Методика Защиты (гет)

Примечание автора: несколько изменена личность мальчика, с которым занималась Росаура в главе «Сопровождающий», а также причина, по которой она покинула свой кабинет. Все это будет освещено ниже.

Да ведь это только благоразумие, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому и следователь — человек.

Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание»

Снег стаял. Промчалась весна, ранняя в этом году. Обыкновенно он обращал внимание на погодные перемены, только если это оказывало влияние на ход расследования: дождь, снегопад, грязь. А тут обнаружил, что за два месяца так посадил зрение за бесконечным перебором бумаг, отчего вид солнца заставлял жмуриться и весьма раздражал. Обратившись в Отдел погодных условий, он впервые ощутил пользу от своей новой должности: его запрос удовлетворили почти мгновенно, и теперь за большим зачарованным окном в его кабинете всегда стоял пасмурный северный день с порывистым ветром — жаль, тот был лишь иллюзией, и невозможно было, открыв окно, впустить его в помещение. Иногда бумаг становилось так много, что желание развеять их по ветру казалось не ребячеством, а спасением. Он никогда не брезговал бумажной работой и знал, что большинство дел раскрывается благодаря тщательному поиску несовпадений в коммунальных счетах, весе поставок, фамилиях собственников и датах рождения. Однако даже для него, с его ограниченными нынче возможностями, а следовательно, единственным предназначением — просиживать в кабинете за кипами пергамента, этого становилось уже чересчур. Если бы только он погряз в текущих расследованиях, которые он, конечно, курировал, но ни одно не вел сам! Увы, львиную долю документации составляли приказы, прошения, отзывы приказов, трудовые договоры, документы о неразглашении, личные дела, доклады, служебные записки, отчеты, еще раз отчеты, производственные стандарты, инструкции, протоколы и самое мерзкое — бухгалтерские накладные. Крауч выбивал щедрое финансирование силовым структурам, делал крупные вложения из собственного кармана, а теперь что? Последний кнат зажмут под отговоркой, что «война окончена». Повторяют это на каждом шагу, кричат на каждом углу, а на него пялятся, как на чучело, и разлагают его парней толками, мол, пора бы сменить ежовые рукавицы на шёлковые перчатки.

Все устали от этой войны. Ну, а он не устал? Только кто будет разгребать последствия? Он два месяца грызся с Министром за достойные пенсии для сирот и вдов офицеров, погибших при исполнении, а также для семей офицеров выживших, но пострадавших при выполнении боевых задач, получивших инвалидность. А то было хоть в гроб ложись, власти только на венок потратятся. И это не говоря уже о жертвах терроризма среди гражданских. Увы, не в его юрисдикции. Оставалось надеяться — и надежда была крепка — что этим займется Амелия Боунс. Даже на своей нынешней должности она бесстрашно давила тараканов. Если она когда-нибудь станет главой Департамента магического правопорядка, он поверит в золотой век.

А пока воевать ему… нет, не воевать, сладить не с террористами в масках, а с гигантской, неповоротливой, не терпящей грубости министерской машиной, частью которой он теперь так или иначе является, и его власть обусловлена границами ее применения, допустимой силой расшатывания основных столпов и количеством дерзких и бескомпромиссных выпадов, которые он успеет сделать, пока его не уберут. И поэтому он обязан неукоснительно действовать в рамках закона, чтобы не дать им повода препятствовать ему напрямую; конечно, они быстро поймут, с кем связались, но его ничуть не пугало проклятье из-за угла по сравнению с собственным бессилием перед бюрократической громадиной и населявшими ее крючкотворами. Сейчас, после войны, они будут возводить стены из пергаментов и поправок к законам, чтобы защитить свою честь и имущество, потому что кто из верхушки не запятнался сотрудничеством с террористами хотя бы через одного? Законы стремительно смягчались, на повестке встал вопрос о новом запрете силовикам применять Непростительные проклятия. Первым делом после отставки Крауча они зачистили Департамент магического правопорядка и Мракоборческий отдел от всех «прежних», завоевавшихся. Как только такими темпами еще не объявили амнистию… Мрачное удовольствие он испытывал по крайней мере от того, что, любезничая с ним на банкетах, они смотрят на него не только как на калеку, но и как на человека, который еще полгода назад таких, как они, отстреливал. Словно дичь.

Дел всегда было невпроворот, и причина не ночевать дома в душные летние ночи находилась легче легкого: он наконец-то нашел задачу, которая его немало вдохновляла. А еще была срочной, поскольку июнь подходил к концу, а с ним и выпускные экзамены в школе, и, как ему доложили, желающих поступить в мракоборцы было немало, несмотря на провозглашенные мирные времена. За последние несколько лет они зазывали новобранцев с отчаянной настойчивостью, а трехгодичная программа подготовки младшего офицерского состава к осени прошлого года сократилась до трех месяцев… Призыв объявляли каждый квартал, но статистика (разумеется, засекреченная) безжалостно указывала, как мало, ничтожно мало из рекрутов дослуживались до чина младшего офицера (на него можно было рассчитывать по истечении трех лет службы под началом личного наставника; в войну срок сократили до года). Новобранцами затыкали дыры. Чему они успевали научиться за три месяца? Держать спину прямо? Тех, кто пережил войну, необходимо было отправить доучиваться, но уже без отрыва от выполнения служебных обязанностей. Как этого добиться, ему и следовало придумать за оставшиеся два месяца до осеннего набора.

Специального учебного учреждения, в котором готовили бы компетентные кадры, не существовало по той причине, что в тихое время их отдел мог пополниться от силы парой человек в несколько лет. Новобранцы, прошедшие вступительные испытания, прикреплялись к наставникам из старших офицеров и три года ходили в звании курсантов, хотя ни одного полноценного курса они не слушали, а учились на ходу, хвостиком следуя за своим наставником, выполняли мелкие поручения, постепенно вливались в дела покрупнее, сдавали раз в полгода установленные нормативы и зачеты, в основном осваивая материал самостоятельно, и по истечении трех лет на свой страх и риск проходили экзамен на чин младшего офицера, чтобы принести присягу. Конечно, после трех лет уже, можно сказать, состоявшегося сотрудника никто нарочно не заворачивал. Если и были (а они были всегда) провалы, то оставляли с расчётом, что все придет с опытом. Ему эта система откровенно не нравилась. Слишком многое зависело от личности наставника, его предпочтений и дисциплинированности. Слишком большие риски пробелов в основополагающих вещах, слишком высокая ставка на практику в ущерб теории. Пример Сэвиджа был показателен.

Конечно, за военные годы, когда приток был на порядок больше, еще Макмиллан учредил что-то вроде обязательных совместных тренировок в первой половине дня и вечерних лекций хотя бы в течение первого года. Потом наборы стали проводиться чаще, система поплыла, курсантов стали определять на боевые задания, они погибали, не успев сдать зачет... Макмиллан не успел довести все до ума, да и едва ли это было возможно. При Грюме все свелось к натаскиванию на боевку, какое там делопроизводство и криминалистика... Речь шла о выживании. Теперь же он был обязан задуматься об эффективности.

