учителем. Спустя год стоило признать — Росаура прочувствовала всей душой, что, несмотря на трудности и дурные дни, она любит учительство. Если это не окрыляет ее, то точно поддерживает на плаву. Но непосредственно Защита от темных сил никогда не вызывала в ней бурной вовлеченности, ни в школьные годы, ни теперь, в преподавании. Положа руку на сердце, Росаура осознала, что порой общение с детьми и сам процесс преподавания помогал ей забыть, что они проходят тему, которая ей неинтересна и трудна, которая кажется лишней в плане или сомнительной в моральном отношении. И была ли она действительно хороша как специалист? Тысячу раз нет. Она не владела боевой магией, поэтому почти не посвящала этому разделу часов; темные твари больше вызывали в ней омерзения, чем хотя бы научного интереса; пожалуй, она глубоко освоила раздел иллюзий, мороков и заговоров, но ей не нравилось, что это уже не было однозначно светлой магией, требовало хитрости, лукавства. Подлинное удовлетворение она испытывала от занятий, на которых тема располагала к разговору о главном: как различать добро и зло, особенно внутри нас самих. Этика и аскетика, как сказал бы отец… Так Маггловедение, с верно выстроенной программой и правильно расставленными акцентами в методике преподавания, может быть и должно быть полностью этому посвящено, потому что нет большего вреда в гуманитарных науках, когда в них начисто игнорируется нравственный аспект.

В ту ночь Росаура почти не спала. Дамблдор не требовал от нее пока никаких разработок, лишь просил подумать над его предложением, но ее мысль, будто освобожденная от ржавых цепей, неслась дальше и дальше, пока бессистемно, но широко охватывая новый предмет рассуждения. Чем больше Росаура взвешивала «за» и «против», тем скорее приходила к выводу, что это дело ей по плечу, и работать она будет воодушевленно и творчески — кажется, Дамблдор именно это и хотел ей предложить.

Самое сердце грела затаенная радость и прилив любви к Директору. «Он понял меня. Он признал меня. Оценил меня. Он изучил меня так, что придумал, какую работу предложить мне, чтобы я смогла в полной мере раскрыть свои таланты. Какой же он все-таки внимательный, мудрый и великодушный! И это после той нашей мучительной беседы… Он был бы в праве предложить мне должность помощницы Филча, если бы та не была занята его драной кошкой, но нет, он не только простил меня и пожалел, так еще и оценил по достоинству, как я сама никогда бы не догадалась. Я нужна Директору. Я нужна школе. Я нужна детям. Я не пропащая, не глупая, не кругом виноватая, меня ценят и ждут. Мое место — здесь, я доказала это трудом, и это признали. Слава Богу. Слава Богу!».

Теперь тяжелые экзаменационные недели летели для Росауры со свистящей скоростью. У нее не было сил и времени всерьез обдумывать новый проект, но она уже включилась в него всем сердцем, это придавало сил и радовало, и она еле сдерживала себя, чтобы не написать Дамблдору благодарное «Я согласна!». К тому же, мысль о том, что если все сложится, в следующем году ей не надо будет преподавать Защиту и разгребать ошибки и провалы, накопившиеся за минувший год, приободряла ее неимоверно.

«Как знать, — шутливо думала она, — сменить должность — это тоже способ избежать проклятия».

* * *

Вечера были долгие и свежие, а вот днем разгоралась такая жара, что окна приходилось держать настежь открытыми: уж лучше гоняться по классу за разлетевшимся пергаментом, чем умирать в духоте. И все равно в учительской закрытой мантии Росаура пеклась, как на углях; это дети могли скинуть мантии и разгуливать в рубашках. Странно, что чернила не плавились.

— Хэллоу! — прокричало над ухом.

Росаура давно уже заметила, что к окну напротив учительского стола подлетел на метле рослый старшекурсник, и тем старательнее она заполняла журнал.

— Ну чего вы, профессор, это полное свинство! Уж от вас не ожидал!

— Я уделю вам внимание, Хендрикс, только из опасения, что вы вломитесь сюда, лишь бы я вас заметила, — вздохнула Росаура и в жесте нарочитого терпения сложила руки на журнале, не откладывая пера.

Кайл Хендрикс лениво покачивал ногой, развалившись на метле над подоконником класса Росауры, на голове его был повязан ярко-желтый галстук, и улыбка его, конечно, ослепляла ярче июньского солнца.

— Я еще и не такое, профессор, я к вам и в ночи прилечу, так что в ваших интересах заметить меня при свете дня.

— Вы мне угрожаете, — заметила Росаура. — Настолько вы беспомощны! Признайте уже, что…

— Признаться вам? Да пожалуйста. Разве вы за год ничего не поняли? А еще и профессор!

— Хендрикс, вам разве не надо быть на экзамене? — взмолилась Росаура.

— Да я уже того, — пожал он плечами.

— Завалил? — притворно ахнула Росаура.

— С треском! — расхохотался он. — Да кому нужна эта Травология!

— Вероятно, вам, раз вы выбрали ее сдавать в качестве выпускного предмета.

— Я просто не мог огорчить профессора Стебль. Я на себе весь факультет тяну.

— Ну-ну, ваш неуд — просто вершина самоотверженности во имя факультета!

— Да вертел я.

— Не сомневаюсь… — прошептала Росаура, увы, слишком громко.

— Ух-ты, острая вы все-таки штучка, мэм. Ну, — он наклонился, будто желая влезть в окно, — пойдете со мной на выпускной?

Росаура все-таки отложила перо. Кайл улыбался ей со всем нахальством, и глаза блестели под черными бровями дьявольским озорством. Однако Росауре хватило наблюдательности, чтобы углядеть за ним крохотную искру отчаянной решимости.

— Чем пошлее ваши шутки, тем серьезнее намерения, да, Кайл? — спросила она негромко.

Он ухмыльнулся до ушей, а решимость затмила его взгляд.

— Надо же спасать вас из этой чертовой башни, — бросил он все еще развязно. — Как вы сами тут от тоски еще не повесились?

Знал бы он, как близок был к истине. Росаура закрыла журнал.

— Вы не поверите, если я скажу, что чувствую призвание к педагогике?

— У меня уши завяли примерно на третьем слове. Так что насчет выпускного?

— Кажется, у вас была подружка…

— Была, да всплыла. Кстати, которая из?.. Вообще, я — свободный человек, если что так. Вы не переживайте, у вас конкуренток нет.

— По вам сохнет добрая половина студенток с четвертого по седьмой курс…

— Пересохнет.

— Осчастливьте из них любую.

— «А меня оставьте наедине с моим гордым призванием и журналом линялым», ага, — он так забавно передразнил ее, что Росаура еле сдержала смех. Он прекрасно понял, что зацепил нерв, но шутить оставил и сказал почти грубо, с горячностью: — Нормально вы, профессор, рассуждаете, осчастливить — и любую! Осчастливить, вообще-то, хочется конкретную. Они что видят, крутого парня на метле, да? Ну а для вас я — тот еще обормот, а вы все равно меня терпите. Я считаю, наши чувства глубоки и взаимны. Ну, чего вы ломаетесь? Или потащитесь на выпускной со стариком Барлоу? — он осклабился в жестокости к самому себе.

Росаура отвела взгляд.

— Я еще не решила.

Прозвучало кокетливо; увы, он так и понял, хотя она ничуть не подразумевала.

— Ну, а я решил, — грубо выпалил Кайл, даже не пытаясь уже улыбаться. — Между прочим, я совершеннолетний. Знаю, вы, преподы, дико загоняетесь по всяким формальностям. Но на выпускном я уже даже не буду числиться в студентах. Если мы встретимся года через два, я и постарше вас буду выглядеть. Хоть бороду отпущу!

— О нет, только не это! — воскликнула Росаура и рассмеялась. — Я не стою таких жертв.

— А это фуфло все, жертвы всякие, — буркнул Кайл. — Вот побеждать и достигать ради кого-то — это да. Если б вы сказали, я б все экзамены на «Превосходно» затащил, как два пальца. А жертвы — слюнтяйство.

— У вас даже есть свои взгляды на этические проблемы, я поражена.

Он поглядел на нее с кривой усмешкой и буркнул что-то под нос. Росаура почти наверняка знала, что он назвал ее дурой. Она не обиделась и даже чуть устыдилась.

— Кайл, — сказала она, — от вашего предложения мне неловко. Как неловко от вашего внимания в течение всего этого года. Я бы даже сказала, оно у меня в печенках сидит уже. Но вы — храбрый и яркий юноша, это я признаю. Если для вас все это действительно стало большим, чем глупой шуткой, я… сожалею. Но вам сожалеть не советую. Опыт, уж какой есть, даже о котором мы не просили, создает нас такими, какие мы нужны себе в будущем. А не решила я еще, пойду ли на выпускной вовсе.

Он замолчал надолго, отвернувшись на гладь Черного озера, блестевшую под солнцем ослепительно, как стекло, а Росаура смотрела на него, юного, громкого, настырного и грубого, с этими щенячьими глазами под непривычно насупленными густыми бровями и ловкими руками на древке метлы, и мальчишка этот, досаждавший ей столь беспардонно весь год, вдруг в одну минуту сделался ей бесконечно мил.

— А чего вы, на выпускной не хотите к нам, что ли? — спросил он после угрюмого молчания.

— Да я ведь и не вела у вас толком.

— И что? Два месяца — это не шуточки. Мы, вообще-то, занятия с вами помним. Было круто. Особенно когда вы про Непростительные заклятия рассказывали, помните? Заткнули за пояс этого Глостера, чтоб не выделывался, мол, законы ему не писаны. Урод. А как вы себе на щеке маггловскую метку нарисовали, помните? И отвели всех меченых в Больничное крыло? А потом слизеринцев этих своих в квиддиче поддерживали, даже когда Слизень старый вконец струхнул. Да вы…

— Боже, Кайл, держитесь за метлу, пожалуйста!

У Росауры вправду сердце ухнуло, когда он принялся в запале размахивать руками на высоте пяти этажей от земли.

Кайл притих и поглядел на нее как-то странно, то ли с жалостью, то ли досадой.

— Давайте я вас на метле прокачу вокруг озера, а? — вдруг сказал он, почти безнадежно, просто чтобы оставить за собой слово, которое она все равно отвергнет. Быть может, в тот момент он понял — по ее взгляду ли, по вздоху, — что он далеко не первый, кто предлагает прокатить ее на метле. Но почему-то стыдно стало Росауре. Она сказала:

— Наверное, я все-таки пойду на ваш выпускной, мистер Хендрикс. Начнем с малого.

Он поглядел на нее с подозрительностью, но в глазах снова зажглось озорство.

— Ну, значит, мы еще не закончили. Поговорим, как я отстреляюсь с Защитой!

— Поговорим, если вы сдадите ее на «Превосходно», — улыбнулась Росаура. Кайл качнулся на метле, осознав, что сам себе вырыл яму.

— Так результаты только в конце июля будут, — ухмыльнулся он.

— Вы думаете, вам удастся мне соврать, завалили вы мой предмет или нет?

— Думаю, я умею пускать пыль в глаза, мэм. Учился у лучших! — он отсалютовал ей пятерней, нахально подмигнул и крутым виражом рванул к озеру.

