Методика Защиты (гет)

Мелодия, которую я слышал, составлялась из звуков играющих детей, только из них.

В. Набоков, «Лолита»

Приближение лета будоражило обитателей школы не только предвкушением каникул, но и угрожающей неизбежностью экзаменов. Учителя могли бы позавидовать легкомыслию учеников: для тех только июнь, ну май проходят в лихорадочной подготовке, и то лишь у пятикурсников и выпускников, а вот преподавательский состав руководство мурыжит экзаменами с начала второго семестра, что уж говорить о преддверии этой голгофы.

Еще в марте Макгонагалл твердила на совещании:

— Высокие показатели на экзаменах — это прежде всего в наших интересах, коллеги. Обязательные предметы должны сдать все на проходной балл как минимум! В этом году на выпускников нацелены сотни взглядов работодателей. Общество пережило глобальные потрясения, оно нуждается в трудоспособной, энергичной и образованной молодёжи. К тому же, родители серьезно обеспокоены, насколько эффективным был наш учебный процесс, невзирая на все обстоятельства… Мы не можем ударить в грязь лицом!

— Поговаривают, состав экзаменационной комиссии поменялся, — шепнула профессор Стебль. — Сквозь пальцы уже смотреть не будут, они сюда не чаи распивать приедут, а, увы, работать.

— И вместе с комиссией поменялся порядок и состав экзаменов, — с тяжелым вздохом добавил профессор Флитвик.

— Как?! — ахнула профессор Астрономии. — За четыре месяца до?

— Все объясняют «требованиями времени», — развел руками профессор Маггловедения.

— Вы так ругаетесь, Гидеон? — скривилась профессор Нумерологии.

— Я ругаюсь теперь постоянно, — отмахнулся тот. — Всплеск интереса к моему предмету обусловлен новым политическим курсом на дружбу с простецами. Они бы еще всерьез предложили учащимся на экзамене продемонстрировать умение собирать мясорубку и крутить фарш.

— Мерлин, какое варварство! — ахнула профессор Астрономии.

— Фарш прокрутят из нас, коллеги, если мы завалим показатели, — пригрозила Макгонагалл. — Мне ли говорить, что среди студентов полный разброд и шатание. Они толком не учились весь этот год.

— Они не учились — а скажут, что мы не учили! — воскликнула профессор Астрономии.

— Видите ли, коллеги, — произнесла Макгонагалл, когда одобрительные хмыканья стихли, — к концу этого учебного года мы имеем на двадцать сирот больше, чем их числилось в начале. Круглых сирот. Детей же, у кого погиб или тяжело пострадал кто-то из членов семьи, и не перечесть, хотя именно этой статистикой я и занимаюсь для отчета перед Попечительским советом.

— При чем тут Попечительский совет? — возмутилась профессор Древних рун. — Мы еще и за благополучие их родителей отвечать должны?

— Учитывая ваш стаж, профессор, — едко протянул Снейп, — вы в ответе и за благополучие их дедушек.

— Вот уж за что вы ответите, Снейп, так это за полнейший провал выпускников по профильному предмету Зельеваренья, — вернула ему шпильку профессор Древних Рун. — У Горация всегда были идеальные показатели, но, боюсь, все, в чем вы преуспеете за полгода, так это в тотальном разрушении всех его благих начинаний. Увы, выпускники не могут отказаться от экзамена по Зельям, потому что им это необходимо для трудоустройства. Интересно, как много блестящих карьер будет похоронено из-за вашей некомпетентности?

Росаура должна была радоваться, что ее молодыми косточками многоуважаемые коллеги не похрустели. У нее-то ведь тоже профильный предмет, особенно востребованный в последние годы: одни горячие головы непременно метили в мракоборцы, другие сдавали «для собственного спокойствия», что какие-никакие навыки самообороны у них имеются, чтобы и семью защитить, а третьи, симпатизирующие экстремистам, тоже погружались в предмет, быть может, еще глубже, чем первые, ведь там, где «защита» от темных искусств, последние тоже подлежат изучению, уж как учитель ни попытается извернуться. Да, история ее предмета не была безупречной, как у Макгонагалл, Слизнорта и Флитвика, ведь преподаватели Защиты менялись каждый год, но Росаура уже проверила, что и в прошлом году, и до того, да и в ее выпуске Защиту сдавали очень даже неплохо, несмотря на непоследовательность образовательного процесса. Что же спасло ее от публичного унижения? Тот факт, что Барлоу с ноября взял себе старшие курсы, и теперь Росаура с горькой ясностью осознала, что важнейшей причиной на то были именно экзамены. Дамблдор мог быть сколько угодно деликатен и мил, разливаясь медовыми речами о грамотном перераспределении нагрузки, о поощрении молодых преподавателей, но Росаура не питала иллюзий: очевидно, пронаблюдав два месяца за ее жалкими попытками продержаться у доски, Директор принял взвешенное решение поручить старшекурсников грамотному и умудренному педагогу. Уж в компетенции Барлоу сомневаться не приходилось.

Тем удивительнее было, когда он предложил ей разделить часы по подготовке пятого и седьмого курса к выпускным экзаменам. Его слова о том, что он нуждается в ее помощи, звучали так просто и искренне, что она не стала отнекиваться из пустого кокетства. Свои слабости она знала, но и в наигранном самоуничижении смысла не видела. Уж пятикурсников к обязательным экзаменам она подготовить вполне способна, если поднапрячься.

— Я бы только не сказала, профессор, что с приближением экзаменов они взялись за ум. Скорее уж, схватились за голову. Если ученик пять лет подряд на занятиях в ус не дул, за четыре месяца он из ямы не выкарабкается.

— Мне кажется, вы больше склонны недооценивать не учеников, а себя, профессор, — отвечал ей Барлоу с улыбкой.

— Боюсь напортить вам показатели, — призналась Росаура. — Я трезво смотрю на вещи: в первый год преподавания идеально подготовить всю параллель мне никак не удастся. Я пойду ко дну вместе с профессором Снейпом, вот только шишки посыпятся на вас, вы же у них официально ведете.

— Главное, чтоб не желуди, — усмехнулся Барлоу. — Я не жду идеальности — и вы от себя того не требуйте. Сделаете на «Удовлетворительно», и живите спокойно.

— О, вы предлагаете четвертовать мой кровный перфекционизм! — рассмеялась Росаура. — О чем еще попросите примерную девочку-отличницу? Мне легче сразу…

— Но-но, не горячитесь! — воскликнул Барлоу. — А то еще поймаю вас на слове! Давайте ограничимся экзекуцией над вашим тщеславием.

— Вот как! — Росаура возмутилась, не понять, в шутку или всерьез. — И где же кончается тщеславие и начинается добросовестность?

— Там, где соседствуют здравый смысл, посильная нагрузка и здоровый режим питания и сна. И всякие маленькие радости жизни, причем регулярные!

— Вы точно в школе работаете, профессор?

— Каюсь, слишком долго прохлаждался в университетах.

Росаура только плечами пожимала. Барлоу пахал как проклятый, но так и лучился воодушевлением. На лекции по Истории магии к нему набивались поверх курса, у которого стояло занятие по расписанию, уйма праздношатающихся, у которых на это время выпадало «окно». Целых пять человек подрядились сдавать Историю профильным предметом на выпускных экзаменах (при статистике «один-два выпускника за десять лет»). Многие шестикурсники и семикурсники, которые в начале года отказались от изучения Защиты, напросились к нему на уроки. А он еще председательствовал в дискуссионном клубе по субботам, вел кружок для любителей истории по вечерам вторников и водил группы энтузиастов на долгие пешие прогулки по воскресеньям на заре.

Глядя на этот сверхчеловеческий энтузиазм и, главное, сногсшибательную успешность каждого предприятия, злые языки сказали бы, что у профессора Барлоу просто нет личной жизни. Ну так а у кого из учителей она бывает в полной-то мере? Быть может, горе Росауры оттого случилось, что она попыталась усидеть на двух стульях?..