Отдельно надлежало поработать над вступительными испытаниями, чтобы установить хоть какой-то проходной порог. Последние два года брали вообще только по результатам школьных экзаменов. Точнее, так декларировалось. А по факту, Грюм брал на борт подростков, в чьих глазах видел «огонь», и кто хотя бы примерно проходил по физическим показателям. С этим надо было кончать, но без резких движений: кадровый голод был ужасающий. Поэтому, видимо, в ближайшую пару лет им придется позволить себе набирать энтузиастов, а уже в процессе обучения корректировать их данные. А еще ведь продолжительность обучения так сразу с трех месяцев на классические три года не вернуть, кадровый голод жутчайший, нужны исполнители на местах…

И вот он корпел над учебными планами, формами отбора, сравнительными таблицами с показателями обучаемости в военное время и до того, составлял программы и лично курировал работу крохотной группы из двух человек, которых решился нагрузить еще и этими вопросами поверх текущих дел. С сентября ему, вероятно, придется взять на себя и преподавание, вот только раньше он вел тренировки, а теперь придется морить курсантов тонкостями делопроизводства. Ну, уж лучше с ходу их натаскивать, а то получай потом Джона Долиша, который хоть и прилежный малый, а не может и дохлого рапорта составить без ошибок, каждый раз вырви глаз.

В его кабинете было трое часов, еще одни — в жилетном кармане, но, с головой уйдя в работу, он уже так устал, что не задумывался, который час. Понуждал себя вычитать и внести правки в еще один абзац, и еще, и до конца параграфа в учебной программе, а сам терял смысл слов и понимал только, что если откинется сейчас в кресле, то мгновенно заснет, и, по правде сказать, не считал, что это так уж несолидно в его положении. Несолидно бросать работу на половине. Ему только закончить параграф — а то ведь если такую муть не осилить за раз, завтра придется перечитывать заново. Еще только абзац…

— Сэр?..

Опасливый голос дежурного помог сосредоточиться. Он быстро выпрямился и кивнул:

— Заходите.

Совсем еще мальчишка из зимнего набора, последнего, предпринятого Аластором, выглядел заспанным и взбудораженным одновременно, а при виде начальства еще и стушевался, как будто до последнего надеялся, что здесь никого нет, поэтому первые секунды толку от него было ноль. Зато появилось время вытянуть ноги и достать сигареты.

— Сэр, простите… мы не знали, здесь ли вы еще… Но…

— Докладывайте.

Затылок коснулся спинки кресла, и глаза сами собой закрылись. Стоять он долго не мог, поэтому, хотя это и претило его принципам, быстро привык принимать доклады сидя; сразу начали говорить о его высокомерии, но что он мог поделать. Издержки верной службы Отечеству: хронические боли и недовольство младшего состава.

— Там… Да, наверное, ничего серьезного, сэр…

— Если бы «ничего серьезного», не обращались бы в наш отдел. Докладывайте. Но напомните мне для начала, кому в таких случаях вы должны рапортоваться в первую очередь?

Пальцы привычно смяли сигарету, и ее терпкий вкус чуть взбодрил.

— Старшему офицеру, сэр, к которому прикомандирован проходить обучение. Извините…

— А старший офицер уже принимает решение, в его ли полномочиях ответить на вызов или степень серьезности настолько велика, что необходимо информировать главу отдела. Тем более в… — он скосил взгляд на часы, — сорок три минуты первого. А еще напомните мне, во сколько вы заступили на ночное дежурство?

— В десять, сэр.

— Вы так утомились за два с половиной часа, что уже успели прилечь?

Дежурный оробел.

— Виноват, сэр.

— Напарник тоже утомился?

— Никак нет!

Утомился, конечно, но товарищество — тоже важное качество, тут молодец. Совершенно некстати пришло воспоминание, как он заснул как-то в архиве, а его там из вредности архивариус запер, так Аластор на утренней планерке как только его не выгораживал перед Макмилланом. Наплел что-то про сбежавший табун фестралов, а из них двоих этих кладбищенских кляч в свои двадцать видел пока только он… Запах терпкого дыма вернул его в кабинет, где на пороге все еще мялся дежурный.

— Так докладывайте.

— Да там… там из школы, сэр. Просят, чтоб мы туда… там чего-то у них…

— Из школы? У старика что ни год, так какая-нибудь уголовщина творится, а нас он за милю к своему птичнику не подпускает. И что же у них там, — он затянулся и выдохнул сквозь зубы, — не иначе как небо падает?

Мальчишка нашел уместным подхватить мрачную язвительность начальства, хмыкнул, но осторожно, чтобы можно было счесть за кашель, и протянул:

— Вроде как пропали… Да, может, в лесу заблудились, с кем не бывает. В общем, двое. Студент и преподаватель. М-м, первачок и молодая учительница, кажется так, да.

Он отнял ото рта сигарету и положил руку на стол.

Секунду он смотрел на дежурного через весь кабинет и знал, что никак не изменился в лице, но мальчишка замер под его взглядом, и это растерянное молчание лучше всякого крика доказало, что он не ослышался.

— Прошу простить, сэр, я зря все-таки к вам… Такая безделица, мы бы сами…

Ни имен, ни примет не было названо, и было бы непрофессионально с его стороны пороть горячку только потому, что из легких у него разом забрали весь воздух. Из-за этого удушья и голова чуть закружилась, стоило ему подняться и на миг опереться рукой на стол. Дежурный весь сжался: эта поза с больной ногой оказалась очень удобной и быстро стала привычной, однако подчиненные находили ее угрожающей. А он смотрел на этого мальчика и думал: нужно ведь что-то сказать.

Меж пальцев кольнуло. Он так и не затушил сигареты.

— Покажите мне заявление.

— З-заявление?..

— Как поступил вызов? Письменно, устно, вы зарегистрировали?

— А, да, через камин, сэр, профессор Дамблдор прислал записку, а потом на секунду заглянул сам, уточнил, на месте ли вы, ну и сказал вот, что пропала учительница…

— Он еще там?

Он опомнился, что дошел до двери без трости и тяжело уперся рукой о косяк, нависнув над перепуганным дежурным. Взмахом палочки призвал трость, хотя что-то внутри понуждало добраться до камина в прыжке или доползти на коленях, без разницы. Заметив за собой это стремление, он несколько отрезвился и заставил себя вслушаться в сбивчивый ответ дежурного:

—…но он сказал, что придержит камин, как только вы сб-сбл-сблаговолите послать наряд для расследования.

Язык вдруг онемел. От ненависти.

— Вызывать старшего офицера Вэнс, сэр? Я же к ней приставлен, так-то.

Вызвать старшего офицера… По закону, он не вправе вести это дело. Он имел связь с потерпевшей, следовательно, лицо заинтересованное, следовательно, обязан передать дело другому офицеру. Он имел связь с потерпевшей… с потерпевшей или с пострадавшей? Как правильно? Да что тут может быть правильного, подумал вдруг он с верещащей тоской, впервые вглядываясь в эти слова, которые прежде от зубов отскакивали, а теперь говорили ясно о том, что она либо терпела, либо страдала перед тем, как… как…

— Да, вызовите Вэнс. Она временно исполняющая обязанности главы отдела, пока я не вернусь. Кто еще на дежурстве? Долиш?

Джон Долиш уже давно выглядывал из комнаты дежурного и обменивался с напарником тревожными взглядами; услышав свое имя, вытянулся во фрунт.

— Сэр!

— Идете со мной. Еще, — он кивнул первому дежурному, — младшего офицера Праудфут. И… — этот выбор дался труднее и потребовал лишней секунды, — и офицера Сэвиджа. Пусть немедленно прибудут в школу.

Не глядя больше на дежурного, он подходит к камину и зачерпывает из миски летучего пороха. Бросает на поленья, произносит: «Хогвартс, кабинет Директора», — и шагает в зеленое пламя.

Он думает только о том, что в девяносто девяти процентах вызовов по исчезновениям если и удается кого-то найти, то уже мертвыми.