* * *

Росаура зашла к Барлоу в обеденный перерыв. Летняя жара звенела в воздухе. Все окна в классе были распахнуты настежь, ветер гулял меж парт с беззаботностью на зависть студентам и преподавателям: до конца экзаменов оставалось два дня.

— Как ваши жабовцы? — с легкой усмешкой поинтересовалась Росаура. — У них завтра же? Держу пари, члены аттестационной комиссии давно забыли, как принимать экзамен по Истории, столько лет его никто не выбирал, а тут вы предоставили им разом пятерых гладиаторов!

— Я говорю им то же самое, чтобы успокоить, — улыбнулся ей Барлоу и вышел навстречу из-за учительского стола. Они сошлись у первой парты, которая одна и разделяла их. — Я уверен в троих, а двое оставшихся ничего не потеряют, если завалят, у них это скорее спортивный интерес. Для серьезного занятия историей требуется нечто большее, чем любовь к теориям заговора. Из Глостера, думаю, выйдет отличный адвокат — уверен, скоро они снова будут востребованы, особенно в имущественных тяжбах.

— Да уж, Глостеру ораторского таланта не занимать. Однажды он чуть не уложил меня на лопатки, когда начал расспрашивать, почему мы не изучаем темные искусства, если уж намерены защищаться от них — дескать, не лучше ли знать врага не только в лицо, но и изнутри. Это был тяжелый урок.

— Они бросают нам вызов там, где мы сами затрудняемся дать себе твердый ответ.

— Я, честно, рада, что старшие курсы передали вам, — призналась Росаура.

— О, да это лучшая образовательная реформа, предпринятая Дамблдором за весь его директорский срок! — воскликнул Барлоу. Росауре захотелось рассказать Барлоу о задумке Дамблдора реформировать Маггловедение, но решила до разговора с Директором не разбрасываться надеждами впустую. Вместо этого она призналась:

— Конечно, поначалу меня это унижало малость, но дело даже не в моих способностях. Для постижения высшей магии нужен опытный наставник, который научит различать свет и тьму, а не смешивать их, в чем самый главный соблазн умных и сильных людей.

— Это правда, соблазн велик, — согласился Барлоу. — Однако невинность ценнее искушенности, профессор. Человек, который никогда не был причастен злу, вопреки распространенному мнению, способен свидетельствовать о свете гораздо действеннее, чем тот, кто запятнал себя.

— Разве тот, кто запятнал себя, но сумел вернуться, не прошел испытания? Не доказал свою нравственную силу?

— Устоять перед искушением требует большей силы, чем, поддавшись ему, раскаяться. Последний путь проторен тысячами. Первый намечен единицами.

— В глазах шестнадцатилетних юношей нет ничего унизительнее и беспомощнее неискушенности.

— К их беде! Если бы мы жили так, чтобы быть в фаворе у шестнадцатилетних, наша цивилизация давно пошла бы ко дну, вот мое убеждение. Да, подлинное свидетельство далеко не так зрелищно и помпезно, как головокружительное падение. Будем помнить, что самая известная история любви рассказывает нам о добровольном поражении.

Росаура опустила голову. Желала бы она смелости и твердости говорить о самом важном так, как это делал Барлоу! Что же, у нее, кажется, есть цель на ближайшие лет тридцать ее блестящей карьеры… А пока…

— Вы останетесь на выпускной, профессор? — спросила Росаура легким тоном светской беседы. — Меня, представьте себе, пригласил Кайл Хендрикс.

— Завидный кавалер! — хохотнул Барлоу с каким-то отчаянным весельем.

— Олух он, — отмахнулась Росаура. — С первого сентября мне житья не дает. Помните, он мне посвятил победу в матче против Слизерина?.. А, да, вы же не ходите на квиддич…

— Можно не смотреть квиддич, но не слышать его невозможно: мегафон комментатора зачарован превосходно. Так что я припоминаю то эпическое посвящение прекрасной даме.

— Одобряете? — задорно спросила Росаура.

— Мне не близки компрометирующие способы изъявления чувств, — ровно произнес Барлоу.

— Да, это было ужасно, — усмехнулась Росаура, — и он, кажется, так и не понял, где же просчитался.

Барлоу покосился на нее, сохраняя вежливое выражение лица. Действительно, с чего бы ей приходить к нему в обеденный перерыв и рассказывать про то, как за ней на всю школу приударил семикурсник? Росаура спросила:

— А вы думаете, это действительно чувства?

Барлоу в рассеянности подровнял кипу экзаменационных работ.

— Думаю, мы преступно недооцениваем подростковые влюблённости.

— А в вас когда-нибудь влюблялись студентки?

Барлоу смертельно покраснел. Росаура смутилась.

— Простите, я не...

— К несчастью для меня и для них, — коротко сказал Барлоу. — Ваш вопрос естественен, не извиняйтесь. В школе это почти неизбежно. Успех преподавания во многом зависит от успеха преподавателя. Чем крепче личный контакт с учениками, тем охотнее они учатся, потому что доверяют нам. Увы, грань между фигурой наставника и чем-то большим очень тонкая. Главное — быть бережным, но твёрдым в пределах допустимого.

— Почему «к несчастью»? — прервала его Росаура. — Я думаю, влюбленность в достойного человека — это всегда к счастью. Недосягаемость же этого человека лучше всего служит воспитанию чувств.

Она опомнилась, когда поняла, что Барлоу слушает ее слишком внимательно, почти затаив дыхание.

— Я все это к тому, что я все равно пойду на выпускной, — поспешила сказать Росаура. — Лобовая атака Кайла Хендрикса не заставит меня пропустить это торжество. Безумно хочется побывать там с учительской стороны.

— Я уже толком и не помню, как у нас все прошло, — Барлоу с явным облегчением ухватился за невинную тему. — Вероятно, пышных речей от Попечителей и учителей было больше, чем танцев.

— А Миртл пригласили на ваш выпускной? — полюбопытствовала Росаура.

— Не приглашать ее было бы ошибкой в духе короля и королевы, которые не позвали на крестины тринадцатую колдунью, — усмехнулся Барлоу. — Однако ничто не способно умилостивить сердце, которое умерло ожесточенным. Припоминаю: она завывала на особенно скучных речах и не отступала ни на шаг от Оливии Хорнби, отпугивая всех кавалеров, с которыми та мечтала станцевать.

— И вы ее не спасли?

— Кажется, я не мечтал танцевать с ней.

Негромко посмеявшись, Росаура присела на парту и посмотрела в окно.

— А я вот хорошо помню свой выпускной…

— Вам оно простительно, — пошутил Барлоу.

— После года в школе? Я бы забыла свое имя, если бы дети не дергали каждые две минуты! Так вот, меня на выпускной любезно пригласил Барти Крауч-младший. Мы были два зверя-отличника в нашей группе, на подготовке к экзаменам плешь друг у друга проели, да и он был такой галантный юноша из такой хорошей семьи… Он умер в заключении три недели назад.

Она чувствовала на себе взгляд Барлоу, уже привычный взгляд сердобольного врача на тяжело больного пациента, и поняла, как ей надоело это. Решение пришло в сей же миг.

— А какие у вас планы на каникулы? — спросила она быстро и слишком сухо.

— Собираюсь во Францию, — тем же тоном отвечал Барлоу. — Быть может, повидаюсь с сыном. Зимой… у нас не вышло. Ну а потом, глядишь, и до Италии доберусь. Безумно люблю альпийскую часть. И озеро Гарда...

— Всегда мечтала побывать во Франции, — сказала Росаура. Секунда прошла, секунда, в которую можно было передумать, пошутить, испугаться и отречься, и Росаура посмотрела на Барлоу без утайки. — Можно мне поехать с вами?

Барлоу встретил ее взгляд. Минула еще секунда.

— Вы правда этого хотите? — спросил он тихо, без укора, лишь с легкой тенью заботы в глубоком взгляде.

— Да, — сказала Росаура просто, не отводя глаз.

И тогда он ответил голосом спокойным и мягким, будто не удивленный ничуть:

— Конечно, можно. Буду рад.

Они смотрели друг на друга, пока секунды все шли, уже гурьбой, и Росаура все ждала, пока внутри нее что-то схлопнется, ахнет, воспротивится, взвизгнет в панике или сгорит со стыда. Но ничего не было. Только незамутненное, всеобъемлющее, как небо за окном, спокойствие, которое посещает человека, когда все идет своим чередом.

— Спасибо, — сказала наконец Росаура. — Я тоже буду рада. Очень.

Барлоу все глядел на нее, и она поняла, что непривычно: он не улыбался. Точнее, улыбнулся только теперь, когда она произнесла эти слова, как будто немного пришел в себя, уверился, что все взаправду, улыбнулся чуть поспешно, как улыбаются от лишнего перестука сердца. И, конечно же, он утопил свой глубокий синий взгляд, а следом и улыбку, в кипе пергамента с экзаменационными работами, которые именно сейчас принялся перебирать.

— Что же… Я…

— Давайте обсудим подробности уже после экзаменов, — сказала Росаура. — Мне надо будет еще повидаться с отцом, и я еще не решила, буду ли гостить у родителей...

— Вы примирились? — спросил Барлоу мягко.

— Мы... пришли к осознанию, что хотим примириться. Надеюсь, что так.

— Это немало!

— Но и не много для отца и дочери, которые двадцать лет души друг в друге не чаяли. Ладно, дай Бог, все управится.

— Дай Бог... — Барлоу отвел взгляд к окну, взмахнул рукой, будто изумленный ситцевым полуденным простором, чуть не рассыпал пергамент и прижал его к груди с совсем необязательной силой. — Я… Пойдете на обед?

— Я уже пообедала. Пойду немного отдохну перед пятикурсниками. У нас три урока подряд. Завтра у них экзамен. Надеются надышаться перед смертью. Их можно понять, — она кивнула на ширь за окном.

— Тогда, до ужина?

— Как пойдет, — Росаура пожала плечами и направилась к двери, — я сейчас подтаскиваю одного первачка, бедняжка совсем цепенеет от мысли о Трансфигурации, а послезавтра у него экзамен. Упросил меня с ним заниматься до посинения. То есть, до отбоя.

— Очень великодушно с вашей стороны готовить студента не по своему предмету, — Барлоу все не отрывался от окна.

Росаура остановилась у двери и посмотрела на Барлоу. Глядя на его чинную фигуру в бархатной коричневой мантии, тонкий профиль, морщинки-лучики у печальных синих глаз, мягкий подбородок и волну темных кудрей над высоким лбом, она подумала снова, как он похож на большого умного ворона, и как тепло ей всегда — с самой первой встречи — рядом с ним.

— Помните, профессор, — окликнула его Росаура, — я проиграла вам желание?

Он оглянулся, а она вернулась к нему и подошла еще ближе, чем раньше; теперь и парты не стояло между ними.

— Перед Рождеством вы сказали мне, что если попросить прощения у детей, они простят. А я боялась и не верила. Вы оказались правы. Я должна вам желание. Чего вы хотите, чтобы я для вас сделала, профессор?

Теперь он не смог скрыть изумления. Улыбнулся.

— Да что вы, Росаура, не о чем и говорить!..