Ладно, стоило признать: на стороне Барлоу был огромный опыт и искренняя любовь к своему делу. А также отсутствие сомнений и ложного стыда. И, чго греха таить, задушевная дружба с Директором, который поощрял его инициативы, щедро платил и, главное, не требовал каждодневной отчетности и не настаивал на идеальных результатах. Можно было ругать Дамблдора на чем свет стоит, а его решения как руководителя подвергать тысяче сомнений, но величайшая его заслуга заключалась в том, что, приняв десять лет назад административную должность, он прежде всего оставался педагогом. Процесс он всегда ставил превыше результата. Конечно, на руку ему здорово играл факт автономии школы от государственного аппарата и, отчасти, общественного мнения. Дамблдор мог позволить себе эксперименты самого разнообразного калибра, и пусть многие в теории казались сомнительными или просто-напросто сумасбродными, на практике все выходило живо, задорно, ярко и плодотворно. Пусть и держалось на честном слове. Что ж, Дамблдор не зря всю жизнь зарабатывал себе репутацию величайшего человека столетия. Его честное слово было понадежнее половины министерских регламентов и декретов.

Росаура взялась за подготовку пятых курсов без воодушевления, но с тщательностью. Она наконец-то чувствовала себя в своей тарелке: не нужно нянчиться, как с младшими, не приходится дрожать от боязни показаться слишком молодой и неопытной, как перед старшими. Для пятикурсников Защита была обязательным предметом на экзаменах, но именно поэтому под конец года даже самые ленивые и бездари засунули куда подальше свое наплевательское отношение к учебе и стали рыть землю. Проводя последние вечерние пары с пятикурсниками, Росаура знала, что не зря мельтешит перед доской. Эти занятия не были отмечены педагогическим триумфом, нет, никаких ярких выступлений, задушевных разговоров и вдохновляющих речей. Она не показывала им сложнейшей магии, не расширяла горизонтов. Ей нужно было достичь с ними уверенного базового уровня. Главное, чего она добивалась, это чтобы на ее занятиях, после тяжелого учебного дня, пятикурсники почувствовали хоть какой-то прилив уверенности в своих знаниях и силах, спокойствие и целенаправленность.

Росаура по себе помнила, как выедает мозг нервическая лихорадка перед экзаменами. Оказавшись на месте учителя, она поняла, почему многие преподаватели экзаменами стращают, накручивая бедных школьников до предела: порой это кажется единственной доступной мотивацией, а держать в страхе легче, чем в воодушевлении. А скольких учителей ставит в тупик этот едкий, страшный вопрос: «А зачем нам оно надо?». Ответ: «Чтобы сдать экзамены» кажется последней защитой, которую может поднять предметник за честь своего труда. К тому же, самому учителю, если таковой честолюбив, побаивается начальства и держится за место, еще и страшно, что эти оболтусы-кровопийцы все завалят. Так если пугать их неудами, кажется, что камень с души снимаешь. Росаура, зная за собой и тщеславие, и перфекционизм, поняла, что легко дошла бы и до такого педагогического стиля — если бы жизнь не заставила ее пережить события, после которых считать страшными школьные экзамены было попросту стыдно.

«Мы с вами в одной лодке, — сказала как-то Росаура ученикам. — Давайте отнесемся к делу добросовестно. Постараемся извлечь максимальную пользу из наших вечерних занятий, раз уж четыре с половиной года обучения мало тому способствовали».

Главное препятствие, которое мешает нам потрудится при учебе, это убежденность, что изучаемый предмет никогда нам в жизни не пригодится, и мы должны сделать сейчас эти задания для пустой отчетности, для спокойствия родителей, да и чтобы учитель наконец-то отстал. Я могла бы сказать, что обучение — это не просто усвоение некоторого объема информации, это овладевание знанием во всех его формах. Главное, чему вы учитесь, узнавая новое, так это встраивать его в свою картину мира, наблюдать закономерности, видеть красоту замысла и, главное, рассуждать. Печально было бы сводить все образование к обретению практических навыков. Взгляд на мир не происходит от умения зажечь спичку или свести формулы к общему знаменателю. Этот мир дан нам, чтобы мы познали его. Когда вы учитесь писать правильно слово, решаете задачу, заучиваете стихотворение наизусть, читаете параграф учебника, отвечаете на вопросы, а, главное, учитесь их задавать, вы учитесь разбираться в этом мире, принимать решения, видеть суть вещей. Особенно, когда вам скучно и трудно. Если вы преодолеваете себя в эти моменты, вы оказываете себе величайшую услугу.

Росаура могла бы произнести подобный монолог на одном из занятий, или повторять его от случая к случаю, но она отказывала себе в праве вдаваться в пустые рассуждения, отнимая время от реальных дел. Да, порой, когда битый час объясняешь ученикам какую-нибудь мелочь-закорючку и трудное, редкое правило, определяющее применение этой мелочи, кажется, что сама уже с ума сошла, да еще детей мучаешь. Ну какое отношение это имеет к их реальной жизни, к их улыбкам, смеху, ссорам и дружбам, сестрам и братьям, страхам и мечтам? Разве только что острота ума, дисциплина, умение понуждать себя к труду может помочь ребенку стать человеком в отношении с приятелями и друзьями, взрослыми и маленькими, родителями и возлюбленными, братьями и сестрами.

Нет, вы не станете счастливее, если будете все знать. Знание само по себе не имеет абсолютной ценности. Вы станете счастливее, если будете знать, что есть вещи, которые могут вам не нравится, но делать их необходимо; что у вас в жизни будет немало работы, которая будет стоить труда и упорства, хоть и приносить немного радости — но это правда о жизни, которая слишком часто стесняет наши мечты обстоятельствами, требующими смирения и деятельности одновременно. Подлинное творчество рождается вследствие труда, а не замещает его яркой вспышкой, как это принято воображать.

Росаура изрядно удивилась, когда к ней на эти тихие и в общем-то скучные занятия по подготовке к экзаменам попросилось несколько четверокурсников. Три когтевранца, которых терзала жажда знаний, один бойкий гриффиндорец, который бредил карьерой мракоборца, пара слизеринцев, которые уже знали свой карьерный путь, один пуффендуец, который совсем уж звезд с неба не хватал, но, к чести, прекрасно это понимал и решил готовиться к экзаменам за полтора года. «С вами, мэм, так спокойно, что все потихоньку понятно становится, уж лучше я сейчас начну подтягиваться, а то в следующем году еще Мерлин знает, какой нам учитель достанется», — доверительно сообщил ей тот пуффендуец. Росаура воскликнула: «Ну что вы, мистер Хейзелвуд, уверяю вас, профессор Барлоу восхитительно преподает Защиту, он же ведет у вас Историю, как вы можете сомневаться, что в следующем году не окажетесь в надежных руках!». «Как же, мэм, — понурился пуффендуец, — вы хоть распополамили с профессором Барлоу Защиту, а все равно должность-то проклятая, в следующем году у нас новые учителя будут, тут уж без вариантов. Жалко, конечно. Ну, я у окошка сяду, хорошо?».

А еще одной из энтузиастов оказалась Дебора Адэр, четверокурсница со Слизерина. Росаура не стала возражать: сама отличница, добывавшая оценки не столько талантом, сколько усидчивостью, она ценила упорство и амбициозность в других. Больше всего по душе ей были старательные хорошисты, которые метили в отличники; юные же дарования, которые все схватывали налету и даже не трудились писать конспекты, потому что «и так все знали», вызывали раздражение. Нет, работать с одаренными детьми всегда увлекательно, чувствуется, что можешь расправить крылья, не талдычить одно и то же по сто раз, выходить за рамки стандартной программы и предлагать им действительно сложные задания, которые они одолевают с интересом и азартом, но их заносчивость, а главное, скука, которую они бесстыдно демонстрировали на занятиях со всем классом, сидела у Росауры в печенках. Дебора была способной, творческой, копала глубоко, но мечтательность и убежденность в собственной исключительности (найдите подростка, у который был бы более скромного мнения о самом себе) мешали ей добротно осваивать материал. Она обладала прекрасной эрудицией и с воодушевлением зарывалась в тему, которая ей понравилась, однако отмахивалась от нудной работы, вообще-то необходимой, чтобы заложить прочную базу, а потому ее система знаний к середине четвертого курса зияла внушительными пробелами. Росаура успокаивала себя, что в том не только ее вина — преподаватели, бывшие до нее, тоже не были святыми, которым удавалось бы весь класс без исключения приводить к идеальной успеваемости.