* * *

Его вышвыривает к ногам Дамблдора (такие уж издержки каминной сети, учит вас смирению, а принимающую сторону — вежливости), и он делает все, чтобы как можно быстрее подняться самостоятельно, пусть кажется, что ногу легче сразу отрезать и на нее же опереться уже вместо трости.

— Руфус. Вы все-таки прибыли самолично.

В голосе старика мед, в глазах — лед. Директор не подал ему руки, даже чтобы помочь подняться. Хорошо, что они избавлены от притворства хотя бы друг перед другом. И пока они видят друг друга такими, какие есть, он задает единственный вопрос не по порядку, не по правилам, а по причине жара в висках:

— Потерпевшие?

Если бы из секунд молчания можно было свить удавку и накинуть на шею, он бы уже задыхался.

— Первокурсник Майкл Нотт и профессор Росаура Вэйл.

Ее имя как бритвой по горлу.

Это все-таки случилось. Здесь, под крылом старика, которого она всегда считала всесильным и непогрешимым. И даже он в глубине души надеялся, что здесь она будет в безопасности. Где угодно она была бы в безопасности, только не рядом с ним — так ему казалось. И он ошибся.

Старик смотрит на него. Поэтому он делает все, чтобы не измениться в лице и даже не сжать крепче трость, что было бы естественно и даже необходимо, когда ног он больше не чувствует. Старик смотрит на него и поглаживает бороду. Тянет удавку. Секунду, две. И, чем-то удовлетворённый, вдруг приспускает петлю.

— Впрочем, нас всех должно воодушевлять то, что самые худшие наши опасения пока не нашли подтверждения, не так ли? — глаза Директора нестерпимо ярки. — Полагаю, мистера Нотта и профессора Вэйл следует считать пропавшими без вести. На предмет темная магия. Очень темная. И вместе с тем… Нечто удивительное. Я бы даже сказал, чудесное… Н-да…

Старик хочет, чтобы он переспросил, уточнил, и в те секунды он не может позволить себе ничего другого:

— Пропавшими без вести?

Губы старика дергаются, как бы противясь привычной загадочной улыбке исключительно в угоду приличиям.

— Они исчезли. Мы уже сделали все, что было в наших силах, чтобы их отыскать. Безрезультатно. Однако теперь мы можем рассчитывать на помощь ваших сил, Руфус. И надеяться, что вместе мы справимся.

Прежде, чем он успевает ответить, прежде, чем ощущает, что снова стоит на ногах и может дышать, из камина вышвыривает Долиша.

— О, Джон! — Дамблдор улыбается устало и фальшиво. — Добро пожаловать!

Не давая Долишу ответить на приветствие, он быстро осведомляется:

— Праудфут? Сэвидж?

— Оповещены, сэр. Уже в пути.

— Хорошо. Директор, введите нас в курс дела.

— Вероятно, Руфус, нам стоит переговорить наедине…

Пытается выиграть время и перестроиться на новый лад. Вне сомнений, у старика был расчет, что он либо из законопослушности, либо из страха компрометировать себя прошлой связью воздержится от личного участия в расследовании. Совпадение ли, что все произошло, когда на дежурстве был подопечный Эммелины? Эммелины, которую Аластор тоже наполовину втянул в их вшивый Орден, а значит, Дамблдор мог рассчитывать, что дело будет вести она, а он уж ей надиктует, какой рапорт составить. Как это случилось с расследованием Фрэнка зимой, когда под Рождество в этой проклятой школе кто-то напал на девочку. Дамблдор быстро воспользовался своими полномочиями Директора и тесной дружбой со следователем, и участие мракоборцев в том деле свелось к «консультативному характеру».

Черта с два.

— Мы будем говорить при свидетеле и под протокол. Введите нас в курс дела, господин Директор. Долиш, записывайте, — и лишний раз, жестко, как бьют ножом набитый соломой мешок: — Записывайте все, что будет сказано или сделано в этом кабинете.

— Как вам будет угодно, Руфус, — с прохладой уступает Дамблдор и демонстративно отходит к насесту феникса, готовясь нанести ответный удар. Пригладив огненный хохолок, картинно спохватывается, подается вперед почти с отеческой заботой. — Быть может, вам лучше присесть? Вы очень бледны. Воды?

Старик не преуспел бы больше, если бы плюнул ему под ноги.

— Директор, — глаза в глаза, — говорите.

Он чуть не сказал «докладывайте», и Дамблдор это понял.

— Что ж, если вы настаиваете на предыстории, начнем с нее. Около полуночи…

— Точнее.

— Вероятно, ровно в полночь, — после едва заметной паузы со всей любезностью поправляется Дамблдор, — в школе был зафиксирован мощнейший выброс магии.

— Кем зафиксирован? Как?

— С вашего позволения, не думаю, что нам сейчас важны подробности, господин начальник. Зафиксировал выброс я, Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор, — он проговаривает свое имя чуть не по слогам, недвусмысленно поглядывая на Долиша, который старательно ведет протокол, — как Директор этого учебного заведения, я обладаю технологиями отслеживания аномалий, происходящих на нашей территории. Я находился здесь, в своем кабинете, и подтверждение моим ощущениям нашел весьма быстро. Однако уверен, что нечто странное почувствовали многие… Вы, вероятно, захотите потом опросить кого-то из преподавателей?..

— Разумеется. Продолжайте.

— Я определил примерный квадрат действия аномалии…

— Где?

— Очаг аномалии обнаружился на втором этаже в давно заброшенной женской уборной. Я обследовал это место, и результат меня не обрадовал. Я связался с деканами и потребовал, чтобы все студенты были пересчитаны. Также я сразу объявил срочный сбор персонала в моем кабинете (за исключением деканов). Через пятнадцать минут все прибыли — кроме профессора Вэйл. А от декана пришло сообщение, что не досчитались первокурсника, мистера Нотта. Все дальнейшее время я употребил на то, чтобы всеми доступными Директору Хогвартса способами прояснить, является ли факт отсутствия Майкла и профессора Вэйл досадным недоразумением или чем-то более серьезным, а если так, то связано ли это с аномалией на втором этаже. Мне удалось установить, что Майкл ходил к профессору Вэйл на вечерние занятия для подготовки к экзаменам…

— Разве экзамены уже не кончились?

Глупый вопрос. Лишний вопрос. Вопрос, который тратит секунды, но позволяет перевести дух.

И старик видит это. Отвечает миролюбиво. Почти с лаской.

— Завтра, то есть уже сегодня, последний день. Майкл готовился к экзамену по Трансфигурации. Из педагогических побуждений мы ставим самый сложный экзамен на самый конец сессии, чтобы младшекурсники не сильно куролесили, пока старшие сдают выпускные. Последний раз его видели в кабинете профессора Вэйл после окончания последнего урока. На ужине они не появились. К отбою и после в свою гостиную Майкл не возвращался.

Она натаскивала мальчика не по своему предмету и, конечно же, пропустила ради этого недоучки ужин. А потом… Что, что случилось потом?

— Я успел взять свидетельство портрета, который находится в кабинете Защиты от темных искусств для быстрой связи с Директором. И здесь вышло некоторое недоразумение.

Старик будто в рассеянности приглаживает бороду.

— Вы сами увидите, если пойдете осматривать кабинет профессора Вэйл… портрет висит прямо над дверью. Для лучшего обзора всего класса и учительского места. Слепое место одно — тот, кто стоит на пороге, не будет виден. Портрет показал, что вскоре после отбоя за Майклом зашел кто-то из учителей и после краткого разговора с профессором Вэйл увел мальчика, якобы чтобы сопроводить его в гостиную. Якобы по моему распоряжению. Это неправда. Такого расположения я в этот вечер не давал. Однако профессор Вэйл не могла знать о том, чего не было. Она отпустила мальчика с тем человеком. А потом, буквально через минуту, вдруг быстро вышла следом. Больше ни мальчика, ни профессора Вэйл никто нигде не видел, ни портреты, ни призраки — по крайней мере, тех, которых я успел опросить.