— Но я говорю. Я должна вам желание. Скажите, что мне сделать.

Он улыбался, но на долю секунды — она знала особым женским чутьем — его скрутило в жгут все несказанное, немыслимое. Хотела ли она, чтобы он не выдержал? Или за то и уважала его, что и здесь он остался безупречным джентльменом?

— Я хочу, — медленно проговорил он, — чтобы вы попросили у меня что угодно, Росаура.

Он чуть усмехнулся, подмигнул, мол, вот как ловко я вышел из вашей искусной ловушки, миледи, видите, моя шпага, может1, и затупилась, да и выкинул я ее за ненадобностью, но ум мой остер! Росаура приняла этот ответ благосклонным кивком головы и нежным отзвуком сердца.

— Вы и так делаете для меня все и даже больше, профессор, — тихо сказала она и ступила на шаг к нему ближе. — Давайте я попрошу то, чего вы сами никогда не потребовали бы?

Он замер, и пергамент хрустнул под его большой теплой рукой.

— Воля ваша, — вымолвил он.

Щеки его покраснели, совсем как у юноши. Росаура улыбнулась.

— Могу я звать вас по имени?

Миг он смотрел на нее в необъяснимом волнении, и сразу же — в изумлении, и облегчении, и с уважением, как смотрят на игрока, который взял ставку выше, чем можно было ожидать, и за всем этим — с несказанной теплотой.

— Ну конечно.

Он будто хотел еще что-то сказать. Хотела и она, но, видит Бог, оба сочли это слишком поспешным и лишним. Мгновение кануло, и Росаура отступила к двери.

— Спасибо. Ну, я пошла. В лучшем случае — до ужина. В худшем — торжественно клянусь, что завтрака я не пропущу.

— Конечно, конечно, — опять повторил он, досадуя, что ничего большего сказать не сумел.

— Хорошего вам дня, Конрад.

И она быстро вышла из его кабинета. Всю дорогу до своего, Росаура ждала, что ее подведет какая-нибудь внутренность: печенка, селезенка, может, пресловутое сердце. Но все дышало и жило в совершенном умиротворении. Она была окрылена. Не как было после писем Руфуса, когда она ласточкой взмывала к небесам; теперь полет ее был низок, но ровен и прям. Она еще раз пробормотала себе под нос его имя и обнаружила, что испытывает некоторое затруднение в том, чтобы думать теперь о нем как о Конраде. Быть может, она поторопилась; странно, но мысль о том, что теперь придется называть его так, волновала ее несколько больше, чем осознание, что она напросилась с ним в путешествие. Вообще, она не хотела думать о том, как это выглядит. Что именно он подумал, что вообразил — точнее, о чем наверняка сразу же запретил себе думать. Признаться, Росауре было впору удивляться с самой себя, поскольку никакого плана заранее у нее не было, она просто спросила о том, что пришло ей на сердце или, может, давно лежало там, просто скрытое под илом тоски. Но все решилось, и она ничуть не сожалела. Порой сначала стоит все-таки делать, а потом уже думать. Иначе никогда не сделаешь.

* * *

Пришли пятикурсники и просидели до середины ужина; Росаура сама уговорила их завершить занятие и пойти уже поесть, потому что прекрасно знала: утром перед экзаменом ни один из них от волнения не проглотит и крошки — без увещевания учителей, конечно же. Значит, надо хорошо подкрепиться сейчас. Ее тронуло, как они благодарили ее, когда уходили, а она напутствовала их просто и честно: «Не корите себя за то, что чего-то не успели, не усвоили или не дочитали. Вы сделали все, что было в ваших силах. Отдохните этим вечером с чистой совестью и, ради Бога, постарайтесь поспать. Думайте о том, что завтра в это же время экзамен уже будет позади, а вы уже другие люди, свободные и счастливые».

Сама Росаура на ужин все-таки не успела: первокурсник Томми пришел, еще когда пятикурсники не разошлись, и теперь смотрел на нее глазами, полными отчаяния. У одиннадцатилетних подростков, в отличие от шестнадцатилетних, абстрактное мышление работает не очень здорово: вообразить себя через день живым и здоровым, не то что свободным и счастливым, после экзамена по Трансфигурации Томми никак не мог.

Томми звезд с неба не хватал. Не мог на месте усидеть, задирал девчонок, бузил с мальчишками, считал ворон и в потолок плевал, порой буквально. У доски кривлялся или угрюмо смотрел в пол. Однажды в приступе отчаяния стукнулся лбом о стену, когда Росаура попросила его подойти к наглядным таблицам и с них прочитать написанное крупными буквами правило, которое они учили уже вторую неделю. То, как весь класс покатился со смеху, быстро выдернуло его из меланхолии. Да, Томми был тот еще раздолбай, обаятельный, как и всякий одиннадцатилетний желторотик, порой изрядно подбешивал ленью и показным наплевательством, порой своими кривляньями доводил до глупого смеха, который больших усилий требовалось сдерживать… Родители Томми не были волшебниками, поэтому наседать на него с призывами к отличной учебе не могли; староста факультета Томми был слишком озабочен собственной успеваемостью, экзаменами и личной жизнью, чтобы нависать над каким-то бедовым первачком; одноклассники мало чем от Томми отличались, а ставить в пример мальчикам девочек — последнее дело и вообще преступление, если вы преподаете в смешанном классе. Росаура не слишком переживала из-за разброда и шатания, в которые уносило первый курс; еще Слизнорт успел дать ей совет не лишать детей детства и позволить им дурачиться в рамках безопасности, спрашивать кнутом только минимум, а к вершинам приманивать пряником. Росаура загнала половину первокурсников на три вечера дополнительных занятий перед экзаменом, тренировала с ними только тот формат заданий, который загодя вынесла в экзаменационные работы, и даже такие разгильдяи как Томми наскребли на проходной балл. Секрет был прост: на второй год в Хогвартсе оставлять было не принято, а вылететь из школы было практически невозможно, и уж точно не за плохой результат на экзаменах. Секрет этот ученикам, конечно же, строжайше не разглашался, но для учителей был правилом: экзаменами стращаем, но в процессе не валим, коллеги, успеваемость у нас стопроцентная. Чего же приуныл Томми перед Трансфигурацией? Просто Макгонагалл практиковала несколько иной подход. Дрессировала жестко, свой предмет ставила высоко, сравнивала, стыдила, заставляла прописывать строчки: все по старинке, надежно и эффективно. И, конечно, занятий перед экзаменами для первокурсников профессор Трансфигурации не проводила: вот с выпускниками сидела до полуночи, выбивая из них идеальные результаты, уж это было делом чести, а младших считала полезным подержать в мандраже перед судным днем.

Когда Томми подошел к Росауре впервые, он сказал: «Ну, мэм, ваш-то экзамен я как-то сдал. Позанимайтесь со мной, а?». В глубине души это тронуло Росауру. Сама она Трансфигурацию терпеть не могла и помнила то чувство беспомощности и унижения, когда ей не хватало в характере четкости и дисциплины, чтобы добиться заветного «Превосходно». Макгонагалл критиковала ее за «мечтательность» и вечно недовольно косилась на длинные распущенные волосы, даже когда девочки пробегали мимо нее на перемене: на занятиях своих она железно велела заплетать косы или завязывать волосы в узел, чтобы не отвлекали от тончайшей работы и сложнейших формул. Так что Росаура могла представить, какой ужас Трансфигурация внушает в поджилки неусидчивым и недалеким первачкам. В каком-то смысле, для нее взять Томми под крыло было своеобразным вызовом, чтобы отстоять перед Макгонагалл свою компетентность, путь и заочно — конечно же, ей она говорить не стала, что теперь каждый вечер по полтора часа сидела с Томми до самого отбоя, жертвуя даже подготовкой слишком нервных пятикурсников, которые просились перед СОВ тоже заниматься вечерами напролет. Вот они-то уже взрослые люди, могут и сами себя организовать, чтобы в вечернее время самостоятельно заниматься. А одиннадцатилетний мальчишка без присмотра не продвинется дальше слов «Задача №». Он, бедолага, сыпался на попытке прочитать условие, а уж чтобы понять прочитанное требовался тринадцатый подвиг Геракла.

Макгонагалл была принципиальна в отношении теории. Томми, может, и сумел бы что-то наколдовать, превратить спичку в иголку, но вот объяснить, как происходит процесс превращения, какие формулы задействованы, какие законы выполняются, расписать все поэтапно в уравнении — тушите свет. Макгонагалл всеми фибрами души презирала такую «интуитивную» магию и требовала от учеников детально объяснять весь ход проделанной работы, снижала оценку на балл, если ученик пропускал этап или забывал правило. Росаура, будучи школьницей, возмущалась этим «буквоедством», но, став учителем, поняла неоспоримые преимущества такого подхода, пусть в своей практике не слишком часто мучила детей подобным образом. К тому же, ее предмет предполагал больше практики и располагал к творческому подходу; Трансфигурация же, как и ее преподаватель, таких вольностей не терпели.

Пожалела ли Росаура, что взялась тянуть Томми? Тысячу раз да. Буквально тысячу, хоть занимались они всего-то около недели: эти полтора часа по вечерам превращались в пытку для обоих. Томми потел, сопел, стонал и хныкал, пачкал пергамент (и даже его ел). Росаура и раскладывала формулу на ассоциации, придумывала рассказы про веселые путешествия вагончика материи по рельсам энергии, и подсовывала Томми тетради его одноклассниц с верным решением, и просила пересказать своими словами, и зазубрить наизусть, и в конечном счете ходила по классу, сжимая и разжимая кулаки, когда Томми не понимал очевидного с пятого раза. Медленно, тяжко давались им плоды их совместных трудов. Томми становился с каждым днем все бледнее и несчастнее, Росаура же все больше усилий прилагала к тому, чтобы не нервничать и сохранять доброжелательность… ладно, просто хладнокровие. Она должна была помнить самое главное: мальчик доверился ей. Его уже отвергли, назвали глупым, сочли неспособным, бросили щеночка в воду. Плавать-то его учить учили целый год, но кто в глазах школьника виноват в том, что он ничего не выучил? Конечно же, учитель. Злыдня эдакая. Представляете, какой соблазн у учителя за такое вот отношение отполоскать хотя бы на экзамене! И все же, задача Росауры была не в том, чтобы натаскать Томми на «Превосходно» по Трансфигурации, и даже не в том, чтобы довести Томми до морального осознания собственной ответственности за его плачевное положение. Она просто должна была потерпеть его. И тем самым помочь ему пережить эти унизительные, беспомощные и унылые вечера. А еще дать ему хоть какое-то чувство удовлетворения от проделанной работы, от предпринятой попытки, чтобы он смог спать спокойно. Для детей очень важен хороший сон.

И вот, Томми занял ее время ужина, а там полтора часа вылились уже в два, два с половиной… Поглядывая то на понурую макушку Томии над изгвазданным пергаментом, то на часы, Росаура подбадривала себя теми же словами, что сказала в напутствие пятикурсникам. Уже завтра Томми сдаст экзамен, старушка Минерва выведет ему «Слабо» и отпустит с миром, и все они станут свободными и счастливыми. Когда Томми через четверть часа протянул ей на проверку три задачи на базовые формулы (край пергамента весь растрепался от того, как Томми сжимал его вспотевшей холодной ладошкой) и сразу в глаза бросились элементарнейшие ошибки, Росаура вздохнула поглубже, выдохнула и снова вздохнула.