Что до Деборы… Росаура зареклась иметь любимчиков, но учительскому сердцу многого не надо — если ученик преуспевает в предмете, выполняет задания, готовится к контрольным, а еще здоровается и прощается не как с табуреткой, а приветливо, да к тому же «спасибо за урок» добавляет так искренне, и лишний вопрос задаст не каверзный, а с подлинным интересом, и во время занятия, когда все бузят, спят и в потолок плюют, единственный смотрит на преподавателя с воодушевлением и следит за мыслью — о, что говорить, легко убедить себя, будто ради этого ученика и стоит проводить урок. А Дебора Адэр явно симпатизировала Росауре не только как преподавателю. Подходила порой на перемене, чтобы о чем-то спросить или рассказать, спрашивала, какую книгу лучше почитать, не по предмету, а вообще, делала легкие, без лести, комплименты, даже когда Росаура выглядела едва ли лучше полудохлой клячи… Эти мелочи, честно признать, мало что утешали Росауру, когда она себя как профессионала хоронила по десять раз на дню, но, главное, поддерживали чисто по-человечески. Росаура старалась держаться с Деборой с той же вежливой дистанцией, как и с прочими студентами, но то и дело замечала за собой, что с явным удовольствием десять, пятнадцать минут перемены (своего свободного времени, драгоценного отдыха!) обсуждает с ней любимые книги маггловских писателей (а Дебора действительно читала ее рекомендации, да еще с потрясающей скоростью!), и от ласкового слова Деборы, которое будто не стоило той никакого труда, в могильном сумраке души Росауры будто зажигается крохотная свечка.

— Профессор Вэйл, вы такая хорошая! — сказала ей как-то Дебора в апреле.

Росаура приложила все усилия, чтобы не показать, как встрепенулось ее сердце в ответ на благодарность ребенка.

— Обычно так говорят учителю, который мало требует и на многое закрывает глаза, мисс Адэр.

Дебора взмахнула черными косами, рассмеялась.

— Ой, профессор Вэйл, вы-то все видите, я знаю! Вы просто очень воспитанная, вот и не мутузите наших оболтусов почем зря.

— Верно. Я знаю, какой вариант контрольной им дать, чтобы больше мучились.

Дебора снова рассмеялась, и Росаура в который раз отметила в ее темных глазах блеск восхищения. Росауре было неловко — ничего особенного она не делала, чтобы заслужить хотя бы уважение. Конечно, чтобы впечатлить подростка, достаточно черной шутки, легкого пренебрежения правилами и кругозора, простирающегося чуть дальше вашего профиля, однако обычно этого хватает до первого замечания и плохой оценки; подлинный авторитет нарабатывается куда как дольше и трудней. Росаура, быть может, еще на первых порах выкладывалась по полной, придумывала для каждого занятия что-то особенное, не скупилась на похвалу, экспериментировала во всем: от хода урока и контрольных вопросов до убранства класса и собственных нарядов, но последние несколько месяцев Росаура стала бледной тенью самой себя. Все, что у нее осталось — слизеринское жало мрачного юмора и скоро наработанный навык не оставаться в дураках, когда под твоим носом пытаются списать. Нет, симпатию этой способной, яркой, творческой девочки Росаура никак не могла приписать к своим заслугам. Однако она не была в том положении, чтобы отказываться. Эта краткая детская ласка, взрывы смеха, которые сотрясают стены класса (ведь Росаура, вопреки инстинкту самосохранения, не выгоняла учеников на перемену), глупые шутки, которые вспыхивают и затихают сразу же в пару секунд урока, улыбки и взгляды, которые нет-нет, а промелькнут даже в присутствии самого строгого учителя (а Росаура не могла похвастаться строгостью, только собачьей усталостью), — все это по крупицам вливалось в сердце Росауры, и она снова чувствовала, как то набухает свежей кровью.

Волосы Росауры вновь отрасли. Немного — к июню едва ли доставали до лопаток. По сравнению с прежней, привычной длиной, это выглядело как насмешка, но Росаура и тому была благодарна. Росли они незаметно, тайком, робко-робко, и когда Росаура смогла отделить пальцем прядь и посмотреть на свет, то увидела, что золото иссякло в них. Под ярким летним солнцем они побледнели до цвета льна. Не вились больше, не пенились беспокойной волной, а лежали ровно и плотно. Она взяла за привычку связывать их низким узлом.

* * *

Отец ответил ей.

«Росаура, доченька моя,

Я ждал твоего письма. Несколько раз я пытался сам написать тебе, но вспоминал твое лицо в пылу нашей ссоры... Я понимал, что ты не захочешь меня простить, но если я попрошу о прощении, сделаешь это, потому что ты моя дочь, а я твой отец. И я решил ждать, пока ты не напишешь сама. Я очень не хотел отдавать тебя человеку, который не сможет тебя уберечь. Прошло время, и я понял, что сам оказался таким человеком. Я не уберёг тебя от неизбежного: разочарования в собственных родителях. Кто-то скажет, что с этого начинается бунт, и то, что ты делала, очень походило на него, и я злился, потому что ожидал от тебя благоразумия и послушания. Быть может, на самом деле во мне не нашлось мужества довериться твоему решению. В страхе за тебя я обнаружил боязнь собственного одиночества. То, что я пишу это, не означает, что я пересмотрел свое мнение о твоем выборе. Мне больно поручать твое благополучие, твое сердце и тело, твои мечты и таланты тому, ради кого ты будешь жертвовать слишком многим, всем тем, что определяет тебя такой, какая ты есть. Мы призваны меняться ради тех, кого любим, но мы не должны изменять себе, своей совести. Я сказал много дурных слов о том человеке. Я не должен был этого говорить тебе. Свое мнение я едва ли поменяю, но я должен был поставить твое выше своей грубой правды. На правду эту ты напорешься сама, если будет на то Божья воля, и ты вольна оставить при себе все неудачи и откровения, которые принесет тебе жизнь. Я же должен был предостеречь тебя иначе, но в большом горе каждый склонен думать прежде всего о самом себе. А потерять тебя — мое горе, Росаура. Я сам виноват в том, что случилось именно то, чего я боялся. После того, как ты исчезла, мне оставалось только молиться. И вот, ты написала мне сама. Хочешь ли ты верить, что для нас еще не все потеряно, милая?

Я запретил твоей маме рассказывать мне о том, как ты живешь. И тебя прошу не писать мне об этом в ответном письме, если оно будет. Я не стану спрашивать тебя ни о чем. Ты вольна сама решить, что открыть мне при встрече. Или никогда уже не доверять мне ничего — твое полное право. Я лишь надеюсь, что летом, когда пройдут экзамены и ты выдохнешь, у тебя найдется желание для встречи со мной. Тогда и поговорим о том, о чем сможем. И ты ответишь, простила ли ты меня.

P. S. А еще я очень надеюсь, что ты не пытаешься быть счастливой только лишь мне назло, чтобы доказать, как я ошибался».

Нет, папа. Больше не пытаюсь.

И она была благодарна ему за этот срок до середины лета. Это время необходимо было, чтобы стяжать мужество просить о прощении у того, кто виноват перед нами больше, чем мы перед ним.

* * *

Июньскими вечерами они с Конрадом Барлоу гуляли по долгим холмам, налитым сочным зеленым вереском. С Пасхи они ни разу не коснулись в разговоре тех откровений, которые поручили друг другу. Росаура боялась единственно следующего утра, когда они встретились за трапезой в Большом зале: достаточно пересечения взглядов, чтобы вынести приговор, достойны ли они обоюдной искренности. В Барлоу Росаура не сомневалась — только в себе, а еще в том, что он пожалеет, как много доверил ей и не нашел и толики сердечного отклика, которого заслуживал. Однако когда они пожелали друг другу доброго утра, Росаура поняла, что между ними нет той зияющей пропасти, которую она прокладывала своим отвратительным поведением последние месяцы. Барлоу перевел ее на свой берег еще накануне, когда выслушал и пожалел, а она выговорилась и наконец-то приняла его сочувствие. Оказалось, в том не было ничего унизительного. А та единственная размолвка, когда она ускорила его за то, что его не бвлр в школе в худшие времена, стала проверкой, строится ли их взаимная склонность на благодушии и общих интересах или же на готовности периодически терпеть друг друга и прощать.

Беседы их, путь нечастые ввиду приближающихся экзаменов и возросшей нагрузки, вновь наполнились искренностью и взаимным вниманием, остроумием и легкой состязательностью. Все чаще полутемному классу они предпочитали пешие прогулки по территории школы, и чем ближе к лету, тем длиннее становились закаты, озаряя их путь гаснущим теплом.