— Они все будут допрошены еще раз. В том числе и те, кого вы допросить не успели. Позже предоставьте список Долишу.

— О, не сомневаюсь в вашем рвении, — с прохладой откликается старик. — Об этом я и хотел поговорить с вами особо, Руфус. Необходимо обговорить границы ваших полномочий. Понимаю, вы не хотите терять время...

— Вы не объяснили, на каком основании вы связываете исчезновение профессора Вэйл и студента с аномалией на втором этаже.

— Ах, — старик в показной скромности разводит руками, — сразу оговорюсь, мои выводы могут оказаться поверхностными и, разумеется, требуют проверки эксперта. С вами же прибудет криминалист? Хотя я бы предпочёл обратиться в отдел Тайн... Я тоже сомневался, стоит ли вообще пороть горячку, ведь профессор Вэйл и Майкл могли... Допустим, пойти прогуляться вокруг озера или совершить несвоевременную вылазку в Хогсмид, или они пропали по отдельности, например, Майкла действительно куда-то ушел с третьим лицом, а профессор Вэйл решила именно в эту ночь не оставаться в школе, она уже была замечена за внезапными и срочными отлучками...

Слишком многозначительный взгляд.

И желание, как выстрел навылет: если бы она и вправду ушла к нему? Пусть ради этого нужно было бы снова оказаться при смерти, пусть даже наконец умереть, но она пришла бы к нему, а не он — к ней, чтобы услышать о том, что с нею беда.

Взгляд старика отвечает: да, так было бы лучше для всех. Какое упущение, Руфус...

— Очень не хочется предполагать худшее, — мягко и печально говорит Директор, — однако... Видите ли, после осмотра места аномалии мне стало ясно, что там была произведена попытка проведения темного ритуала, подразумевающего человеческое жертвоприношение.

Холод вгрызается в загривок. Старик держит паузу — натягивает удавку — как делают учителя, добиваясь лучшего усвоения материала. Какая же тема у этого урока?

Человеческое жертвоприношение.

— Почему вы... Почему сразу же не связались с нами?

— Потому что не видел на то серьезных причин. Школа насыщена магией, природа ее древняя и до конца не изученная, замок, можно сказать, живет своей жизнью, и время от времени случается нечто, вызывающее недоумение или даже беспокойство. Боюсь, если бы Директор Хогвартса каждый раз связывался с главой Мракоборческого отдела по каждому колебанию магического поля, мы рано или поздно оказались бы в ситуации мальчика, который кричит «волки!», а ему не верят. Так и сегодня, ничего криминального я не заподозрил, пока не осмотрел место аномалии. Возможно, вы хотите сами отправиться туда?

— Мы отправимся туда, как только вы расскажете, что вы делали оставшиеся полчаса до момента, когда решили наконец-то направить запрос в мой отдел.

Дамблдор переплетает длинные пальцы, смотрит задумчиво с этим известным его как бы затаенным сокрушением о падшем мире и человеческих несовершенствах. Ведь формулировка недвусмысленно подразумевает, что в этом деле даже Директор Хогвартса стал одним из свидетелей, а кто-то из свидетелей рано или поздно переходит в разряд подозреваемых. А оттуда — в обвиняемых.

— Перед тем, как отправиться на второй этаж, я первым делом разослал сообщение всем деканам, чтобы они немедленно отправлялись в гостиные своих факультетов, закрыли их и пристально следили, чтобы никто из студентов не выходил. Это первейшее требование безопасности до прояснения причин и последствий происшествия. Также я отправил сообщение по портретам, чтобы во все глаза следили за происходящим в школе и сообщали мне о необычных наблюдениях. Отдав эти распоряжения, я отправился в зону, которую определил аномальной. После я собрал всех учителей, увидел, что профессор Вэйл отсутвует, установил, территории школы она не покидала, узнал, что мистер Нотт не возвращался в свою гостиную и последний раз его видели в кабинете Защиты... Если бы не мои наблюдения касательно аномалии на втором этаже, я не стал бы бить тревогу. Более того, до сих пор нет доказательств, что профессор Вэйл и мальчик попали в беду именно там. Однако это вызвало сильные опасения. Слишком легкомысленно было бы не действовать, исходя из худших предположений, не так ли?

— Сам факт проведения темного ритуала с человеческим жертвоприношением не вызвал у вас достаточно опасений для своевременного обращения в наш отдел?

— Ах, — старик смыкает ладони, будто коря себя за рассеянность, — поясню. Насколько показал краткий осмотр места происшествия, я могу предложить, что ритуал так и не был завершён. То есть то кульминационного момента с жертвоприношением не дошло.

— Тогда где же ребёнок и профессор Вэйл?!

— Все несколько тоньше, господин начальник... — утомленно вздыхает Директор, по учительской привычке терпеть глупость ученика. — Произошло нечто чудесное. Ритуал был не просто прерван, а нарушен, подавлен магией более могущественной, чем та темная сила, которую пытались высвободить злоумышленники... И я связываю эту спасительную магию с доброй волей Росауры Вэйл.

Старик держит речь проникновенно, почти растроганно, тем тоном, каким он умеет обещать утешение, а еще смеет называть очередную свою теорию ее именем и полагать, будто это сойдёт ему с рук.

— Именно поэтому, господа, я питаю надежду, — тихо, чутко говорит Дамблдор, — что исчезновение профессора Вэйл и мистера Нотта вовсе не так трагично, как кажется на первый взгляд. С ними что-то случилось, что-то, чему я не могу пока найти объяснения, но они могут быть еще живы. И совместными усилиями мы сможем их вернуть.

Дамблдор говорит так, что можно поверить в его искренность. Долиш отрывается от пергамента; на носу его чернила, на лбу — сосредоточенное беспокойство, а в глазах — всполох надежды. Так старик и верховодит своей паствой. Так они и смотрят ему в рот.

А в тайнике своей души он сам, может, ждет, не шевельнётся ли что от щедрых директорских слов...

Ничего. Все, что он чувствует — как колет в ноге, как сухо во рту и какое липкое, горячее дерево трости под ладонью. Ее он сжимает крепче и поднимает взгляд на Дамблдора. Должен быть какой-то подвох. Дамблдор будто уступает его настойчивости и признает:

— К сожалению, своими технологиями я не сумел обнаружить их на территории школы, хотя ручаюсь, что ее пределы они не покидали. То, что мистер Нотт и профессор Вэйл не могут быть обнаружены с помощью магии, приводит нас к неутешительному выводу: очевидно, аномалия затронула их, а потому их волшебные силы... по меньшей мере, подавлены. Поэтому я и обратился в ваш отдел, мистер Скримджер. Нам нужна ваша помощь для успешных поисков.

Вот и подтверждение его опасений. Волшебные силы... «подавлены». Старик, конечно, и не думает пояснять, что это может означать на самом деле, чем это может грозить, если Дамблдор вообще говорит правду. Точнее, объективную правду, а не то, во что старику хочется верить и мнить себя величайшим волшебником века.

Мановением руки он получает от Долиша протокол и просматривает, находя успокоение в вычитке косых строчек с кучей ошибок, отмечает слабые места и белые пятна.

— Господин Директор, где сейчас преподаватели?