«Ему тяжелее, чем мне, — напомнила она себе. — Детям всегда тяжелее, чем взрослым».

— Томми, — сказала Росаура, — я понимаю, ты очень устал. И я тоже очень устала. Но будет обидно пойти спать, уже убив на Второй закон метаморфоз два часа и так ничего и не поняв, тебе не кажется?

— Кажется, мэм, — пробубнил Томми.

— Давай сделаем так. Я пыталась тебе объяснить, но ты что-то не понял. Теперь ты попытайся объяснить мне, что именно ты не понял. И мы попробуем заново.

— Да ничего я не понял! — не выдержал Томми и отшвырнул перо. Подбородок его задрожал.

Чтобы самой не отшвырнуть перо, Росауре потребовался вся ее педагогическая выдержка. За подбородок свой она не ручалась.

Спустя полчаса перед глазами расплывались корявые строчки, которые выводил Томми, уже не чернилами будто, а своими непролитыми слезами, и Росаура вспомнила, как отец, напутствуя ее на первый год учительства, сказал, что изначально греческое слово «педагог» означало раба, сопровождающего ребенка до школы. Вот только вряд ли отец сам в это верил, подумала отвлеченно Росаура. Себя он считал скорее кем-то вроде восточного гуру… И ведь Барлоу тоже, поняла вдруг Росаура. Да-да! Такие как ее отец, как Барлоу, блестящие специалисты, гигантские профессионалы, харизматичные риторы, уверены, что открывают ученикам новые горизонты. Посвящают в тайное знание. На их семинарах, конечно, все демократично, открытая дискуссия, свобода самовыражения, они позволяют ученикам спорить, даже подталкивают их к этому, но все равно, они уверены, что формируют их разум. А в истоках задача педагога иная. Прежде чем добраться до знания, необходимо проделать путь, и на нем множество препятствий и опасностей. Сопровождающий нужен, чтобы помочь ребенку преодолеть этот путь. Быть может, это и есть образование.

Смирение — добродетель, которую не выбрал себе девизом ни один факультет Хогвартса. Но кто учитель без смирения? Ведь как это происходит: входишь в класс, влюбленный в свой предмет, выходишь с тяжелым осознанием, что на те высоты, которых достиг некогда сам, едва ли возможно привести кого-то за руку. Вы будете колупаться у подножия горы, и твой долг быть с теми, кто носом землю пашет, а те, у кого есть силы и способности, чтобы начать восхождение, обойдутся без тебя — на что еще им талант? Разве что укажи им верный путь, с тебя достаточно.

Так, раз поднявшись на вершину, ты спускаешься, чтобы остаться с теми, кому восхождение не под силу.

— Ну вот, вроде, — пробормотал Томми. Плечи его совсем поникли.

Росаура взяла пергамент вялой рукой и поднесла к глазам. Чем дальше, тем кривее ползли строчки, и Росауре казалось, что она вконец окосела. А может, один учебный год уже довел ее до необходимости завести очки?..

— Слушай, Томми, что ты вот здесь…

— Профессор? Прошу прощения за вторжение в столь поздний час. Вынужден попросить вас отпустить Тома со мной. Или вы очень заняты?

Росаура оторвалась от пергамента под ойканье Томми и пугливое «Здравствуйте, сэр!». На пороге кабинета стоял Конрад Барлоу и вежливо, чуть раскаянно улыбался.

Спустя секунду Росаура осознала, что все еще молчит и, кажется, тоже застенчиво улыбается. В груди радостно билось сердце. Она была счастлива видеть его — и в то же время была не готова к этому. Их полуденный разговор все-таки взволновал ее больше, чем ей показалось поначалу, и на нее напала запоздалая робость. Как некстати, когда теперь ей позарез нужно было назвать его по имени, потому что так они условились, так теперь меж ними решено!

— Конечно, профессор, — быстро кивнула Росаура и тут же прокляла себя за трусость. — Мы уже совсем засиделись…

— Но, мэм, вы еще не проверили… — подал голос Томми.

— Благодарю вас, профессор! — отозвался Барлоу и улыбнулся шире. — Том, прошу тебя следовать за мной. Уже совсем поздно, я провожу тебя в гостиную.

Томми медленно начал комкать пергамент, чтобы запихнуть его в сумку, и уныло всхлипывать: никакой уверенности в том, что его не съедят с потрохами на завтрашнем экзамене, у него не прибавилось ни на йоту.

— Пожалуйста, мэм, ну хоть это проверьте! — взмолился он.

— Одну секунду, профессор, — попросила Росаура Барлоу.

— Конечно-конечно, — махнул рукой Барлоу и зачем-то сказал: — Семикурсники после ЖАБА по Зельям загуляли кошмарно. Директор распорядился проследить, чтобы к отбою все студенты были разведены по гостиным.

— Ох, а я и не слышала! — воскликнула Росаура и быстро поднялась из-за стола. Однако Барлоу снова махнул рукой:

— Нет-нет, что вы, это касается только… только деканов. Вы и так уже без сил. Ну, кончайте уже с этим оболтусом.

И Барлоу чуть подмигнул Томми. Росаура чуть нахмурилась. Не в правилах Барлоу было фамильярничать со студентами. Приглядевшись к нему из-за листа пергамента, Росаура отметила, что он выглядит непривычно взволнованным. Тут же одернула себя: ну, а сама? А вдруг он вообще уже сожалеет о том, что между ними произошло? Как будто что-то и вправду произошло. Глупости. Все коллеги зовут друг друга по именам. Это они все расшаркиваются, «профессор-профессор»… Тут она поняла, что он сам до сих пор ни разу не назвал ее по имени. Правда, что ли, пошел на попятную? Коллеги не напрашиваются друг другу на летнее путешествие…

— Все очень плохо, да? — вздохнул где-то под локтем Томми.

Росаура спохватилась, что так и не прочитала ни строчки его каракуль. Голова болела. Голод мучил живот. А там на пороге стоял Конрад Барлоу, и впервые в его присутствии она не ощущала твердой почвы под ногами. Что за глупости!

Для очистки совести Росаура скользнула взглядом вниз пергамента и увидела неправильный ответ. Вздохнула. Покосилась на Томми. Тот выглядел так, как будто у него умерла морская свинка, а он даже не может ее похоронить, потому что ее съела змея.

— Знаешь, Томми, в этот раз очень даже неплохо! — воскликнула Росаура и сложила пергамент пополам, потом еще раз пополам, глядя, как на лице Томми проступает недоверие, смущение, а затем — искра надежды. — Да-да! — раздула Росаура эту искру. — Ты очень хорошо постарался. Теперь иди спокойно и, главное, поспи. Сейчас тебе кажется, что в голове все смешалось, но за ночь все уляжется, и завтра на экзамене ты сделаешь, что сможешь. А что-то ты точно сможешь. Вот, у тебя наконец-то получилось. Получится и завтра.

Росаура постаралась подарить Томми искреннюю улыбку — единственное, что ей оставалось для него сделать. Томми робко перенял эту улыбку и вдруг расплылся до ушей.

— Правда, мэм? Уж спасибо вам! Хоть на «Слабо» наскребу, главное, чтоб не неуд! Мне мама тоже написала, мол, давай хоть «на троечку», ну, это она по-маггловски…

— Да-да, я понимаю. Твоя мама абсолютно права. Ты не обязан становиться отличником, главное — сделай, что в твоих силах, потрудись, как можешь, и та же «тройка» будет наградой, главное, что заслуженной. Тут нечего стыдиться. Ты молодец! Другой на твоем бы месте просто махнул рукой и развлекался вечерами с друзьями, а ты правда трудился. Честные старания всегда окупаются, поверь.

Она осеклась от странного звука — ей показалось, что кто-то усмехнулся. Оглянулась на Барлоу и тут же устыдилась своего подозрения: он бы никогда… Вот и глядел на нее через весь класс, умильно сложив руки, и одобрительно кивал ее педагогической риторике. Верно, это какой-нибудь шаловливый призрак залетел к ней в кабинет, чтобы донимать ее всю ночь, и не такое послышится…

— Лучшего напутствия и не придумаешь, профессор, — воскликнул Барлоу и протянул руку вперед, будто желая приманить к себе Томми. — Слышали бы мои жабовцы ваше наставление перед экзаменом! И все же, нам пора. Том…

Томми еще раз благодарно кивнул Росауре, схватил сумку и вприпрыжку понесся к Барлоу. Барлоу опустил свою мягкую руку ему на плечо и отечески похлопал.

— Профессор, — улыбнулся он ей на прощание.

— Доброй ночи, — отозвалась Росаура, когда дверь за ними уже закрылась. Что ж, может, так оно и к лучшему. Ничего не должно измениться решительно в их обхождении, вежливость и предупредительность — их главные спутники. Она просто слишком устала, вот и ожидала, наверное, большего участия с его стороны…

Ей вдруг очень нужно стало, чтобы он позвал ее по имени.

Желая отмахнуться от ненужных мыслей, Росаура развернула пергамент Томми. Ее речь вышла и вправду слишком уж прочувствованной. А если он опять допустил элементарнейшие ошибки? Да, настрой очень важен на экзамене, и если бы она не поддержала Томми, он бы всю ночь провел без сна и точно все завалил наутро, но теперь Росауру пытала совесть, а не скинула ли она с себя ответственность в последний момент. Что ей стоило подождать Барлоу не «секундочку», а пять минут, чтобы ей спокойно разобрать с Томми последнее задание?

Она вчиталась в пергамент и с горечью признала, что он, конечно же, допустил ту самую ошибку. Сколько раз она ему твердила… И тут в голове словно щелкнуло. Тысячу способов она уже перепробовала, чтобы объяснить ему это правило, но пришла новая идея, такая очевидная и простая, что, кажется, и пятилетний ребенок поймет! Ей нужно успеть дать Томми эту подсказку… Пусть он на ночь запомнит хотя бы ее, вдруг это и поможет ему на экзамене!

Росаура схватила со спинки своего кресла верхнюю мантию, набросила на плечи от греха — взыскательного взгляда Макгонагалл — подальше, а то не дай Мерлин столкнется в коридоре с уважаемым членом аттестационной комиссии, одетая неподобающе! — и выбежала из кабинета.

Высокие своды мрачного коридора озаряли всполохи факелов, и по стене скользили тени — одна выше, другая совсем маленькая — только что завернувших за угол. Их шаги эхом разносились по сводам, тревожа пауков и мокриц.

— Конрад, постойте! — позвала Росаура, и тут же опьянела от собственной смелости. Имя его так легко и свободно выпорхнуло у нее из груди. Она бросилась догонять их, как школьница, во внезапном привольном, летящем порыве; и кто бы попробовал над ней посмеяться в тот миг! На лицо ее легли отсветы пламени, но то уже озарилось изнутри новой радостью. — Конрад!

Завернув за угол, она резко остановилась, и шум ее каблуков эхом настиг ее, обескураженную. Посреди коридора замерли и оглянулись на ее окрик Томми, а с ним вместо Барлоу — семикурсник с Когтеврана, Эдмунд Глостер.