Они говорили об экзаменах, о заданиях и о списке литературы на лето, больше всего — об учениках, ибо ничто иное не служит более вечной и неисчерпаемой темой для разговора у коллег, которые ведут разные предметы у одних и тех же классов. Как-то раз они забрели далеко, за озеро, вверх по взгорью, куда убегала тонкая струйка реки, что лилась из озера. Слуха Росауры коснулся будто легкий перезвон. Рассеянно отвечая Барлоу, она пошла на звук к краю холма, под которым простиралась сумеречная низина. Шумел перелив серебряной речки, стрекотали ночные жильцы, а чудесный тот звук полнился в колыхании воздуха. Росаура сбавила шаг, прикрыла глаза и вдохнула полной грудью мягкость вечернего света, вкус свежих и диких трав. Оперлась рукой о гибкий ствол молодого деревца, навострила уши и, распахнув глаза, замерла так, вглядываясь в тени у реки.

Там, на мелководье, дети плескались и кидали камушки, скинув мантии и сбросив башмаки, мочили ноги, а потом плясали на смятой густой траве. Вокруг распускались белые цветы табака, и чуть выше, на уровне колен, витали золотые искры — ими рассыпался звонкий детский смех.

— «Гвоздика, лилия, лилия, роза», — произнесла Росаура медленно, почти по слогам, едва слышно.

Запоздало она загадала, услышит ли ее Конрад Барлоу, а, услышав, поймет ли, и не смогла сдержать улыбки, когда он сказал:

— И правда.

— Вы знаете, — она чуть обернула к нему голову, но волосы упали на глаза, и она не стала их поправлять, — это моя любимая картина. Джон Сингер Сарджент. Он рисовал своих детей в предзакатный час в течение целого месяца, а то и дольше. Каждый день они выходили в сад, и он писал их в цветах. Гвоздика. Лилия. Лилия. Роза.

Барлоу молчал.

— Когда я была школьницей, — говорила Росаура, потому что он слушал, — мне казалось, что учителя вряд ли могут меня запомнить. Заметить. Перед их глазами каждый день сотни учеников, как в них может вызреть привязанность к кому-то из нас, только если это не любимчик? Да любимчики и те, ограничены рамками предмета. Я имею в виду личную связь, особые отношения. Когда учитель становится наставником, проводником, а не просто транслятором информации или надзирателем. Близость подобного рода возможна была только с деканом, наверное. А когда я сама оказалась учителем, у меня то же самое ощущение, только наоборот. Какое им может быть дело до нас? Мы для них существуем только на время урока. Чаще всего — как препятствие, угроза, причина напряжения, иногда — какая-то говорящая голова, которую разнообразия ради можно и послушать. Они ведь уверены, что мы рождаемся под учительским столом. Но в то же время, как учитель, я за этот год запомнила каждого ученика, я думаю о них чаще, чем они входят в мой класс. Я не пыталась стать для них чем-то большим, не хотела претендовать на ту самую роль наставника, потому что знаю, что не гожусь на нее, а чтобы быть уверенной, что мой предмет хоть кому-то интересен в моем изложении, мне еще расти и расти. Вот лет через двадцать… Нет, бывали уроки, на которых я в удивлении осознавала, что меня слушают больше половины и им, кажется, действительно интересно — хотя бы на две минуты. Но это везение, а не моя заслуга. Я и не думаю, что им должны быть очень-то интересны наши уроки, учеба, когда перед ними лежит целый мир и прежде всего — они сами. Их так куражит, будоражит… Я поймала себя на том, что стараюсь смотреть на них чуть чаще во время урока и на переменах, даже если это упущенная возможность заполнить журнал, проверить еще одну тетрадь или просто перевести дух. Смотреть не чтобы проконтролировать, не списывают ли они, а чтобы… чтобы видеть их, понимаете? Один раз так отвлечешься от урока, от самой себя, потому что мыслей-то о самой себе во время урока (что я говорю, как я говорю, что они делают, что им нужно сделать, что нужно сделать мне, чтобы они сделали то, что нужно) гораздо больше, чем о детях самих по себе. И вот я отвлеклась как-то, смотрю, а у девочки насморк сильный, и сопля упала прямо на тетрадь, а она сидит, бедная, и не знает, что ей сделать, потому что один конец сопли все еще в носу, а другим концом уже все поверх конспекта растеклось…

Росаура зажала рот, чтобы подавить совершенно идиотский смех. Судя по хрюканью, которое издал Барлоу, он тоже не справлялся.

— Только не говорите, что она ее съела…

— Конечно же, она ее съела! Заглотила, как макаронину!

Да, это было глупо, еще глупее оттого, что они были взрослые, которым не положено смеяться над глупостями, и именно поэтому было еще смешнее. Росаура взмолилась:

— Боже, какой позор, ну мы их так спугнем! — и указала на детей у реки.

— Они нас не услышат, — покачал головой Барлоу. — Вы же знаете, у детей потрясающая способность не слышать взрослых…

— Когда взрослые говорят умные вещи. А вот когда мы сами морозим глупости…

— О да, тут они держат ухо востро.

Росаура покачала головой и приникла к деревцу.

— Я становлюсь недопустимо сентиментальной для учителя.

— Какая уж тут сентиментальность, — усмехнулся Барлоу, — все по закону природы. Чем больше они пьют нашей крови, тем сильнее мы к ним привязываемся, и наоборот. В душу западают самые несносные ученики. Талантливые легко отталкиваются от нас ногами, им — высокий полет.

— А я, признаться, подумала, что мы мало чему можем их научить, — сказала Росаура. — И несносных, и талантливых, всех. Знания, умения — это ведь такая малость по сравнению с тем, что из себя представляет вся жизнь. Я думаю, наша задача скорее в том, чтобы они не разучились быть детьми в душе своей. На нашей совести каждый ребенок, который разучился улыбаться.

Она сама не ожидала, что ее мысль, обретя звучание, исполнится такой серьезностью. Оглянулась на Барлоу почти смущенно. Он улыбался ей, а по взгляду стало ясно, что серьезность эта по сердцу ему.

— Конечно, — сказал он. — Ведь если они разучатся быть детьми, у кого нам учиться, как оставаться людьми?

Они вновь обратили взоры к низине и плеску воды.

* * *

Начались экзамены, и учителя мало что должны были проводить их в каждом классе, но и дежурить на СОВ и ЖАБА, поскольку там процедура была гораздо строже. В школу прибыла экзаменационная комиссия, и Макгонагалл не забыла всем плешь проесть наставлениями, как важно неукоснительно соблюдать дресс-код в присутствии многоуважаемых гостей. А в июньскую жару целый день мотаться по замку с наглухо застегнутой мантии — удовольствие сомнительное.

Если бы на этом заканчивались учительские бедствия. Проведя в два дня экзамен у второкурсников, Росаура открыла дверь перед Снейпом, чье худое лицо отличалось зеленоватым оттенком.

— Что это за ересь? — прошипел он, протягивая Росауре длинный пергамент с какой-то расчерченной таблицей. В Росауре шевельнулось дурное предчувствие.

— Кажется, я где-то уже это видела…

— Тебе должно было это сниться в кошмарном сне, — буркнул Снейп. — Макгонагалл раздала это на совещании.

— Тогда, когда она грозилась стереть в порошок за опоздание на экзамен?

— Тогда, когда она пять минут песочила Трелони за то, что та неправильно разложила перья в аудитории.

Они развернули пергамент на парте и пару минут глядели на него в тишине.

— Только не говори мне…

— Что это нужно…

— Сделать со всеми курсами...

— В течение двух недель…

— Учитывая, что последний экзамен…

— В день сдачи отчетности.

— А это… — Снейп ткнул трясущимся пальцем, где под длинным ногтем собрался гной слизняков, в отдельную графу таблицы.

— Выписать поименно студентов, которые сдали на меньший балл, чем в предыдущем году, и написать номера заданий, в которых они допустили ошибки?

— Посчитать, в каких заданиях ошибки были наиболее частыми, и прописать, какие компетенции освоены учащимися не в должном объеме? Изволь уточнить конкретнее, откуда мы берем эти компетенции?

— Из нормативных актов.

— Лучше бы из задницы бубонтюбера. Откуда взять эти акты?

— Как, ты не держишь их на прикроватной тумбочке?

— Процент успеваемости? Серьезно?!

— В сравнении с прошлогодними результатами… Мерлин…

— Как хоть это считать?

— Вон тут формулы написаны.

— Сумму количества «Превосходно», «Выше ожидаемого», «Удовлетворительно» и «Слабо» умножить на сто и поделить на общее количество студентов.

— Это процент успеваемости. Его надо по каждому курсу по каждому факультету.

— А это? Количество «Превосходно» умножить на сто, прибавить количество «Выше ожидаемого», помноженное на шестьдесят четыре, прибавить количество «Удовлетворительно», помноженное на тридцать шесть, прибавить количество «Слабо», помноженное на шестнадцать, прибавить количество неаттестованных, помноженное на семь — и все это разделить на общее количество студентов… Они издеваются?