— Деканы — в гостиных вместе со своими студентами. Остальные... — Дамблдор неопределённо разводит руками, — призваны сохранять спокойствие и ждут моих дальнейших указаний по результатам наших с вами переговоров.

— То есть все это время перемещаются по школе свободно и никому неподотчётны, — как бы не сплюнуть на пол, — немедленно распорядитесь, чтобы весь персонал собрался в Большом зале.

Дамблдор глядит на него в укоризненном молчании, сложив руки. Воспитывает.

— Прошу вас, господин Директор.

— Как будет угодно, господин начальник.

Дамблдор взмахивает палочкой, из нее изящной стрелой вылетает серебряный силуэт феникса и растворяется во мгле черной ночи.

Где-то там может быть и она. Одна. В темноте. Возможно, еще живая. А скорее всего...

Но они должны помнить о манерах и оставаться культурными людьми.

— Благодарю вас, господин Директор. Далее. Вы установили, кто заходил за мальчиком?

— Я же сказал, этот человек был в слепой зоне.

— Да, но разве это не первое, что вы спросили у своих сотрудников? Кто заходил за мальчиком, чтобы увести его в спальню?

Дамблдор дает себе секунду, чтобы заправить бороду за пояс.

— Верно, спросил. Конечно, я не допрашивал своих сотрудников со всей тщательностью, но в ответе на этот вопрос они были единодушны: никто.

— Долиш, пергамент и перо.

По новым смягченным законам процедура допроса значительно осложнилась. У Мракоборческого отдела отняли полномочия применения темных заклятий, а еще лишили главу отдела права самолично принимать решение об использовании легилименции и Сыворотки правды на подозреваемых. Теперь каждое такое вмешательство требует, во-первых, письменного согласия допрашиваемого, а во-вторых, коллегиального разрешения парламента. Письменное согласие допрашиваемого не требуется, если его вина неопровержимо доказана, и показания, которые он отказывается дать добровольно, необходимы для суда.

— Отправьте это секретарю Визенгамота, — Долиш только успевает перехватить обрывок пергамента, на котором узким почерком уместился весь запрос, — моя подпись уже стоит. У вас, Директор, в кабинете Зельеваренья содержится ли Сыворотка правды как образец для демонстрации?

Тон старика резко холодеет.

— Даже если так, Руфус, вы не имеете права использовать ее…

— Пока не получено разрешение Визегнамота, да. А вы сомневаетесь, господин Директор, что Визенгамот даст разрешение, если речь идет о намеренном похищении и, очевидно, покушении на убийство несовершеннолетнего? Смею предположить, что большинство ваших сотрудников добровольно согласятся на Сыворотку, чтобы доказать свою невиновность.

Конечно, есть способы обмануть даже Сыворотку. Например, изъять из головы собственные воспоминания о деянии, которое хочешь скрыть, и тогда не придется лгать в ответ на вопросы, совершил ли ты его. Не поможет тут и легилименция: нужных образов просто не будет в голове. И если преступник подготовился тщательно, он мог это предусмотреть. И пока они стоят здесь и препираются, у преступника как раз есть время, чтобы замести следы и обеспечить себе максимальную защиту!

— Долиш, как только отправите запрос, немедленно идите на место происшествия и следите, чтобы никто туда не пришел.

Изнутри его сжигает необходимость действия, но он до сих пор слишком мало знает и слишком во многом зависит от старика!

— Обиталище Плаксы Миртл, сэр?

Миртл! Ну конечно, старая школьная байка… Почему Дамблдор сразу не назвал вещи своими именами? Зачем умолчал? Какое полное имя у Миртл?.. Под протокол…

— Господин Директор, привидение мисс Уоррен там?

— Ах, мисс Уоррен, к сожалению, в ее излюбленном месте не оказалось. Я осведомился у призраков, не видели ли они ее, но она одиночка, с ней почти не общаются, никто за ней не следит. Бывает, она впадает в меланхолию и неделями летает по канализации… Ей это помогает от нервов. А в эту ночь, полагаю, злоумышленники могли отпугнуть ее и…

— Значит, надо ее найти! Распорядитесь, чтобы призраки искали ее, и мы тоже будем искать. Долиш, идите на место происшествия. Охраняйте его. Если объявится сама мисс Уоррен, задержите ее.

— Да, сэр.

Вряд ли Долиш знает, как возможно задержать призрака, но невозмутимость, с которой он принимает приказ, на секунду делает мир не самым пропащим местом.

— Руфус, я все опечатал. Нет нужды…

— Долиш, работайте. Я скоро подойду.

Долиш кивает, не глядя на Дамблдора, и уходит. Старик прячет в серебре бороды краткую гримасу разочарования.

— А теперь еще раз то, что вы забыли сказать под протокол, Дамблдор. Кто проводил ритуал?

Дамблдор отвечает изумленным взглядом чистых голубых глаз.

— Как бы я забыл сказать о таком, если бы знал, Руфус!

— Вы знаете. Место преступления хранит магический след. На стенах в коридорах висят портреты. Вы распорядились закрыть гостиные спустя пятнадцать минут после происшествия. И вы хотите убедить меня, что до сих пор не знаете, кто замешан в преступлении? Или думаете, я не опрошу портреты и не изучу магический след — если вы, конечно, его не подправили?

— Вы обвиняете меня в сокрытии улик, господин начальник?

Он смотрит старику прямо в глаза и признается:

— И это самое меньшее, в чем я могу вас обвинить.

Дамблдор отвечает спокойным непроницаемым взглядом, степенно проходит к своему креслу и садится, сцепив перед собой руки.

— Вынужден напомнить вам, Руфус, что вы здесь по моему изволению. Я открыл вам доступ в школу и прошу вас о помощи, но это не значит, что вы можете устраивать здесь произвол. Происшествие случилось на территории школы, значит, попадает под ее юрисдикцию. Все студенты, даже совершеннолетние, как и преподаватели, находятся под защитой школы. Виновники происшествия подлежат школьному суду, который возглавляет Директор…

— Пока не доказана его причастность. Заинтересованность. Или преступная халатность.

Старик чуть вскидывает голову и глядит долго поверх очков.

— Не совершайте ошибки, Руфус. У нас с вами одна цель: найти пропавших, найти их живыми. Не будем тратить время на вражду.

— В таком случае, Директор, содействуйте следствию, а не препятствуйте. Студенты в курсе случившегося?

— Сейчас ночь, и хоть окончание экзаменов изрядно будоражит молодёжь, большинство уже спят. Нет смысла сеять панику...

— Ни один студент не должен покинуть своей спальни. Моим офицерам вы обеспечите доступ в гостиные.

— Позвольте уточнить зачем, Руфус?

— Затем, чтобы студенты были допрошены. А теперь...

— Минуту, Руфус. В этом я вынужден вам отказать. Частная жизнь учащихся находится под защитой Директора. Я не позволю вашим людям привлекать детей к следствию, даже совершеннолетних.

— Как же вы хотите, чтобы мы вели расследование, если лишаете нас наибольшего источника информации? И вы хотите избежать обвинения в учинении препятствий следствию, Дамблдор!

— Я понял вас, Руфус. Давайте сделаем так. Студенты останутся в своих гостиных под присмотром деканов. Деканы сообщат им, что их однокашник и преподавательница оказались в смертельной опасности. Спасение их зависит от честности студентов и готовности к сотрудничеству. Если студенты сами, добровольно, вспомнят что-то и захотят рассказать об этом, они сообщат это деканам, а деканы — вашим офицерам. И никаких имен в протоколе. Это мое последнее слово.

— Персонал мы допросим. Под протокол.