— Профессор? — с почти безупречной улыбкой поздоровался Глостер.

— Что вы здесь делаете, мистер Глостер? Всем студентам нужно быть в гостиных до отбоя! Где профессор Барлоу? — спросила Росаура.

Глостер отчего-то замер на миг. Его темные глаза метнулись. Губы дрогнули.

— Ему пришлось срочно отойти. Патронус от Директора. Он поручил мне… — заговорил было Глостер, как раздался звонкий голосок Томми:

— О чем вы, сэр? — воскликнул Томми, удивленно глядя на Глостера. Глостер посмотрел на Томми, а затем вновь на Росауру в холодном любопытстве ученого, наблюдающего занятный эксперимент.

Тут Росаура разглядела в полумраке, что мантия на Глостере не школьная, а учительская, очень похожая на любимую коричневую бархатную мантию Барлоу, ту, в которой она видела его пять минут назад…

— Как я могу вам помочь, профессор? — с неизменной вежливостью осведомился Эдмунд Глостер.

Тон его был благодушен, жесты — предупредительны, и Росаура смутилась на миг, приказала себе унять всколыхнувшееся было дурное предчувствие и еще раз спросила себя, не расшалились ли у нее нервы от переутомления и жары, и какая-то рассудительная, слизеринская ее часть сказала ей: «Уходи-ка ты отсюда, дорогая, и не наседай на деток. Даже если это очередные их шалости, не будешь же ты портить им жизнь за два дня до конца учебного года! Пусть деканы за ними бегают, это тебя не касается».

— Надеюсь, вы направляетесь сейчас в свои гостиные и не устраиваете игр в коридоре, — произнесла Росаура кислым учительским тоном. — Мистер Глостер, я даже не буду спрашивать о вашем необычном внешнем виде, я понимаю, вы празднуете сдачу экзаменов, но все же напомню вам, что официально до конца учебного года еще два дня… — от нее не укрылось, как Томми недоуменно поглядел на нее, а Глостер сжал губы так, что вежливая улыбка на его лице показалась рваным швом. Росаура добавила в легком замешательстве: — Пожалуй, мне все же стоит проводить вас до гостиных, пока вы не создали лишних проблем, раз профессору Барлоу пришлось срочно отойти…

— Да вот же профессор Барлоу, мэм! — воскликнул Томми и ткнул в Глостера пальцем. В лице Глостера ничего не переменилось, только глаза быстро окинули пространство, и Росаура заметить не успела, как он выхватил палочку и приставил ее к виску Томми.

— Вынужден вас разочаровать, профессор. Проблемы создали вы.

— Уберите палочку, мистер Глостер! — воскликнула Росаура, не веря глазам и ушам, и рванулась на шаг ближе.

— Думаю, профессор, — сказал Глостер, глядя Росауре в глаза, — если вы попытаетесь позвать на помощь или сделать еще какую-нибудь глупость, мозги Томми превратятся в мясной фарш.

Томми вскрикнул и попытался вырваться, как будто только теперь, когда угроза была озвучена, по-настоящему испугался. Глостер локтем прижал его за шею к себе, и с его палочки сорвался багровый отсвет. Томми прерывисто дышал, но не мог больше произнести ни звука под чарами немоты.

— Не двигайтесь, мэм, — отчеканил Глостер, и острие его палочки, которую он все еще держал у виска Томми, налилось белым цветом, как раскаленное железо.

Росаура медленно подняла руки, пока еще в умиротворяющем жесте.

— Если вы немедленно не уберете палочку…

— То вы не сделаете того, что я сказал, — бледное худое лицо Глостера казалось бесстрастной маской. — Если вы будете сомневаться еще хотя бы секунду, профессор, мы окажемся в очень некрасивой ситуации. И еще, отдайте мне вашу палочку.

Он не отрывал взгляда от Росауры. Не отрывал взгляда от Росауры и Томми — молящего, перепуганного, но, о злая ирония, все же когда он говорил о грядущем экзамене по Трансфигурации, то казался охвачен большим ужасом. Росаура медленно опустила руку в карман. В голове судорожно метались мысли. Она же учитель. Она должна справиться. Эта препаршивая сцена как из какого-нибудь глупого маггловского фильма про заложников, и ладно что в голове не укладывается, почему это происходит здесь и сейчас, почему опять дети готовы мучить детей, главное, что она, как единственный взрослый, должна сообразить быстрее, что делать, найти решение, взять контроль…

— Не мешкайте, профессор. Или вы думаете, мы не найдем сегодня вечером еще одного ребенка для наших нужд?

Росауру пробила дрожь от его холодного спокойного голоса. Мысли как обрубило. Она достала палочку. Глостер на секунду он отнял свою палочку от головы Томми и направил на Росауру. Она поняла, что сейчас он приманит ее палочку манящими чарами, и что-то — быть может, сама палочка ее — подсказало ей, как надлежит поступить. Гибкая ива согнулась почти колесом, прежде чем хрустнуть. Сквозь надлом показался серебристый волос единорога. Росаура увидела, что у нее дрожат руки. Кажется, кто-то кратко усмехнулся. На секунду Глостер отнял свою палочку от виска Томми и направил на Росауру; она почувствовала, как обломки ее палочки соскользнули с пальцев, и в тот же миг яростно возжелала, чтобы Глостер остался безоружным.

Он вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли, и выронил свою палочку — ему будто ошпарило руку.

— Томми, беги сюда! — воскликнула Росаура и сама рванулась навстречу, но тут же Глостер перехватил Томми и завел ему руку за спину. Томми взвыл. Глостер взял его за оттопыренный мизинец и резко дернул. Томми пискнул, из глаз у него хлынули слезы. Росаура окаменела.

— Еще хоть шаг, профессор, и мы услышим, как ломаются детские кости, — произнес Глостер. — Вы сыграли эффектно, вам полагается подобающий аккомпанемент!

— Боже, стойте!

Глостер чуть надавил на маленький тонкий пальчик, весь черный от чернил.

— Мы начнем с тех, которые не потребуются для письма, — прошептал Глостер.

Росауру прошибла ледяная дрожь.

— Отпустите мальчика. Мистер Глостер, я пойду с вами куда угодно и сделаю все, что вы скажете, только отпустите его.

— Предложение дельное, но нас не заинтересовало, — любезно ответил Глостер. — У меня есть получше.

Он поднял свою палочку и направил ее на Росауру. Она попыталась приготовиться к боли, к забвению, но всего-то ощутила, как горло ей сдавила невидимая рука, лишая ее способности произнести хоть звук.

— Ваша компания нам чертовски приятна, профессор, — сказал Глостер. — Вижу, вы та еще ведьма и без палочки. Сделаем еще так, — он взмахнул палочкой, и ладони у нее склеились друг с другом. — Думаю, пока этого хватит. Пройдемте.

Он чуть отпустил Томми и сказал ему:

— Нам недалеко. Не переживай, это все игра, если будешь послушным, мы скоро тебя отпустим. Видишь, профессор Вэйл пойдет с нами, чтобы проследить, что ничего запрещенного правилами мы не делаем. Твое участие обязательно. Я буду держать тебя за руку. Попробуешь сбежать — я сломаю тебе палец. Если нам встретится кто-нибудь из взрослых, — Глостер посмотрел на Росауру, — вы, профессор, подтвердите все, что я скажу, уверенным кивком головы. Ну-ка, потренируемся.

Росаура с трудом отвела глаза от Томми и заставила себя кивнуть.

— Вы будете убедительнее, профессор, если запомните, что от вашей покладистости зависит, сможет ли Том поиграть в нашу игру. А теперь подойдите сюда и идите вперед, куда я скажу, не оборачиваясь. Мы с Томом пойдем за вами.

Росаура медленно приблизилась. Голос у нее отняли, но глаз пока не выкололи, и она, поняв, что даже самый негодующий ли, молящий ли взгляд не вразумит Эдмунда Глостера, посмотрел на Томми, пытаясь ободрить его мягкой улыбкой. Она уже хотела было хоть как-то коснуться его плеча, но Глостер зашипел:

— Не прикасайтесь к мальчику, профессор! Ему же будет хуже.

Расправив плечи до боли в мышцах, Росаура еще раз улыбнулась Томми. По указанию Глостера она двинулась вперед. Пошли они не к лестницам, а по дальнему, заброшенному коридору, где не висело ни одного портрета. Шок от происходящего смутил все мысли Росауры. Она не понимала, что творится, и мягкая, искренняя часть ее души стенала, что это все — какой-то глупый розыгрыш, не розыгрыш, так нелепая шалость, не шалость, так ошибка, страшная ошибка, последствий которой дети не понимают, а потому она, как взрослый, должна им объяснить и предупредить, прежде чем бить тревогу и ругаться, ведь не может же быть на самом деле… а разум, кажется, давно уже признал, что это именно то, чего она опасалась, о чем пыталась говорить с Альбусом Дамблдором, о чем предупреждал ее Руфус Скримджер, чего ожидал Бартемиус Крауч. Затишье было ложным. Ее подозрения были верны. Одни дети снова готовились запугивать и мучить других детей. И она понятия не имела, что может сделать, покорно следуя по темному коридору под прицелом чужой палочки, безоружная и безголосая.

Росаура задумалась над единственной загадкой, которую могла разрешить здесь и сейчас: судя по всему, Глостер выпил Оборотное зелье, которое злоумышленники украли у Слизнорта еще зимой, и приняла личину Барлоу, чтобы забрать Томми у Росауры, не вызывая подозрений. И ведь когда Глостер вошел в кабинет, Росаура видела его как Барлоу. Что поменялось за пару минут? Томми при этом все еще видел перед собой облик Барлоу… Они действительно хорошо подготовились, раз ввели в свой план Оборотное зелье и, кажется, стащили у Барлоу одну из его мантий — или сшили похожую. Если бы Росаура чудесным образом не прозрела… Она бы нагнала их в коридоре, объяснила бы Томми, как решать задачу, и в неведении оставила бы мальчика в руках Эдмунда Глостера.

Так почему же?..

Они спускались по потайной лестнице уже на пару этажей вниз. На крутом повороте Росаура чуть не запуталась в полах мантии, и рука скользнула к вороту, чтобы удержать застежку. Под пальцами кольнулась маленькая брошка. Сердце вздрогнуло, а ладонь накрыла серебряное соцветие чертополоха.

«…Она позволяет видеть вещи такими, какие они есть. Никто не сможет сбить тебя с толку или подчинить твою волю, если ты будешь её носить».

— Быстрее, профессор, — окликнул ее Глостер.

Росаура сильнее сжала ладонь, и острые серебряные листья кольнули, возвращая чувство реальности. Брошь и воспоминание о том, кто подарил ее — живее, острее боли в ладони, — вновь закрутили вихрь мыслей в голове Росауры: ведь должен быть выход, должен! Попробовать сбежать? Тянуть время и надеяться, что кто-то спохватится и станет их искать? Упасть в обморок и попытаться выхватить у Эдмунда палочку? Снова пойти на риск беспалочковой магии? Схватить Томми и попробовать переместиться вопреки всем чарам школы — быть может, стены древнего замка уже впитал их отчаяние и страх, а потому Хогвартс даст им лазейку?..