— Это степень обученности учащихся.

— Откуда эти цифры?

— Оттуда, куда мы рискуем отправиться, если отложим это на последний день.

Странно, что от взгляда Снейпа пергамент не начал дымиться.

— Что за «неаттестованные»?

— Это те, у которых «Отвратительно».

— Почему тут не написано «Отвратительно»?

— Потому что мы делаем вид, что, когда речь заходит об экзаменах и годовых результатах, такой оценки не существует. Если студент неаттестован хотя бы по одному предмету, он обязан в первые две недели нового учебного года пересдать, и если у него не получается, то он остается на второй год.

— Никогда не слышал, чтобы в Хогвартсе были второгодники.

— Потому что все сдают.

— Они тупицы. Все разом не могут сдать. А даже если сдадут экзамен, мы же в году ставим какую оценку? Суммарную за работу в течение года, так?

— Помнишь, я говорила тебе не заваливать их неудами?

— Помню, что ты занудная выскочка, Вэйл.

— Ну-ну, а как тебе это: свериться с общим журналом и вычислить, у кого из студентов по твоему предмету выходит единственное «Выше ожидаемого», «Удовлетворительно» или «Слабо», и…

— И что она мне сделает, если я влеплю этим идиотам «Отвратительно», пусть хоть все им «Превосходно» наставят?

Уточнять, что за зловещая «она», не стоило.

— Она натравит на тебя декана, которому очень невыгодно, чтобы среди его студентов были дети, по одному-единственному предмету выпадающие из категории отличников или хорошистов. Это влияет на соревнование за кубок школы. А учитывая, что лепишь ты «Отвратительно» преимущественно гриффиндорцам, то разбираться она будет с тобой не только как завуч, но и как декан.

— Я виноват, что ее гриффиндорцы преимущественно идиоты?

— В начале года — нет. В конце — да.

Беда в том, что каникулы начинаются через день после окончания экзаменов. Один день на сборы и прощальный пир, наутро разъезжаются все, кроме семикурсников, которые остаются в школе до ближайших выходных, в которые празднуется выпускной. Поэтому выставлять годовые оценки и подводить итоги приходится учителям в ночи, ведь дни напролет проходят в экзаменах и проверках. Понимание, что не она одна страдает, Росауре помогало, а то, как бесился Снейп, забавляло, но гора работы никуда не девалась. Весь мир сузился до журнальных граф, черных червячков-отметок, которые все надо было поймать на крючок и подвести под статистические расчеты, бесконечных фамилий студентов, которых, оказывается, можно было разнести по самым разным классификациям для самых разных отчетов.

* * *

В один из вечеров, вернувшись с ужина, Росаура обнаружила на своем столе свиток пергамента, перевязанный фиолетовой ленточкой. Сердце екнуло — она узнала послание от Дамблдора.

«Возможно, он все-таки решил меня уволить», — приободрила себя Росаура.

«Уважаемая профессор Вэйл,

Спешу выразить запоздалую благодарность Вам за нашу беседу в конце марта, если Вы не запамятовали. Я много размышлял над Вашими словами, и некоторые Ваши предложения касательно организации учебно-воспитательного процесса пришлись мне по сердцу. К сожалению, вплоть до Выпускного у меня не будет возможности уделить Вам достаточно времени для должной беседы, поэтому направляю эту записку в надежде, что Вы обдумаете мое предложение и выскажете свой ответ после заключительных торжеств.

Я намерен пересмотреть учебную программу по дисциплине «Маггловедение» и внести существенные коррективы в методику ее преподавания. Для этого непростого дела (сроки сжатые, до начала нового учебного года) я хотел бы заручиться Вашей помощью. Я уверен, что Ваше образование и кругозор, а также происхождение делают Вас прекрасным знатоком лучшего, что создал маггловский мир — а именно об этом, как мне кажется, следует рассказывать нашим студентам. Нынешняя же программа слишком много часов уделяет устройству утюгов. Ваши советы, Ваш свежий взгляд, Ваше участие были бы бесценны (разумеется, Ваши труды будут вознаграждены, если Вы согласитесь участвовать в этом проекте).

Наконец, если Вас заинтересует это направление деятельности, я предлагаю Вам рассмотреть возможность занять пост профессора Маггловедения в 1982-83 учебном году. Ваши личные и профессиональные качества, Ваш культурный и педагогический опыт делают Вас идеальным кандидатом на эту должность.

С наилучшими пожеланиями,

Директор школы чародейства и волшебства Хогвартс,

Альбус П. В. Б. Дамблдор»

Росаура трижды перечитала письмо, и каждый раз — с новым чувством. Вначале ее взяла паника и даже страх. Все-таки, он хочет избавиться от нее. Несмотря на третий абзац, ей казалось, что это деликатное указание на дверь. Потом пришло возмущение. Вот как, она настолько паршиво справляется с обязанностями профессора Защиты от темных сил, что мало ему унизить ее, отдав старшие курсы Барлоу, так теперь он предлагает ей Маггловедение, самую задвинутую дисциплину по выбору, которую в студенческих кругах прямо называли «для лохов»! Из жалости он, что ли, подачку ей кидает, как кость? Не справилась она с ответственностью в суровые времена сделать из студентов профессионалов в Защите, так он позволяет ей остаться в школе на должности еще более глупой, чем та, во что превратила Прорицания Трелони!

Мысль зацепилась за зерно истины. Трелони… превратила Прорицания в цыганский шатер и ничего не делала, чтобы завоевать авторитет у студентов, только вела себя чудачкой, вот и уважения к предмету не осталось. Нынешний профессор Маггловедения… Росаура постаралась мыслить трезво, не примешивая личных антипатий, однако стоило признать: Гидеон Хардвик ее откровенно бесил. Его познания об устройстве жизни «простецов» и правда были широки, вот он и бросался цитатами из маггловской литературы, вырванными безжалостно из контекста, почем зря, но смотрел-то он на магглов как ученый-зоолог на приматов и, очевидно, прививал такую точку зрения своим немногочисленным ученикам.

Росаура сама не заметила, как мысль стала разрастаться и к полуночи заполнила ее сознание, вылилась на свободный лист пергамента сбивчивым наброском:

1. Сделать Маггловедение обязательной дисциплиной со второго курса. Потому что на первом детям надо адаптироваться к школьной жизни, к миру волшебства, будет мешанина. На третьем слишком поздно, уже борзые подростки плюс среда слишком влияет, как заставить слизеринцев учить про то, какие магглы молодцы, в тринадцать лет? Второй курс (подчеркнуто).

2. Разделы: наука, искусство, история (согласовать с курсом Истории магии. У Б., очевидно, сейчас крен в маггловскую. Уточнить. Мб он тоже реформирует).

Здесь Росаура признала, что ей самой хорошо бы заново прослушать курс Истории в изложении Барлоу.

3. Общественные науки? Почему в школе вообще не изучаем устройство маг. общества? Живем, как слепые котята. Ни законов, ни экономики… Сравнить с маггловским миром. Наверняка системы очень схожи.

Росаура призналась самой себе, что в законодательстве и экономике плавает ужасно. Стоит ли грузить этим детей? Зрелый ответ: конечно, да. Иначе горстка прожженных политиканов так и будет играть властью, как кошки — клубком, а обыватели будут читать об этом, трижды перевранном, со страниц газет. Ее поколение отличалось жуткой правовой безграмотностью. Не это ли одна из причин столь глубокого кризиса общественных отношений? Но возможно ли вместить курс магичекого права в Маггловедение? Или желательно учредить отдельную дисциплину, эквивалентную Маггловедению, какое-нибудь Маговедение, одинаково полезное и для чистокровных, и для магглорожденных, тоже обязательное… Тут нужен отдельный специалист — даже при всех амбициях Росаура не смогла бы за два месяца переквалифицироваться в опытного юриста.

Амбиции… Росаура поглядела на исписанный заметками пергамент, размяла руку, уставшую от быстрого письма. Она сама не заметила, как в ней разгорелось вдохновение, как мысль понеслась с головокружительной скоростью, обрастая новыми идеями, как сердце взбодрилось от азарта и предчувствия успеха. Предложение Дамблдора, поначалу показавшееся оскорбительным, увлекло ее!