Старик секунду хмурит бровь, однако уступает с подозрительной легкостью:

— Как вам будет угодно. Единственное, этот ваш запрос на Сыворотку правды… Опять же, юридические нюансы… Даже если Визенгамот одобрит применение крайних средств…

— Двойное исчезновение, вероятно, похищение, покушение на убийство, попытка теракта в школе с населением в три сотни человек. И вы говорите, что Визенгамот может не одобрить применение Сыворотки? Потому что вы — его председатель?

Дамблдор взмахивает длинной рукой, как большой белый кит — могучим плавником, вздымая волну, которая должна смести с ног слишком упрямого человека.

— Руфус, вы полагаете, что я стану злоупотреблять своей властью? Я лишь хотел сказать, что если вам и разрешат применение Сыворотки, то уже за пределами школы, то есть в случае, если вы найдете виновного, а также неопровержимые доказательства для его ареста, и это убедит меня, как Директора, передать его дело вам, а не оставить на рассмотрение школьного суда.

Он шутит или издевается? В фигуре Альбуса Дамблдора столько величавого спокойствия, будто он совершенно убежден, что дело о двойном покушении на убийство, дело о пропаже ребенка, может остаться в юрисдикции школьного суда! Кажется, на пару секунд все звуки смолкают, и только кровь гудит в голове. Схватить бы старика за чертову бороду. Схватить, а потом…

Он отворачивается и делает пару шагов к окну, на самом деле, чтобы незаметно хлестнуть себя тростью по больному бедру. Не время отвлекаться… и увлекаться. Он здесь не ради Альбуса Дамблдора.

— Деканы тоже должны быть допрошены, — как можно спокойнее говорит он. — Для наблюдения гостиных пусть их пока подменят старосты. Студентов не выпускать. Гостиные запереть, если это возможно. Сейчас прибудут еще два моих человека.

— Я понял. Руфус, позвольте задать вам личный вопрос.

— Не будем тратить время зря.

— И все же. Вы уверены, что… в состоянии вести это расследование?

Он оборачивается, чтобы старик прочитал ответ в его взгляде. Будь проклят. Будь ты проклят.

— Я хочу, чтобы мы поняли друг друга, Дамблдор. Вы впустили меня в свою школу. Я уйду отсюда, только отыскав виновного.

Лицо старика покрывает маска надменной печали.

— Полагаю, так.

* * *

Всполох пламени озаряет их лица, и через секунду из камина вышагивает офицер Ричард Сэвидж. Сэвидж заспан, измазан сажей и дьявольски зол. Меж ними с давних пор существовала неприкрытая вражда, однажды они натурально подрались прямо посреди отдела, набили друг другу морды самым вульгарным маггловским образом, и еле их растащили; Сэвидж Скримджеру всегда завидовал, а Скримджер Сэвиджа на дух не переносил, однако когда доходило до работы, оба умели отставить личное и делать дело. И, в конце концов, сцепленные взаимной неприязнью, прошли бок о бок всю войну, бок о бок сражались, бок о бок проигрывали, бок о бок теряли и вот, выжили к обоюдному неудовольствию.

Конечно, в первую очередь он подумал о Гавейне — подумал как человек думает о человеке, сердцем, и это было бы крупной ошибкой. Во-первых, он не имел права отрывать Робардса от его миссии без весомых причин; во-вторых, то, что происходило в школе, никак не соответствовало компетенциям Гавейна: не шпионаж, не охрана, не разведка; в-третьих, Гавейн — дипломат, а не дознаватель, и стал бы наводить мосты с Дамблдором, стелить гладенько, обхаживать всех профессоров и проверять, родители каких детей просиживают мантии в Визенгамоте, чтобы не дай Мерлин лишнего не надавить, а это — те методы, которые ожидает от следствия Дамблдор, и именно поэтому они невозможны; наконец, Гавейн не был в курсе главной подоплеки всего происходящего, а именно его, Скримджера, личной вовлеченности, но понял бы это очень быстро, просто потому, что они слишком хорошо друг друга знали, и как только понял бы, начал бы… жалеть. Или, по крайней мере, слишком уж понимающе молчать.

А это было бы невыносимо.

Из всех прочих сослуживцев в данных обстоятельствах он, все взвесив, вызывал именно Сэвиджа, и когда они посмотрели друг на друга и Сэвидж кратко кивнул, он понял, что не прогадал.

— Ну, работаем? — Сэвидж смахивает сажу с локтей, только больше ее размазывая. — Здрасьте, господин Директор!

— Ричард, какая приятная неожиданность… — Дамблдор даже не пытается придать воодушевления своему тону. — О, Стелла!

Вслед за Сэвиджем появляется Стелла Праудфут, низенькая, тихонькая, кругленькая волшебница, которая перевелась к ним год назад из Отдела тайн по собственной инициативе. Она сразу зарекомендовала себя блестящим криминалистом, и ее берегли, как могли, но в самые тяжелые дни войны она сама не захотела сидеть в лаборатории, а Грюм энтузиазм, даже самый неуместный, поощрял. Так после войны на ее счету было два боевых ранения и дюжина дел, в которых именно тщательный лабораторный анализ стал решающим аргументом в подготовке обвинения.

— Мы уже обсудили с Директором наши полномочия. Господин Директор, как можно скорее соберите всех учителей в Большом зале. Офицер Сэвидж подойдет.

— Я бы послушал, как вы поняли пределы ваших полномочий, Руфус, и как поймут их офицер Сэвидж и младший офицер Праудфут.

Остается только на секунду зажмуриться.

— На втором этаже попытка темного ритуала. Мощный выброс. Вероятно, это связано с исчезновением первокурсника Майкла Нотта и профессора Вэйл.

В глазах Праудфут разжигается профессиональная зоркость.

— Кто-нибудь попался? — Сэвидж хлопает себя по щеке почти с ленцой, но взгляд сосредоточен и зорок.

— Вскоре после отбоя мальчика из кабинета профессора Вэйл забрал кто-то из учителей. Профессор Вэйл отпустила ребенка, но спустя минуту ушла следом. Последовала ли она за мальчиком и тем человеком или ушла в другом направлении неизвестно. С тех пор их не видели. Весь персонал необходимо допросить как можно скорее. Этим займешься ты.

— Понял. Сделаем. А детишки?

— Допрашивать студентов мы не имеем полномочий. Однако мы с Директором пришли к соглашению, что если студенты добровольно изъявят желание помочь следствию, их показания, без внесения в протокол, будут учтены.

— Понял, — усмехается Сэвидж, — сдоброволим.

— А вот сообщение с деканами и обработка показаний студентов возьмете вы, Стелла, сразу после осмотра места происшествия. И еще на вас портреты и призраки.

— Да, сэр, — отзывается Праудфут своим мягким, почти нежным голосом, которым пристало читать сказки на ночь, а не заключение по анализу орудий убийства.

— Далее, призрак мисс Уоррен. Место преступления — ее обиталище, ее необходимо найти и допросить как можно скорее.

— А вот тут, Руфус, тоже интересный казус, — вступает Дамблдор, — мисс Уоррен в каком-то смысле так и осталась студенткой Хогвартса… вечной студенткой… Конечно, тут опять могут быть юридические тонкости, но я бы не желал, чтобы она подвергалась допросу.

— А я бы желал.

— Сделаем, сделаем, начальник, будет тебе привидение, — Сэвидж чуть похлопывает его по плечу, и только тогда он понимает, что сорвался на Дамблдора хриплым рыком. Сглатывает и произносит ровнее некуда:

— Мы учтем личное желание мисс Уоррен к сотрудничеству со следствием, господин Директор.