Но что-то в самой глубине ее сердца говорило ей, что самое главное она уже сделала: шла в неизвестность вместе с мальчиком, которому было страшнее, чем ей.

Они вышли в коридор, и Росаура поняла, что они оказались на втором этаже, только по одинокой статуе в углу: все факелы были предусмотрительно потушены, а пара портретов завешаны темным полотном и, судя по отсутствию возмущения их обитателей, также лишены голоса. Шаги разнеслись эхом по пустому коридору, сбивчивый звук каблуков перемешался с плеском воды: на полу разлилась лужа. Глостер взмахнул палочкой, и впереди распахнулась старая дверь, крест-накрест заколоченная досками.

Они вошли в заброшенную женскую уборную, обиталище Плаксы Миртл.

— Ради общего блага, — негромко сказал Глостер.

— Ради общего блага, — раздался нестройный хор детских голосов.

Раздался скрип дверей — из кабинок показались фигуры в мантиях с капюшонами на головах, и после темноты коридора в глаза ударил холодный белый свет на кончиках десятка волшебных палочек.

— Это учительница! — вскрикнул кто-то. — Ты нас заложил, Глостер!

— Спокойно, — холодно пресек Глостер. — Она безвредна.

— Да она обо всем настучит Директору! — со злобой воскликнул другой голос.

— Не настучит, — коротко ответил Глостер. — Миртл не возвращалась?

— Нет, мы ее хорошенько заколдовали, дай Мерлин, к обеду очухается.

— Зачем ты учительницу притащил? Просто бы…

— Просто прикончить ее на месте потребовало бы слишком много времени.

— Стер бы ей память! — воскликнула какая-то студентка.

— Сама сотри, раз такая искусница. Что, слабо? Уймитесь все. Будем извлекать выгоду из сложившейся ситуации. Думаю, нам пригодится еще один участник.

— Ну конечно! — раздался радостный девичий голос. — Профессор Вэйл будет нам помогать! Профессор, я знала, знала, что вы с нами заодно!

— Профессор с нами, но вряд ли заодно, — сказал Глостер. — Поэтому на твоем месте я бы трижды думал, прежде чем так тупо палиться.

Он не назвал имен, но Росаура узнала голос Деборы Адэр. Невысокая фигурка неподалеку колыхнулась, неверяще мотнула головой под низким капюшоном.

— Но зачем тогда… Профессор, вы же слизеринка, я уверена, когда вы все узнаете, вы поймете… Мы тут…

— Замолкни.

Дебора осеклась. Отзвук холодного голоса Глостера звенел в тишине. Эдмунд взмахнул палочкой, и Росаура ощутила, как ей по позвоночнику провели будто холодным железом, и все ее тело застыло соляным столпом; рядом то же случилось и с Томми. Кто-то из студентов выругался.

— Ты заколдовал преподавателя… — прошептал какой-то мальчик, то ли в страхе, то ли в восхищении.

— Вы все, — сказал Глостер. — Если вздумаете отвертеться, ничто не оправдает того, что вы позволили мне это сделать.

Кто-то из студентов настороженно озирался, кто-то угрюмо сопел, кто-то переминался в сомнении. Глостер окинул всех долгим взглядом и проговорил:

— Все предусмотрено. Такой расклад даже усиливает наши позиции.

— Брешешь. Просто ты прокололся где-нибудь, а продолжаешь строить из себя самого умного, — насмешливо сказал ближайший к Глостеру старшекурсник.

— И в чем же, по-твоему? Разве зелье не сработало? — голос Глостера чуть изменился; Росаура догадалась, что он сам сомневается в эффективности зелья и пытается понять, как получилось, что она смогла увидеть его под личиной Барлоу, но признаваться в этом своим подельникам не спешил.

— Отлично все сработало, — подал кто-то голос. — Если б не пароль, я б в унитаз себя смыл, когда ты вошел, ну натуральный Конни.

— Что значит «усиливает наши позиции»? — спросила одна девочка. — Ты взял учительницу в заложники, чтобы торговаться потом с Дамблдором?

— Это значит, — бесстрастно отвечал Глостер, — что оно насытится сполна.

Школьники замолчали, переглянулись, кто-то обхватил себя руками.

— Напряглись? — усмехнулся Глостер. — До конца думали, мы тут в плюй-камни играемся? Я бы предложил слабонервным на выход, да вот только уж слишком далеко вы зашли. Для несогласных выход отсюда только один — в компании с малышом Томом и любезной профессором Вэйл. Разойдитесь.

Школьники отпрянули, и вокруг раковин с зеркалами освободилось пространство. Эдмунд знаком подманил еще троих старшекурсников, и все обнажили палочки.

— На счет три.

— Погоди. Мне этот тупой капюшон мешает!

— Снимать или нет — твое дело, — пожал плечами Глостер.

— Ну, мы же заколдуем ее, чтобы она ничего не запомнила? — уточнил его собеседник, указав на Росауру.

— Об этом не беспокойся, — усмехнулся Глостер. — Разве только тебе будет очень стыдно в ближайшие полчаса.

— Это перед магглолюбкой-то? — высокий юноша рывком скинул с себя капюшон, и Росаура узнала шестикурсника со Слизерина. Тот поймал ее взгляд и осклабился. — Вечер добрый, профессор. Как вам наше шоу?

— Закончил позориться? — оборвал его Глостер. — Начали.

— Нет, не начали, — остановила его другая старшекурсница. — Сначала расскажи нам, что будет потом.

— Я уже рассказывал. Мы теряем время.

— Ни черта ты не рассказывал. Ты говорил, что мы вызволим чудище, которое сожрет всех магглорожденных. Все.

— Если ты знаешь это и все равно стоишь здесь, значит, все остальное тебя и подавно устраивает.

— Вообще не устраивает, Эд. Ты вот хорошо придумал, сдал выпускные экзамены, исключение и факультетские баллы тебя уже не колышут. А нам еще год-два до аттестата зрелости. Что будет, если все это накроется, и только вы, семикурсники, сухими из воды выйдете?

— Ты готова выпустить чудище, которое сожрет всех магглорожденных, но все еще волнуешься из-за своей успеваемости? Сделай что-то со своими приоритетами, Лиз.

— Чудище? — воскликнул кто-то из дальнего угла. — Оно… оно прям тут, под полом?

— Можно и так сказать.

— Ты проверял? Или на понт нас берешь, а, Эд? — вперед выступил широкоплечий студент, видимо, квиддичный игрок. — Никогда до конца ничего не рассказываешь. Знание — сила, все дела? Только мы не настолько тупые, как тебе кажется. Пока не расскажешь все как есть, ничего делать не будем.

Квиддичист скрестил руки на груди. Его жест повторило еще человек пять. Глостер оглянулся, пытаясь сохранять свое ледяное спокойствие, но сорвался в раздражении:

— При ней рассказывать? — и махнул рукой в сторону Росауры.

— Именно, — подала голос Дебора. — Профессор Вэйл скажет, правду ты говоришь или мозги нам пудришь.

— О, нашей милой учительнице и не снилось, о чем мне удалось узнать! — воскликнул Глостер. — Это не входит в школьную программу! — он подошел к Росауре с тонкой улыбкой на дрожащих губах. — Все готовите нас к экзаменам, думаете, нас не волнует ничего, кроме призовых баллов, квиддича и девчонок? Работаете на середнячка, растите обывателя, а потом приходят к власти всякие психопаты и дурят головы, а стало идет за тем, кто вкуснее приманит. Ничего, не вы нам дадите, так мы сами свое возьмем.

Он подошел к Росауре и посмотрел на нее сверху вниз, рост позволял.

— Нет тут «хороших» или «плохих». Есть ресурсы и их распределение. Мы с магглами разные, вот в чем дело. У нас есть то, чего нет у них — волшебство. У них есть то, чего нет у нас — электричество. Не нужно всех этих слов про классовую борьбу, сословную структуру, чистокровные линии наследования и привилегии. Проблема в том, что волшебство и электричество не совместимы. На метафизическом уровне это доходит до параллельных мировоззренческих парадигм: магглы устремлены вперед, они живут прогрессом, создают все новые и новые технологии, подчиняют себе природу. Волшебники же консервативны, мы блюдем традиции, стараемся сохранить природу неприкосновенной. Если бы мы могли сосуществовать в двух параллельных мирах, как попытались триста лет назад благодаря Статуту о секретности, да времена поменялись. Магглы раскинули над планетой свою электрическую сеть и заставляют нас жаться по углам, да и тех становится все меньше и меньше. К началу двадцать первого века нам останется скрываться только на Южном полюсе. Lebensraum. Жизненное пространство — вот и вся философия. Вот то, о чем действительно волновались умные и богатые чистокровные волшебники, когда спонсировали Пожирателей. Плевать на этого Темного лорда. Плевать на фанатиков, которым дай только в крови искупаться. Их дело прогорело, потому что они грызлись за влияние внутри своего змеиного клубка. Их волновала власть. А нас, молодое поколение, волнует жизненное пространство. И мы его получим. Парадоксально, но чем умнее магглы изобретают всякие технологии, тем больше они тупеют в массе своей. Чтобы изобрести колесо, паровой двигатель, первую электрическую лампочку, требовались гении, которые нарождались поколениями. Теперь, когда они изобрели телефоны и компьютеры, электрички и холодильники, они расслабились. Им больше не нужно каждодневно сражаться за жизнь. Технологии обеспечивают им не только выживание, но и комфорт. Поэтому они будут распространять их везде. А сами — тупеть и лениться все больше и больше. Мы же хотим для себя другое будущее. Мы обладаем силой от рождения. И как бы вы в школе ни пытались закупорить эту силу в консервную банку, мы воспользуемся ею по своему усмотрению. Это магглы должны быть помещены в резервации. Пожалуйста, пусть у них там будут их пейджеры и пылесосы. Из-за технологий их персональный мир уже схлопнулся до комнаты с телевизором. Они потеряли вкус к жизни. Не учатся, не трудятся, не путешествуют. Почему таким, как они, достается весь мир, а мы должны ютится на клочках земли, куда пока не протянули линии электропередач? А чему учите нас вы? Одни призывали нас зарезать всех магглорожденных, как скот, потому что боялись потерять власть, другие — курить с магглами трубку мира и восхищаться их безделушками. Хватит, мы устали. Ваше поколение только расшатало наш мир. Мы хотим знать, что через двадцать лет нам не придется прятаться в пещерах. Для этого нужно думать о чем-то большем, чем политическое влияние и родовое наследство.

Глостер окинул взглядом затихших и присмиревших школьников. Они внимали ему так, что позавидовал бы маститый учитель. Глаза Деборы Адэр сверкали, как алмазы. Она посмотрела на Росауру и прошептала:

— Теперь вы понимаете, профессор? Вы не должны нас осуждать, нет-нет! Видите, какой Эд умный? Он все нам объяснил. Если мы хотим жить в лучшем мире, мы должны постараться здесь и сейчас. Ради общего блага.