Росаура прошлась до окна и вдохнула свежий летний воздух. Что там ее унизило? Что Дамблдор мягко попросил ее освободить пост профессора Защиты от темных сил? А ведь если задуматься, разве именно об этой должности она мечтала, когда грезила педагогической карьерой? Крауч не давал ей выбора: он назвал должность, и она согласилась, потому что это исполняло ее мечту стать учителем. Спустя год стоило признать — Росаура прочувствовала всей душой, что, несмотря на трудности и дурные дни, она любит учительство. Если это не окрыляет ее, то точно поддерживает на плаву. Но непосредственно Защита от темных сил никогда не вызывала в ней бурной вовлеченности, ни в школьные годы, ни теперь, в преподавании. Положа руку на сердце, Росаура осознала, что порой общение с детьми и сам процесс преподавания помогал ей забыть, что они проходят тему, которая ей неинтересна и трудна, которая кажется лишней в плане или сомнительной в моральном отношении. И была ли она действительно хороша как специалист? Тысячу раз нет. Она не владела боевой магией, поэтому почти не посвящала этому разделу часов; темные твари больше вызывали в ней омерзения, чем хотя бы научного интереса; пожалуй, она глубоко освоила раздел иллюзий, мороков и заговоров, но ей не нравилось, что это уже не было однозначно светлой магией, требовало хитрости, лукавства. Подлинное удовлетворение она испытывала от занятий, на которых тема располагала к разговору о главном: как различать добро и зло, особенно внутри нас самих. Этика и аскетика, как сказал бы отец… Так Маггловедение, с верно выстроенной программой и правильно расставленными акцентами в методике преподавания, может и должно быть полностью этому посвящено, потому что нет большего вреда в гуманитарных науках, когда в них начисто игнорируется нравственный аспект.

В ту ночь Росаура почти не спала. Дамблдор не требовал от нее пока никаких разработок, лишь просил подумать над его предложением, но ее мысль, будто освобожденная от ржавых цепей, неслась дальше и дальше, пока бессистемно, но широко охватывая новый предмет рассуждения. Чем больше Росаура взвешивала «за» и «против», тем скорее приходила к выводу, что это дело ей по плечу, и работать она будет воодушевленно и творчески — кажется, Дамблдор именно это и хотел ей предложить.

Самое сердце грела затаенная радость и прилив любви к Директору. «Он понял меня. Он признал меня. Оценил меня. Он изучил меня так, что придумал, какую работу предложить мне, чтобы я смогла в полной мере раскрыть свои таланты. Какой же он все-таки внимательный, мудрый и великодушный! И это после той нашей мучительной беседы… Он был бы в праве предложить мне должность помощницы Филча, если бы та не была занята его драной кошкой, но нет, он не только простил меня и пожалел, так еще и оценил по достоинству, как я сама никогда бы не догадалась. Я нужна Директору. Я нужна школе. Я нужна детям. Я не пропащая, не глупая, не кругом виноватая, меня ценят и ждут. Мое место — здесь, я доказала это трудом, и это признали. Слава Богу. Слава Богу!».

Теперь тяжелые экзаменационные недели летели для Росауры со свистящей скоростью. У нее не было сил и времени всерьез обдумывать новый проект, но она уже включилась в него всем сердцем, это придавало сил и радовало, и она еле сдерживала себя, чтобы не написать Дамблдору благодарное «Я согласна!». К тому же, мысль о том, что если все сложится, в следующем году ей не надо будет преподавать Защиту и разгребать ошибки и провалы, накопившиеся за минувший год, приободряла ее неимоверно.

«Как знать, — шутливо думала она, — сменить должность — это тоже способ избежать проклятия».

* * *

Вечера были долгие и свежие, а вот днем разгоралась такая жара, что окна приходилось держать настежь открытыми: уж лучше гоняться по классу за разлетевшимся пергаментом, чем умирать в духоте. И все равно в учительской закрытой мантии Росаура пеклась, как на углях; это дети могли скинуть мантии и разгуливать в рубашках (пока не попадались на глаза уважаемым членам экзаменационной комиссии или, что хуже, Макгонагалл). Чернила едва не плавились.

— Хэллоу! — прокричало над ухом.

Росаура давно уже заметила, что к окну напротив учительского стола подлетел на метле рослый старшекурсник, и тем старательнее она заполняла журнал.

— Ну чего вы, профессор, это полное свинство! Уж от вас не ожидал!

— Я уделю вам внимание, Хендрикс, только из опасения, что вы вломитесь сюда, лишь бы я вас заметила, — вздохнула Росаура и в жесте нарочитого терпения сложила руки на журнале, не откладывая пера.

Кайл Хендрикс лениво покачивал ногой, развалившись на метле над подоконником класса Росауры, на голове его был повязан ярко-желтый галстук, и улыбка его, конечно, ослепляла ярче июньского солнца.

— Я еще и не такое, профессор, я к вам и в ночи прилечу, так что в ваших интересах заметить меня при свете дня.

— Вы мне угрожаете, — заметила Росаура. — Настолько вы беспомощны! Признайте уже, что…

— Признаться вам? Да пожалуйста. Разве вы за год ничего не поняли? А еще и профессор!

— Хендрикс, вам разве не надо быть на экзамене? — взмолилась Росаура.

— Да я уже того, — пожал он плечами.

— Завалил? — притворно ахнула Росаура.

— С треском! — расхохотался он. — Да кому нужна эта Травология!

— Вероятно, вам, раз вы выбрали ее сдавать в качестве выпускного предмета.

— Я просто не мог огорчить профессора Стебль. Я на себе весь факультет тяну.

— Ну-ну, ваш неуд — просто вершина самоотверженности во имя факультета!

— Да вертел я.

— Не сомневаюсь… — прошептала Росаура, увы, слишком громко.

— Ух-ты, острая вы все-таки штучка, мэм. Ну, — он наклонился, будто желая влезть в окно, — пойдете со мной на выпускной?

Росаура все-таки отложила перо. Кайл улыбался ей со всем нахальством, и глаза блестели под черными бровями дьявольским озорством. Однако Росауре хватило наблюдательности, чтобы углядеть за ним крохотную искру отчаянной решимости.

— Чем пошлее ваши шутки, тем серьезнее намерения, да, Кайл? — спросила она негромко.

Он ухмыльнулся до ушей, а решимость затмила его взгляд.

— Надо же спасать вас из этой чертовой башни, — бросил он все еще развязно. — Как вы сами тут от тоски еще не повесились?

Знал бы он, как близок был к истине. Росаура закрыла журнал.

— Вы не поверите, если я скажу, что чувствую призвание к педагогике?

— У меня уши завяли примерно на третьем слове. Так что насчет выпускного?

— Кажется, у вас была подружка…

— Была, да всплыла. Кстати, которая из?.. Вообще, я — свободный человек, если что так. Вы не переживайте, у вас конкуренток нет.

— По вам сохнет добрая половина студенток с четвертого по седьмой курс…

— Пересохнет.

— Осчастливьте из них любую.

— «А меня оставьте наедине с моим гордым призванием и журналом линялым», ага, — он так забавно передразнил ее, что Росаура еле сдержала смех. Он прекрасно понял, что зацепил нерв, но шутить оставил и сказал почти грубо, с горячностью: — Нормально вы, профессор, рассуждаете, осчастливить — и любую! Осчастливить, вообще-то, хочется конкретную. Они что видят, крутого парня на метле, да? Ну а для вас я — тот еще обормот, а вы все равно меня терпите. Я считаю, наши чувства глубоки и взаимны. Ну, чего вы ломаетесь? Или потащитесь на выпускной со стариком Барлоу? — он осклабился в жестокости к самому себе.

Росаура отвела взгляд.

— Я еще не решила.

Прозвучало кокетливо; увы, он так и понял, хотя она ничуть не подразумевала.

— Ну, а я решил, — грубо выпалил Кайл, даже не пытаясь уже улыбаться. — Между прочим, я совершеннолетний. Знаю, вы, преподы, дико загоняетесь по всяким формальностям. Но на выпускном я уже даже не буду числиться в студентах. Если мы встретимся года через два, я и постарше вас буду выглядеть. Хоть бороду отпущу!

— О нет, только не это! — воскликнула Росаура и рассмеялась. — Я не стою таких жертв.

— А это фуфло все, жертвы всякие, — буркнул Кайл. — Вот побеждать и достигать ради кого-то — это да. Если б вы сказали, я б все экзамены на «Превосходно» затащил, как два пальца. А жертвы — слюнтяйство.

— У вас даже есть свои взгляды на этические проблемы, я поражена.

Он поглядел на нее с кривой усмешкой и буркнул что-то под нос. Росаура почти наверняка знала, что он назвал ее дурой. Она не обиделась и даже чуть устыдилась.