— Рад это слышать, — они секунду смотрят друг другу в глаза, а потом Дамблдор учтиво улыбается, поднимается с кресла и со словами: — Что ж, господа, объявлю коллегам, что вы намерены сделать заявление. Думаю, все уже собрались в Большом зале, — удаляется из кабинета.

— Господин Директор, один вопрос.

Дамблдор оглядывается через плечо. В переменчивом пламени свечей лицо его кажется усталым и скорбным.

— Вы помните, когда погибла Миртл Уоррен?

Блики отражаются в очках-половинках, за которыми не видно глаз.

— Если память мне не изменяет, в июне… Точно не в сорок пятом. За год или за два до конца той войны. Тоже шли экзамены. Тоже стояла жара. Будто вчера. А казалось, так давно.

Дамблдор словно хочет сказать еще что-то, но прерывает себя, кратко кивает и уходит.

— Отдельным пунктом при допросе персонала, — произносит он сквозь зубы, — необходимо установить, кто что делал в июне 42-го, 43-го, 44-го, да и 45-го заодно. Родился, учился, преподавал, сопли жевал — всё. И кто что помнит и знает о гибели Миртл.

Кто же знал, что поднимать дела на пересмотр надо не только последних семи лет, но и сорокалетней давности?

— Не знал, что Плакса Миртл подала на апелляцию, — кривится Сэвидж. — Мы тут что расследуем-то?

— Эти дела могут быть связаны. Место преступления. Время года и школьные обстоятельства. Жертва — студент. Слишком много непроясненных деталей.

Не пора ли им искать призрак Майкла Нотта?..

— Понял-принял, сделаем, — кивает наконец Сэвидж, явно думая о другом. — Ты лучше скажи, старик нас совсем за дураков держит?

— Он — да, а вот преступник — нет. Знал, что в кабинете висит портрет и не стал светиться. Ритуал требует соблюдения многих факторов, значит, все было спланировано заранее. Осмотр места происшествия покажет, сколько человек было в этом задействовано, если только старик все не стер к чертям.

— Ты думаешь, он прикрывает кого-то, кроме своей задницы? Не зарывайся, Скримджер. Старику просто невыгодно, чтобы вышел скандал или уголовщина, иначе никто детишек не отправит сюда на следующий год, а пенсии нынче ты видел?

Вот поэтому ему нужен был именно Сэвидж. Неотесанный, грубый, не брезгующий грязными руками в рану залезть и когтем поковырять Сэвидж, этот драный койот, который просто будет делать свою работу.

— Но здесь именно что уголовщина. И ты должен разъяснить это господам преподавателям, которые будут морщить носы и все отрицать. Я послал за разрешением на Сыворотку, но Дамблдор дал мне понять, что могут быть проволочки.

И зачем-то, ненужное, приходит воспоминание, манкий голос: «Женившись на моей дочери, вы получите поддержку в парламенте… Это необходимо для эффективности вашей работы прежде всего». И только после этого осознание: а если бы он сдержал обещание, все могло бы быть иначе. Ей не нужно было бы быть здесь. Хотя она, конечно, все равно хотела бы преподавать, потому что это ее, потому что она — эта скромная учительница с огнем в глазах, но все равно, все равно, если бы он не оттолкнул ее, если бы она каждый вечер не засиживалась в школе со всякими неучами, а спешила бы домой, домой…

К нему.

…Буду брать с собой тетрадки, и ты будешь их мне проверять.

Что за блажь. Он бы просто уничтожил ее раньше, только и всего.

— Да мы, Скримджер, и без Сыворотки их нагнем. Нам не впервой.

Сэвидж сует за щеку табак и причмокивает. Его всегда передергивало от этих манер, а каково будет стайке перепуганных интеллигентов в профессорских мантиях?.. Да, Сэвидж был незаменим.

— Проверка средств связи.

Они все достают карманные блокноты в кожаных переплетах и открывают на особой странице. Любой росчерк пера проявляется в каждом связаном блокноте; все блокноты сразу же нагреваются и жгутся все горячее, пока не откроешь.

— Материалы по делу.

Перелистывают чуть дальше. Там уже кривым почерком Джона Долиша старательно зафиксирована беседа главы Мракоборческого отдела и Директора Хогвартса. Он еще раз пробегает стенографию по диагонали, чуть морщась от ошибок, и обмакивает перо в чернила. Пару минут тишину кабинета нарушает только скрип пера. Во всех трех блокнотах отражается список вопросов:

Раздел 1. Характер преступления.

1. Характер ритуала.

2. Цель ритуала.

3. Специфика жертвоприношения: количество, условия, была ли выборка.

4. Количество исполнителей.

5. Почему это время?

6. Почему это место?

7. Дамблдор утверждает, что ритуал был прерван. Так ли это? Что послужило причиной? Некие «аномалия» и «выброс» — изучить.

Раздел 2. Преступник.

1. Кому это выгодно?

2. Кто имел возможность провести ритуал?

3. Сколько их было?

4. Связь с жертвами (портрет в кабинете проф. Вэйл не видел лица Х. => подготовлен заранее; проф. Вэйл отпустила мальчика с Х)

5. Внешняя характеристика (портрет: преподаватель, дополнить)

Раздел 3. Жертвы.

1. Связь ритуала и исчезновения проф. Вэйл и м-ра Нотта. Дамблдор: «выброс», помешавший ритуалу, связан с проф. Вэйл. Проверить. Присутствие м-ра Нотта на месте ритуала?

2. М-р. Нотта увел неизвестный из кабинета проф. Вэйл без ее возражений. Похищение?

3. Проф. Вэйл покинула кабинет через минуту после. Вынужденно? Добровольно? Куда направилась? Если оказалась на месте происшествия, когда, как, зачем?

4. Почему м-р. Нотт и проф. Вэйл? Что их связывает? Выбраны заранее или спонтанно?

5. Где их искать? Дамблдор: они не покидали школы. Как это проверить? Секретные места в школе. Есть ли места, о которых не знает Директор? Места вне зоны досягаемости возможностей Директора?

— Изучите внимательно. Дополните.

Все трое вновь внимательно перечитывают список. Праудфут записывает в раздел 1: «4. Количество исполнителей, их особенности». В раздел 2: «3. Кто способен провести ритуал (см. 1:4)?».

Сэвидж дополняет раздел 1: «8. Стоит ли ожидать второй попытки? Когда? Где?»; раздел 3: «1. Выбраны оба или кто-то один, а другой — жертва обстоятельств? (проф. Вэйл покинула кабинет через минуту после того, как Х забрал мальчика. Отправилась следом или с иной целью? Если да — зачем? Если нет — почему?) 4. Цель похищения? Только ли жертвоприношение?».

— Отлично. Первоочередные задачи.

1. Осмотр места преступления. Помимо ритуала и аномалии, что-то необычное в последние дни? Месяцы?

2. Допрос персонала. Вечер, ночь. Связь с проф. Вэйл. Связь с Ноттом. Что известно о месте преступления? Что известно о ритуале? Х будет лгать. Состояние на июнь 1944. Связь с Миртл Уоррен.

3. Добиться от студентов сотрудничества (через деканов). Необходимы свидетельства: вечер, ночь, Нотт, проф. Вэйл, место преступления, знакомство с ритуалом (проходили по к-л дисциплине?)

4. Взять показания: портрет в каб. проф. Вэйл. Портреты и призраки о перемещениях студентов и персонала по школе вечером и ночью. О месте преступления.

5. Найти и допросить привидение Миртл Уоррен. Связь гибели М. с нынешним происшествием?