Эдмунд снисходительно выслушал эту пламенную речь и продолжил:

— Мы собрались, чтобы сделать решающий шаг. У нас нет времени на программу партии, игры во власть и поступательные реформы. Взрослые предельно ясно показали нам, чего стоит вся эта их политика. Мы просто сделаем то, после чего невозможно будет вернуть статус кво. Мы сделаем это сейчас, пока общество еще не оправилось от войны и привыкло уважать право силы. Ни Дамблдор, ни Министерство, ни фанатики не переиграют того, что сделаем мы. Все годы смуты они держали нас здесь, под колпаком, как неприкосновенный запас, говорили красивые слова о том, что мы — ваше будущее, поэтому школа должна оставаться в целости. А мы разрушим школу. Мы выпустим чудище, которое уже никто не сможет остановить, хоть все мракоборцы Министерства, даже великий Альбус Дамблдор. Начали.

Теперь колдовали без препирательств. Воздух уплотнился, завибрировал, потемнел. Горло перехватило удушье. Остальные студенты выстроились в подобие полукруга, взялись за руки и забормотали необходимые слова. Росаура считывала все этапы ритуала, но думала о только Томми, который стоял на полшага впереди нее, и больше всего на свете желала коснуться его острого плечика.

«Господи, смилуйся над нами. Господи, помоги нам, помоги!».

Она ощутила, как кровь разогревается в ней и бежит по венам быстрее, и медленно, как будто утопая в сугробе, она сумела чуть приподнять руку и кончиками пальцев дотянуться до спины мальчика. Росаура так хотела надеяться, что он уловил хоть что-то, если вообще был еще способен мыслить и чувствовать, если страх не парализовал его крепче, чем проклятье Эдмунда Глостера.

«Господи, сделай что-нибудь, избавь нас от страха, прошу Тебя, помоги мальчику, помоги ему».

Воздух не разредился; просто легкие привыкли к плотному мареву колдовства и стылой злобы. Тишина будто тяжело дышала, напоенная кошмаром. Росаура подняла взгляд и увидела в полу на месте раковин огромное черное жерло. Оттуда тянуло вонью мертвой рыбы и холодом подземной воды.

— Где оно?.. — шепнул кто-то.

— Мы же уйдем раньше, чем…

— Оно там?..

— Оно там, — сказал Глостер. Его голос был едва громче шепота, но прозвучал как крик. — Оно спит веками под камнем, что был положен в основание замка. Салазар Слизерин поселил его там. Вы должны знать эту легенду, профессор, — он чуть усмехнулся. — Вот только вы, учителя, всегда пренебрегаете «ненаучным» знанием, не так ли? И учите нас быть слепыми и глухими к преданиям и мудрости, которую хранит память поколений, а не бумага.

Его слушали завороженно.

— Как ты хочешь его разбудить? — спросил кто-то.

— Лучше скажи, мы же сначала уйдем, прежде чем оно проснется, да? — уточнил другой.

— Оно большое?

— Оно кусается?

— Ты скажешь ему, что нас нельзя трогать?

— А оно понимает человеческий язык?..

Глостер поднял руку. Шепот смолк. Тогда он рассказал то, что вспышкой озарило память Росауры — старая легенда, которую пересказывали в слизеринской гостиной в самые темные ночи, когда на Черном озере бушевала гроза.

— Чудище это — василиск. Огромная змея, рожденная из яйца, жабой высиженного. От ее яда нет противоядия, кроме слез феникса, и любой, кто встретится с ней взглядом, умрет. Так умерла Миртл. Помните экспериментальный урок по истории, который провел нам здесь Конни зимой? То нераскрытое преступление и натолкнуло меня на верный путь. Оружие, которое защитит школу от смешения с враждебным миром, заложено в самый ее фундамент. Основатель позаботился о нас за много веков до нашего появления на свет. Мы разбудим чудище. Оно понимает змеиный язык, и Салазар Слизерин владел им, как и его потомки, и я почти уверен, что сорок лет назад Миртл погубил тот, кто мог говорить с василиском, как с равным существом по разумению.

— А ты, Эд? — выдохнула Дебора. — Ты говоришь на змеином?..

— Увы, нет, — с легкой досадой пожал плечами Глостер. — Но мы здесь не для разговоров по душам. Василиск создан для того, чтобы уничтожать тех, чья кровь нечиста. Мы разбудим его такой кровью, а дальше он сам пойдет на ее зов. Нам всем не о чем волноваться — если только вы не храните грязный маггловский секрет о своем происхождении.

Студенты озирались. Глядели друг на друга из-под капюшонов, будто пытаясь нащупать слабое звено — или убедиться, что не у них одних затряслись поджилки.

— У меня бабушка из магглов, — дрожащим голосом призналась одна девушка, — неужели эта змеюка…

— Поверь, Эффи, весь замок напичкан куда более лакомой добычей, — улыбнулся ей Глостер.

— Мерлин, можно я выйду… — пробормотал один парень.

— Никто никуда не выйдет, Джек, — резко произнес Глостер. — Вы сами встали на этот путь. Мы все здесь — пострадавшие в войне, которую развязали шовинисты и магглолюбцы. У тебя, Терренс, родители были Пожирателями. У тебя, Гвендолин, мракоборцами. Не хочу оскорбить ничью память и не собираюсь судить ни тех, ни других, но что они оставили вам, своим детям, наследникам? Сиротство. Сиротство и мир, который не продержится и пары десятилетий. Они не решили проблемы. Дамблдор, Крауч, Визенгамот, Попечительский совет, Аттестационная комиссия — никто из них не решил проблемы!

— Но, Эд! — воскликнул высокий юноша. — Зачем натравливать чудище на магглорожденных, если главная проблема в самих магглах?

— Верно, Брюс, магглы — это чума. Но магглорожденные — ее разносчики. Крысы, которые залезли в трюм нашего корабля. Мы должны очистить школу. Очистить наше общество. Магглорожденные говорят о магглах с теплом, потому что это их родители, родственники, друзья. Они провозят в школу фотокамеры и плееры, ходят в их одежде, читают их книги. Делают их привлекательными в наших глазах. Это ловушка. Мы будем лететь на все маггловское, как мотыльки на костер, а магглы будут последовательно уничтожать наше жизненное пространство. Как осознанные члены общества мы обязаны вызвать хирурга, который вырежет опухоль. Мы не фанатичные сектанты, которые марали руки в крови своих жертв и находили в этом удовольствие! Но мы и не министерские чистоплюи, которые не смогли придумать ни одного закона, чтобы защитить наше общество. Все, до чего додумался Крауч — это разрешить мракоборцам убивать Пожирателей, не прошло и шести лет как Пожиратели убивали мракоборцев. Мы же уничтожим разово и массово мост, который перекинут между миром волшебников и миром магглов. Больше не будет ни симпатий, ни заблуждений, ни беспричинной ненависти. Только осознание необходимости. После того, что сделаем мы, наш мир уже не сможет оставаться прежним. Все вынуждены будут сплотиться и действовать сообща против общего врага.

Если бы Росаура могла говорить!.. Гнев вздымался в ней, гнев и боль, отвращение и ярость. О, если бы у нее была хотя бы минута, чтобы сказать им!.. Но разве не было у них минут, даже часов на уроках? В дискуссионном клубе, где Конрад Барлоу нарочно подбирал наиболее острые, полемические темы? Разве Дамблдор не говорил свои речи в Большом зале как проповеди о терпимости, любови и мире? Разве деканы и другие учителя не пресекали открытых проявлений вражды и травли, не проводили воспитательных бесед, не разводили их за руки, как малышей, втолковывая основополагающие истины? Сколько они учили, разговаривали, объясняли — и все равно среди учеников нашлись те, кто в этот поздний летний час, когда одноклассники их праздновали сдачу экзаменов и окончание учебного года, оказались здесь, объединенные убеждением о позволительности насилия «ради общего блага». Эти дети были рождены смутой, террор отнял у них невинность, чего же стоило ожидать, что они вырастут садовниками?..

Конечно, именно этого и ожидаешь больше всего. Что дети, на чьих глазах погибали взрослые, не захотят повторять их ошибок. Однако правда проще и горше: страх вошел в их души, а где есть страх, там нет места любви.

— Пора, — раздался голос Глостера.

Он убрал в карман часы и указал палочкой на Томми и Росауру. Тело обдало горячей волной, и оцепенение схлынуло. Ноги тут же подвели, и Росаура упала на грязный мокрый пол и протянула вперед руки, чтобы подхватить Томми. Чары развеялись, но мальчик пребывал в полном параличе чувств, даже не плакал, просто смотрел вокруг себя огромными глазами, остекленевшими от усталости и потрясения. Не поднимаясь с колен, Росаура прижала его к себе. Немота все еще держала ее за горло, и оттого она все свои силы вложила в это судорожное объятие.

— Подведите их, — повелел Глостер. — Адриан, Поул!

К ним приблизились два старшекурсника; тот, кто схватил за шиворот Томми, действовал решительно, тот же, кому выпало взять под локоть Росауру, старательно отвернулся. Жаль, она не могла окликнуть его по имени. Звук собственного имени порой творит с человеком чудеса, если его правильно произнести.

Нога оступилась, и на миг живот скрутило чувство невесомости. Росаура отшатнулась назад — туфля сорвалась и канула в черной дыре в полу. Стук каблука о склизкие стены заворожил всех присутствующих. Пару мгновений дети вслушивались в удаляющееся эхо. Росауру прошиб ужас. В этот миг она была благодарна, что ее держит за локоть чужая рука, пусть эта рука и подвела ее к краю бездны, из которой разило смрадом темнейшего колдовства.

— Ой, — выдохнул кто-то.

— Какая там глубина? — спросил другой.

— Как Астрономическая башня, только вниз! — заверил третий.

— Нора чудища под озером, — сказал Эдмунд Глостер. Он стоял по другую сторону дыры и не сводил с Росауры и Томми бесстрастного взгляда. Добавил, будто зачитывая инструкцию: — Падать придется долго.

— Эд, постой!

Глостер с раздражением обернулся на Дебору Адэр. Она скинула капюшон, ее живое, умное лицо побледнело от волнения.

— Ты же… Ты что, хочешь сбросить их… туда?!

— Теперь я понимаю, почему тебя не зачислили на Когтевран, но и для слизеринки ты слишком тугодумка, — бросил Глостер.

— Эд, ты серьезно? — воскликнул высокий юноша. — Прямо вот…

— Прямо вот туда, в эту дыру, да, — с раздражением сказал Глостер.

— Но я думал…

— Чудищу нужна свежая кровь, чтобы пробудиться.

— Но я думал…

— Что достаточно надрезать мальчику ладошку и хватит пары капелек?

Молчание, захватившее собравшихся, клокотало страхом и неверием.

С режущей остротой Росаура осознала: что бы ни случилось дальше, никто о ней не спохватится. Премудрый Директор, который говорил ей все те правильные слова о любви и о детях, за ней не придёт: он не всесильный Господь. Он, конечно, мог это предвидеть, но рискнул положиться на свободную волю и голос совести. Риск не оправдал себя. Она оказалась права, а Дамблдор прогадал. И он ее не спасет.

Глостер проговорил:

— Когда пробьет полночь и планеты выстроятся в ряд, мы бросим нашу жертву в яму, и чудище примет ее.