— Кайл, — сказала она, — от вашего предложения мне неловко. Как неловко от вашего внимания в течение всего этого года. Я бы даже сказала, оно у меня в печенках сидит уже. Но вы — храбрый и яркий юноша, это я признаю. Если для вас все это действительно стало большим, чем глупой шуткой, я… сожалею. Но вам сожалеть не советую. Опыт, уж какой есть, даже о котором мы не просили, создает нас такими, какие мы нужны себе в будущем. А не решила я еще, пойду ли на выпускной вовсе.

Он замолчал надолго, отвернувшись на гладь Черного озера, блестевшую под солнцем ослепительно, как стекло, а Росаура смотрела на него, юного, громкого, настырного и грубого, с этими щенячьими глазами под непривычно насупленными густыми бровями и ловкими руками на древке метлы, и мальчишка этот, досаждавший ей столь беспардонно весь год, вдруг в одну минуту сделался ей бесконечно мил.

— А чего вы, на выпускной не хотите к нам, что ли? — спросил он после угрюмого молчания.

— Да я ведь и не вела у вас толком.

— И что? Два месяца — это не шуточки. Мы, вообще-то, занятия с вами помним. Было круто. Особенно когда вы про Непростительные заклятия рассказывали, помните? Заткнули за пояс этого Глостера, чтоб не выделывался, мол, законы ему не писаны. Урод. А как вы себе на щеке маггловскую метку нарисовали, помните? И отвели всех меченых в Больничное крыло? А потом слизеринцев этих своих в квиддиче поддерживали, даже когда Слизень старый вконец струхнул. Да вы…

— Боже, Кайл, держитесь за метлу, пожалуйста!

У Росауры вправду сердце ухнуло, когда он принялся в запале размахивать руками на высоте пяти этажей от земли.

Кайл притих и поглядел на нее как-то странно, то ли с жалостью, то ли досадой.

— Давайте я вас на метле прокачу вокруг озера, а? — вдруг сказал он, почти безнадежно, просто чтобы оставить за собой слово, которое она все равно отвергнет. Быть может, в тот момент он понял — по ее взгляду ли, по вздоху, — что он далеко не первый, кто предлагает прокатить ее на метле. Но почему-то стыдно стало Росауре. Она сказала:

— Наверное, я все-таки пойду на ваш выпускной, мистер Хендрикс. Начнем с малого.

Он поглядел на нее с подозрительностью, но в глазах снова зажглось озорство.

— Ну, значит, мы еще не закончили. Поговорим, как я отстреляюсь с Защитой!

— Поговорим, если вы сдадите ее на «Превосходно», — улыбнулась Росаура. Кайл качнулся на метле, осознав, что сам себе вырыл яму.

— Так результаты только в конце июля будут, — ухмыльнулся он.

— Вы думаете, вам удастся мне соврать, завалили вы мой предмет или нет?

— Думаю, я умею пускать пыль в глаза, мэм. Учился у лучших! — он отсалютовал ей пятерней, нахально подмигнул и крутым виражом рванул к озеру.

* * *

Росаура зашла к Барлоу в обеденный перерыв. Летняя жара звенела в воздухе. Все окна в классе были распахнуты настежь, ветер гулял меж парт с беззаботностью на зависть студентам и преподавателям: до конца экзаменов оставалось два дня.

— Как ваши жабовцы? — с легкой усмешкой поинтересовалась Росаура.

— Поквакивают, — вернул ей улыбку Барлоу.

— У них завтра же? Держу пари, члены аттестационной комиссии давно забыли, как принимать экзамен по Истории, столько лет его никто не выбирал, а тут вы предоставили им разом пятерых гладиаторов!

— Я говорю им то же самое, чтобы успокоить, — Барлоу вышел навстречу из-за учительского стола. Они сошлись у первой парты, которая одна и разделяла их. — Я уверен в троих, а двое оставшихся ничего не потеряют, если завалят, у них это скорее спортивный интерес. Для серьезного занятия историей требуется нечто большее, чем любовь к теориям заговора. Из Глостера, думаю, выйдет отличный адвокат — уверен, скоро они снова будут востребованы, особенно в имущественных тяжбах.

— Да уж, Глостеру ораторского таланта не занимать. Однажды он чуть не уложил меня на лопатки, когда начал расспрашивать, почему мы не изучаем темные искусства, если уж намерены защищаться от них — дескать, не лучше ли знать врага не только в лицо, но и изнутри. Это был тяжелый урок.

— Они бросают нам вызов там, где мы сами затрудняемся дать себе твердый ответ.

— Я, честно, рада, что старшие курсы передали вам, — призналась Росаура.

— О, да это лучшая образовательная реформа, предпринятая Дамблдором за весь его директорский срок! — воскликнул Барлоу. Росауре захотелось рассказать Барлоу о задумке Дамблдора реформировать Маггловедение, но решила до разговора с Директором не разбрасываться надеждами впустую. Вместо этого она сказала:

— Конечно, поначалу меня это унижало малость, но дело даже не в моих способностях. Для постижения высшей магии нужен опытный наставник, который научит различать свет и тьму, а не смешивать их, в чем самый главный соблазн умных и сильных людей.

— Это правда, соблазн велик, — согласился Барлоу. — Однако невинность ценнее искушенности, профессор. Человек, который никогда не был причастен злу, вопреки распространенному мнению, способен свидетельствовать о свете гораздо действеннее, чем тот, кто запятнал себя.

— Разве тот, кто запятнал себя, но сумел вернуться, не прошел испытания? Не доказал своей нравственной силы?

— Устоять перед искушением требует большей силы, чем, поддавшись ему, раскаяться. Последний путь проторен тысячами. Первый намечен единицами.

— В глазах шестнадцатилетних юношей нет ничего унизительнее и беспомощнее неискушенности.

— К их беде! Если бы мы жили так, чтобы быть в фаворе у шестнадцатилетних, наша цивилизация давно пошла бы ко дну, вот мое убеждение. Да, подлинное свидетельство далеко не так зрелищно и помпезно, как головокружительное падение. Будем помнить, что самая известная история любви рассказывает нам о добровольном поражении.

Росаура опустила голову. Желала бы она смелости и твердости говорить о самом важном так, как это делал Барлоу! Что же, у нее, кажется, есть цель на ближайшие лет тридцать ее блестящей карьеры… А пока…

— Вы останетесь на выпускной, профессор? — спросила Росаура легким тоном светской беседы. — Меня, представьте себе, пригласил Кайл Хендрикс.

— Завидный кавалер! — хохотнул Барлоу с каким-то отчаянным весельем.

— Олух он, — отмахнулась Росаура. — С первого сентября мне житья не дает. Помните, он мне посвятил победу в матче против Слизерина?.. А, да, вы же не ходите на квиддич…

— Можно не смотреть квиддич, но не слышать его невозможно: мегафон комментатора зачарован превосходно. Так что я припоминаю то эпическое посвящение прекрасной даме.

— Одобряете? — задорно спросила Росаура.

— Мне не близки компрометирующие способы изъявления чувств, — ровно произнес Барлоу.

— Да, это было ужасно, — усмехнулась Росаура, — и он, кажется, так и не понял, где же просчитался.

Барлоу покосился на нее, сохраняя вежливое выражение лица. Действительно, с чего бы ей приходить к нему в обеденный перерыв и рассказывать про то, как за ней на всю школу приударил семикурсник? Росаура спросила:

— А вы думаете, это действительно чувства?

Барлоу в рассеянности подровнял кипу экзаменационных работ.

— Думаю, мы преступно недооцениваем подростковые влюблённости.

— А в вас когда-нибудь влюблялись студентки?

Барлоу смертельно покраснел. Росаура смутилась.

— Простите, я не...

— К несчастью для меня и для них, — коротко сказал Барлоу. — Ваш вопрос естественен, не извиняйтесь. В школе это почти неизбежно. Успех преподавания во многом зависит от успеха преподавателя. Чем крепче личный контакт с учениками, тем охотнее они учатся, потому что доверяют нам. Увы, грань между фигурой наставника и чем-то большим очень тонкая. Главное — быть бережным, но твёрдым в пределах допустимого.

— Почему «к несчастью»? — прервала его Росаура. — Я думаю, влюбленность в достойного человека — это всегда к счастью. Недосягаемость же этого человека лучше всего служит воспитанию чувств.

Она опомнилась, когда поняла, что Барлоу слушает ее слишком внимательно, почти затаив дыхание.