— Ты их убьешь?.. — ахнула одна девушка. — Он же совсем маленький!..

— Помнится, именно ты, Эффи, предложила взять этого мальчика с твоего факультета.

— Я… я не думала… Он просто подходил под твои параметры…

— Вы вообще мало думали. Но теперь раздумывать уже не время. Нет, я никого не буду убивать. И вы никого убивать не будете. Мы не фанатики и не мясники, чтобы марать себя невинной кровью. Жертва не запятнает жреца. Чудище само разберется с ними.

— Ты отправишь их к чудищу живыми?! — воскликнул юноша, который держал Росауру.

— Змеи заглатывают свою добычу живьем и переваривают неделями, — бесстрастно пояснил Глостер. — Мы не будем решать за чудище, как оно предпочтет принять наше приношение. Или ты уже готов стать палачом из соображений гуманности? Убьешь профессора Вэйл? Сам? Или, может быть, мальчика?

Росаура сквозь одежду почувствовала, как похолодела рука юноши.

— Я… я в этом не участвую, — пробормотал он.

— И я, — вторило несколько испуганных голосов.

— Эй, вы чего? — возмутились другие. — Мы так долго к этому готовились!

— Все на кону, не дело отступать!

— Может, чудище их не тронет...

Взволнованные детские голоса слились в отдаленный гул. Росаура закрыла глаза, стиснув руку маленького Томми. Она хотела бы отрицать, как отрицали они, к чему все идет.. Хотела бы рассуждать о том, что дети играют в жестокие игры, но не станут пересекать черты. Хотела бы сделать что-то решительное, как полагается единственному взрослому в скоплении детей, чтобы раз и навсегда прекратить этот разгул и отправить всех по кроватям, ведь давно уже был отбой... Но она не могла. Ее связал страх. Чем больше они препирались, тем вернее она понимала, что Эдмунд Глостер не изменит своему плану. Надеяться на то, что в решающий миг он окажется неспособен на убийство? Как странно, дико прозвучало это слово в пустой голове... Дети, школа, она — их учитель, парты, конспекты, погрызанные перья и пролитые чернила, колонки отметок и списанные контрольные, игры во дворе и смех у реки, и убийство.

Так нельзя, этого не должно быть, не сейчас, когда ей снова так хорошо стало жить, когда она справилась со своими обязанностями, продержалась первый и самый трудный год, когда волосы ее вновь отросли, когда солнце горело зеленую траву, когда ветер звал в путь и ночи были нежны и бысты, когда она решилась назвать Конрада Барлоу по имени, когда она так и не повидалась с отцом.

— Ну к черту, Эд! Оставайся тут со своими маньяками, а я с этим дел не имею!

— Ну конечно, чистенькая нашлась, помню, как пела ты на собраниях о неизбежных потерях, ты уже по уши в этом дерьме.

— Не выражайся! Мы делаем это ради общего блага. Или кишка тонка?

— Он обрался скормить живьем…

— Чего вы квохчите, наседки! Если не мы, то кто?

— Посмотрите-ка, как зашевелились, — усмехнулся Глостер, не выказывая ни толики волнения. — Ритуал почти завершен. Вы участвовали в нем. Просто так вход в нору уже не заделать. Хотите, чтобы чудище пробудилось само и начало нападать на всех подряд, не получив свою жертву? Мы отдаем малое, чтобы защитить большинство. Это единственный шанс взять контроль над чудищем.

— Я уверена, уж Дамблдор как-нибудь сумеет закрыть эту дыру, — воскликнула одна девочка. — Нужно сказать ему скорее…

— Мы похитили школьника и учительницу. Они оба слышали ваши имена.

Что имена! Росауре не нужно было видеть их лица: она узнала их всех до единого по голосам.

— Надеетесь на милосердие Дамблдора? Он уже исключил зимой Льюиса Макмиллана за нападение на студента и преподавателя — тоже на профессора Вэйл, между прочим (не везет вам, мэм). Уймитесь. Пути назад нет. А кто хочет спасать свои задницы, поздно одумались. Думаете, я не натравлю василиска на предателей?

— Или бросим этих трусов туда сразу же, — предложила старшекурсница, которая наблюдала за расколом в рядах последователей, скучающе скрестив руки на груди. — Чем больше дурной крови получит чудище Салазара, тем будет довольнее.

— Прекрасное предложение, Сирена. Ну, Джек? Брюс? Эффи? Кто же отправится к чудищу? Кто-то из вас или профессор Вэйл?

Школьники отступили. Кто-то переглянулся, кто-то понурил голову. Росаура увидела бы больше, но кипучие слёзы застилали глаза. Она плакала от страха, от горя, от страстной досады: о, если бы это случилось полгода назад, тогда она бы умирала, не задумываясь...

— Эд, ну прошу тебя! — сорвалась вдруг Дебора и схватила Эдмунда за рукав мантии. — Прошу, только не профессора Вэйл!

— Как трогательно. С чего бы?

— Профессор Вэйл нас понимает, — заговорила Дебора с настойчивой лаской, — она услышала все, что ты сказал, она такая умная, почти как ты, она точно прониклась твоими доводами. Она нас никому не сдаст. Она... — Дебора оглянулась на Росауру и улыбнулась ей лучезарно, как не раз улыбалась во время урока, который забуксовал, — она самая лучшая учительница. Такая молодая, красивая, совсем как мы! Профессор, вы же давно знали эту легенду о василиске, правда? Скажите, Эд такой умный, что во всем разобрался!

— Хорошо же ты знаешь свою любимую учительницу, — насмешливо обронил Глостер. — Она-то и нас поддержит? Эта магглолюбка...

— Эд, ну нельзя так! — напустилась Дебора. — Ты хоть знаешь, кто ее мать!

— Достаточно того, что предательница крови, которая спуталась с магглом. О, профессор Вэйл идеально подходит для жертвоприношения. Еще бы была она девственницей...

— Ты оскорбляешь даму, Эд, — протянула скучающая старшекурсница, — учительницы — они ведь как монашки...

— Ну да, а Конни — тот еще настоятель, — фыркнул кто-то.

— О, замолкните! — воскликнула Дебора. — Эд, не слушай их, тут только ты решаешь. Я прошу тебя, ну. Я. Прошу.

То, как она произнесла это и как заглянула ему в глаза, раскрыло многое для окружающих, и Глостер это понял. Он криво усмехнулся и посмотрел на Росауру.

— Леди просит за вас, мэм. Да и общество, кажется, не одобряет моих радикальных мер.

Он пожал плечами и взмахнул палочкой. Росауру резко вздернуло на ноги. Старшекурсник отступил от нее.

— Вы свободны, профессор, — сказал Глостер. — Спасайтесь. Можете предупредить обо всем Директора. Можете попробовать эвакуировать учеников. Можете попытаться сообщить властям. Только вот сомневаюсь, что вы успеете хотя бы завернуть за угол, чтобы помолиться.

Росаура обернулась. Школьники расступились, до двери оставался десяток шагов. Не мысль даже, звериное желание броситься прочь, прочь от зловонной ямы и изуверского взгляда, обросло дельным рассуждением о том, что это, конечно же, ее вымоленный шанс, и она обязана воспользоваться им: предупредить Директора, поднять тревогу, собрать силы в кулак и переиграть это сборище доморощенных, самонадеянных робеспьеров. Томми останется здесь ненадолго, они еще будут препираться, конечно же, они ничего не успеют с ним сделать, ну а даже если сумеют... Разве это сравнимо с возможностью предотвратить смертоносный теракт, который подведет под гибель полшколы? Она должна действовать ради общего блага. Да, вперёд, ну же!

...И как же страшно и горько.

Так ведь она призналась однажды на краю старого утёса: я не справлюсь, не смогу. Я знаю, как правильно, и научена о том рассуждать, но когда меня возьмёт страх, я не продержусь и минуты. И тут чужие скупые слова, брошенные когда-то давно в пучину ветров, призвали ее держать строй, как солдата:

«Не узнаешь, пока не придётся».

В ладонь, которой она ухватилась было за ворот, впилось соцветие чертополоха. Росаура покачнулась и ступила босой ногой в одном лишь чулке на плиту холодного мокрого пола.

Вмиг все вокруг стало оглушительно реальным. Влажный, тяжёлый воздух, дыхание детей вокруг, шорох их одеяний, стрекот сомнений и страха, отблеск луны в луже на грязном полу, ощущение собственного тела, голод и горечь искусанных губ, боль в большом пальце на левой руке, который она имела привычку колоть ногтем в минуты тревоги. Минуты эти прошли. Больше ничего не волновало ее, все сделалось ясно как день.

Росаура посмотрела на Эдмунда Глостера, мотнула головой и вновь опустилась на колени у края ямы.

— Мэм, нет-нет, что вы!.. — закричала Дебора. — Вам не нужно, вы не должны!..

Даже в голос Глостера проникло секундное удивление:

— Что же, воля ваша, профессор Вэйл.

Оглянулся на старшекурсников по бокам от Томми и Росауры и сделал им знак. В секунду один из них схватил Томми, готовый бросить его в яму, как тряпичную куклу.

Росаура вцепилась в ноги Томми и яростно замотала головой. Крик, что вышел из ее рта, остался немым.

— Увы, не можем пропустить вас, даму, вперёд, — сказал Глостер. — Том должен отправиться туда первым. Он, как уточнила Эффи, подходит по всем параметрам. Чудище разбудит грязная кровь невинного ребёнка. Ваша же будет приятным дополнением, профессор. О, надеюсь, вы не просчитались, когда отвергли шанс на спасение? Я же сказал еще час назад: ваше предложение меня не заинтересовало. Выкупить жизнь мальчика своей у вас не выйдет. Он отправится туда с вами или без вас, и это произойдёт незамедлительно.

Он поднял палочку и нацелил ее на Томми.

— Поставь его ближе к краю, Поул. Я обещал, что никто из вас не замарает рук, хотя хорошо бы вам понять: жертвоприношение — это честь, а не убийство.

Слезы вновь покатились из глаз, и Росаура скорее почувствовала, чем увидела, как старшекурсник отошёл от Томми, — и тут же, выпрямившись и подавшись вперёд, порывисто прижала мальчика к груди. Она чуть не оступилась, и вторая туфелька соскочила с ноги, ударилась каблуком о скат ямы и сгинула в черноте.

Росаура подняла голову и посмотрела Эдмунду в глаза. Тот никак не переменился в лице, лишь чуть вскинул бровь.

— Воля ваша, — повторил он и вздохнул, чтобы выстрелить прицельно им под ноги. Росаура выставила руку, запрещая ему. Отточенный учительский жест даже без голоса произвёл нужное впечатление. Эдмунд помедлил миг, чуть отвел палочку и посмотрел на Росауру выжидающе.

Теперь она была по-настоящему свободна.

Оставалось самой сделать шаг: она не могла допустить, чтобы кто-то из детей, даже сам Эдмунд Глостер, подтолкнул бы их — а значит, и себя. Хоть от этого она должна была их уберечь.

Росаура крепче обняла мальчика и убедилась, что он не видит бездны. Закрыла глаза и вспомнила улыбку Конрада Барлоу.

«Господи, помоги нам умереть».