— Я все это к тому, что я все равно пойду на выпускной, — поспешила сказать Росаура. — Лобовая атака Кайла Хендрикса не заставит меня пропустить это торжество. Безумно хочется побывать там с учительской стороны.

— Я уже толком и не помню, как у нас все прошло, — Барлоу с явным облегчением ухватился за невинную тему. — Вероятно, пышных речей от Попечителей и учителей было больше, чем танцев.

— А Миртл пригласили на ваш выпускной? — полюбопытствовала Росаура.

— Она не отступала ни на шаг от Оливии Хорнби, отпугивая всех кавалеров, с которыми та мечтала станцевать.

— И вы ее не спасли?

— Оливию? Боюсь, я совсем не мечтал танцевать с ней.

Негромко посмеявшись, Росаура присела на парту и посмотрела в окно.

— А я вот хорошо помню свой выпускной…

— Вам оно простительно, — пошутил Барлоу.

— После года в школе? Я бы забыла свое имя, если бы дети не дергали каждые две минуты! Так вот, меня на выпускной любезно пригласил Барти Крауч-младший. Мы были два зверя-отличника в нашей группе, на подготовке к экзаменам плешь друг у друга проели, да и он был такой галантный юноша из такой хорошей семьи… Он умер в заключении три недели назад.

Она чувствовала на себе взгляд Барлоу, уже привычный взгляд сердобольного врача на тяжелого пациента, и поняла, как ей надоело это. Решение пришло в сей же миг.

— А какие у вас планы на каникулы? — спросила она быстро и слишком сухо.

— Собираюсь во Францию, — тем же тоном отвечал Барлоу. — Быть может, повидаюсь с сыном. Зимой… у нас не вышло. Ну а потом, глядишь, и до Италии доберусь. Безумно люблю альпийскую часть. И озеро Гарда...

— Всегда мечтала побывать во Франции, — сказала Росаура. Секунда прошла, секунда, в которую можно было передумать, пошутить, испугаться и отречься, и Росаура посмотрела на Барлоу без утайки. — Можно мне поехать с вами?

Барлоу встретил ее взгляд. Минула еще секунда.

— Вы правда этого хотите? — спросил он тихо.

— Да, — сказала Росаура просто, не отводя глаз.

И тогда он ответил голосом спокойным и мягким, будто не удивленный ничуть:

— Конечно, можно. Буду рад.

Они смотрели друг на друга, пока секунды все шли, уже гурьбой, и Росаура все ждала, пока внутри нее что-то схлопнется, ахнет, зайдется, взвизгнет в панике или сгорит со стыда. Но ничего не было. Только незамутненное, всеобъемлющее, как небо за окном, спокойствие, которое посещает человека, когда все идет своим чередом.

— Спасибо, — сказала наконец Росаура. — Я тоже буду рада. Очень.

Барлоу все глядел на нее, и она поняла, что непривычно: он не улыбался. Точнее, улыбнулся только теперь, когда она произнесла эти слова, как будто немного пришел в себя, уверился, что все взаправду, улыбнулся чуть поспешно, как улыбаются от лишнего перестука сердца. И, конечно же, он утопил свой глубокий синий взгляд, а следом и улыбку, в кипе пергамента с экзаменационными работами, которые именно сейчас принялся перебирать.

— Что же… Я…

— Давайте обсудим подробности уже после экзаменов, — сказала Росаура. — Мне надо будет еще повидаться с отцом, и я еще не решила, буду ли гостить у родителей...

— Вы примирились? — спросил Барлоу мягко.

— Мы... пришли к осознанию, что хотим примириться. Надеюсь, что так.

— Это немало!

— Но и не много для отца и дочери, которые двадцать лет души друг в друге не чаяли. Ладно, дай Бог, все управится.

— Дай Бог... — Барлоу отвел взгляд к окну, взмахнул рукой, будто изумленный ситцевым полуденным простором, чуть не рассыпал пергамент и прижал его к груди с совсем необязательной силой. — Я… Пойдете на обед?

— Я уже пообедала. Пойду немного отдохну перед пятикурсниками. У нас три урока подряд. Завтра у них экзамен. Надеются надышаться перед смертью. Их можно понять, — она кивнула на ширь за окном.

— Тогда, до ужина?

— Как пойдет, — Росаура пожала плечами и направилась к двери, — я сейчас подтаскиваю одного первачка, бедняжка совсем цепенеет от мысли о Трансфигурации, а завтра у него экзамен. Упросил меня с ним заниматься до посинения. То есть, до отбоя.

— Очень великодушно с вашей стороны готовить студента не по своему предмету, — Барлоу все не отрывался от окна.

Росаура остановилась у двери и посмотрела на Барлоу. Глядя на его чинную фигуру в бархатной коричневой мантии, тонкий профиль, морщинки-лучики у печальных синих глаз, мягкий подбородок и волну темных кудрей над высоким лбом, она подумала снова, как он похож на большого умного ворона, и как тепло ей всегда — с самой первой встречи — рядом с ним.

— Помните, профессор, — окликнула его Росаура, — я проиграла вам желание?

Он оглянулся, а она вернулась к нему и подошла еще ближе, чем раньше; теперь и парты не стояло между ними.

— Перед Рождеством вы сказали мне, что если попросить прощения у детей, они простят. А я боялась и не верила. Вы оказались правы. Я должна вам желание. Чего вы хотите, чтобы я для вас сделала, профессор?

Теперь он не смог скрыть изумления. Улыбнулся.

— Да что вы, Росаура, не о чем и говорить!..

— Но я говорю. Я должна вам желание. Скажите, что мне сделать.

Он улыбался, но на долю секунды — она знала особым женским чутьем — его скрутило в жгут все несказанное, немыслимое. Хотела ли она, чтобы он не выдержал? Или за то и уважала его, что и здесь он остался безупречным джентльменом?

— Я хочу, — медленно проговорил он, — чтобы вы попросили у меня что угодно, Росаура.

Он чуть усмехнулся, подмигнул, мол, вот как ловко я вышел из вашей искусной ловушки, миледи, видите, моя шпага, может, и затупилась, да и выкинул я ее за ненадобностью, но ум мой остер! Росаура приняла этот ответ благосклонным кивком головы и нежным отзвуком сердца.

— Вы и так делаете для меня все и даже больше, профессор, — тихо сказала она и ступила на шаг к нему ближе. — Давайте я попрошу то, чего вы сами никогда не потребовали бы?

Он замер, и пергамент хрустнул под его большой теплой рукой.

— Воля ваша, — вымолвил он.

Щеки его покраснели, совсем как у юноши. Росаура улыбнулась.

— Могу я звать вас по имени?

Миг он смотрел на нее в необъяснимом волнении, и сразу же — в изумлении, и облегчении, и с уважением, как смотрят на игрока, который взял ставку выше, чем можно было ожидать, и за всем этим — с несказанной теплотой.

— Ну конечно.

Он будто хотел еще что-то сказать. Хотела и она, но, видит Бог, оба сочли это слишком поспешным и лишним. Мгновение кануло, и Росаура отступила к двери.

— Спасибо. Ну, я пошла. В лучшем случае — до ужина. В худшем — торжественно клянусь, что завтрака я не пропущу.

— Конечно, конечно, — опять повторил он, досадуя, что ничего большего сказать не сумел.

— Хорошего вам дня, Конрад.

И она быстро вышла из его кабинета. Всю дорогу до своего Росаура ждала, что ее подведет какая-нибудь внутренность: печенка, селезенка, может, пресловутое сердце. Но все дышало и жило в совершенном умиротворении. Она была окрылена. Не как было после писем Руфуса, когда она ласточкой взмывала к небесам; теперь полет ее был низок, но ровен и прям. Она еще раз пробормотала себе под нос имя Барлоу и обнаружила, что испытывает некоторое затруднение в том, чтобы думать теперь о нем как о Конраде. Быть может, она поторопилась; странно, но мысль о том, что теперь придется называть его так, волновала ее несколько больше, чем осознание, что она напросилась с ним в путешествие. Вообще, она не хотела думать о том, как это выглядит. Что именно он подумал, что вообразил — точнее, о чем наверняка сразу же запретил себе думать. Признаться, Росауре было впору удивляться с самой себя, поскольку никакого плана заранее у нее не было, она просто спросила о том, что пришло ей на сердце или, может, давно лежало там, просто скрытое под илом тоски. Но все решилось, и она ничуть не сожалела. Порой сначала стоит все-таки делать, а потом уже думать. Иначе никогда не сделаешь.