Пока Сэвидж и Праудфут читают и обдумывают прочитанное, он перелистывает страницу и пишет быстро, со злобой, уже для себя одного:

1. Чего боится Дамблдор?

2. Что он знает?

3. Кого он покрывает (знает, кто забрал Нотта. У него было время допросить портрет подробнее. Почему не сделал этого? А если сделал, почему не сказал)?

4. Что он успел сделать за тридцать минут между тем, как обнаружил аномалию и отправил вызов? Что успел скрыть? Как подготовил персонал?

5. Почему так упорно отстаивал неприкосновенность студентов?

Были и другие вопросы, которые не нужно было записывать: они выжжены у него на обратной стороне век. Вот он снова зажмуривается и вчитывается в пылающие буквы, которые сообщают о том, что его вина беспредельна. Откашливается и обращается к подчиненным:

— По результатам осмотра места преступления будет решено, в каком направлении вести поиски.

— Если будет кого искать, — замечает Сэвидж.

И хоть в глазах на миг снова темнеет, стоит признать, Сэвидж ему нужен и для этого. Дать оплеуху, когда рассудок будет готов капитулировать перед нарастающим отчаянием. Сэвидж прекрасно понимает всю приватную подоплеку этого дела. И, что важнее всего, Сэвидж знал, кого им предстоит искать. Сэвидж был знаком с ней. Сэвидж допрашивал ее. Сэвидж арестовал мальчишку Крауча по ее свидетельству. Сэвидж знает ее. И не нужно ему ничего объяснять сверх того — тут достаточно опытности и чутья, которого Сэвиджу не занимать.

— Я о том, — делает Сэвидж свою работу, то есть проворачивает нож в ране с бесстрастием мясника, — прошло уже около часа, с тех пор как что-то там схлопнулось. Директор вроде как знает все обо всех в школе, у него тут свои каналы слежения, ничуть не хуже наших, а то и получше. Если он сразу же среагировал на ту чертовщину, почему он до сих пор не обнаружил пропавших сам?

— Он только сказал, что смог установить, будто ритуал был сорван до того, как дошло до жертвоприношения.

— Думаю, это вполне возможно установить, — кивает Праудфут и приписывает в раздел 3: «3. Последствия прерванного ритуала для жертв. Они живы? Они в сознании? Они свободны или все еще похищены? Они скрылись сами или их спрятали? Они вместе или разлучились?»

Он смотрит на ее аккуратный округлый почерк и завитушку на знаке вопроса после двух слов: «Они живы?».

— Дамблдор уверен, что они живы, — зачем-то говорит он. Говорит о вере, повторяя слова старого обманщика. Недолго же лютовала ненависть против отчаяния.

— Вера — хорошая вещь, я тоже верю в зубную фею, — скалится Сэвидж. — А старик как-то избирателен в своем всемогуществе, не находишь? Ладно, начальник. Еще что-нибудь?

— Что и всегда. Жди, пока я ошибусь.

А он ошибется. И не раз. Железный алгоритм процедуры сыплется в прах, когда доведенная до автоматизма работа мозга нарушается воплем того, что мечется под спудом вины и отчаяния. Он будет сбиваться с ног под этой тяжестью, и взгляд его помутится натуги, потому что чем больше он ищет, чем больше замечает, тем сильнее каждая крохотная деталь осколком стекла впивается ему в глаза. Все это произойдет с ним не единожды за предстоящую долгую ночь, и ему будет спокойнее от того, что рядом останется человек, который всю жизнь только и делал, что замечал его промахи и не смущался указывать на них.

И никогда не подумал бы его жалеть.

— Стелла, идемте.

Праудфут ничем не выдает удивления, отчего это начальник не дает ей просто выполнить свою работу и навязывает свое присутствие, хотя есть еще десяток срочных задач, за которые он мог бы взяться. Праудфут вообще сотрудник гибкий, неконфликтный, коммуникабельный, и ее бесстрастное молчание — лучшее, чем она может ответить на его яростный напор. Коридор от кабинета Директора они преодолевают весьма бодро, а потом выходят к лестницам, и тут он осознает, что им предстоит спустится с седьмого этажа на второй. Поначалу он даже не чувствует боли в ноге, преодолевает пару пролетов, как ему кажется, в темпе, лихо, но краем глаза он замечает, как изо всех сил Праудфут контролирует шаг, чтобы не обгонять его — неприлично же бежать впереди начальства… Еще пролет, и от натуги его ладонь вся в горячем поту скользит по перилам, и Праудфут пару раз чуть не подхватывает его за локоть. Она все еще хранит вежливое молчание, отчего унижение давит его еще сильней; ладно что в ее глазах он — бесполезная развалина, не в состоянии даже спуститься с лестницы, хуже, что он ведет себя как последний самодур, отнимая драгоценное время у компетентного сотрудника, а нужно было всего-то распорядиться, чтобы она сразу шла одна и сделала, что умеет.

И все же в одичалом упрямстве он преодолевает еще пролет. После его колотит так, будто его накрыл камнепад. Он стискивает зубы и трость.

— Стелла, идите. Скажите Долишу, чтобы охранял вас.

Она деловито кивает и удаляется дьявольски быстро, а ведь даже не переходила на бег — просто перестала сдерживать шаг из уважения к начальству.

А перед ним еще три этажа. Проклятая нога, тупое упорство и смертный призыв: он должен быть там! Перевернуть все верх дном, обнюхать каждый угол, потому что там, вероятно, была она, была еще живой… А он даже не может бежать со всех ног, чтобы спасти ее. Он просто спускался по лестнице…

…Но, Руфус, я думала, ты позволишь мне опереться о твою руку. В конце концов, ты выводишь девушку из своего дома, если мы будем идти порознь, как это будет выглядеть!

В коридоре второго этажа он снова вынужденно останавливается у потускневших рыцарских доспехов и переводит дух. Нога жалко трясется, но боли он пока не чувствует, только зверское желание обрушить трость на каменные плиты пола. Не может он разорваться, а ему нужно, просто необходимо быть сразу везде. Он должен осмотреть место происшествия. Место, где она была в последний раз, до того, как исчезнуть. Он должен осмотреть ее комнаты. Комнаты, которые хранят следы ее жизни пока еще яркие, свежие, теплые… И он должен, прежде всего, должен уже давно, уже сколько времени должен искать ее, искать повсюду, искать, чтобы достать хоть из-под земли… Но вместо этого сколько он потратил бесценных минут, когда говорил бессмысленные фразы, видел перед собой людей, от которых нет толка, раздавал приказы, не в силах выполнить главный: отыскать ее, отыскать!

И наказать того, кто виновен.

* * *

Заброшенная женская уборная на втором этаже всегда привлекала студентов легендой о страшной кончине, постигшей Миртл Уоррен, но больше — развлекала компанией самого призрака, в который Миртл превратилась. Теперь, приближаясь к этому странному месту, он задался вопросом, почему за всю свою карьеру ни разу не зарылся в архив поглубже в любопытстве, а расследовалась ли хоть как-то гибель Миртл, и какие успехи были достигнуты? Ведь она погибла, кажется, не так-то уж давно, в конце Второй мировой?.. Теперь есть хороший повод поднять то дело, если оно вообще было заведено. Он знал по опыту минувших лет, как много убийств даже не расследовалось, а было списано на «жертвы военного времени». Что творилось в школе в ту, другую, более масштабную и кровопролитную, но, как ни странно, и более далекую и чужую для волшебников войну? О, колдуны всегда умели отсиживаться в сторонке.

И он подумал об отце. Нельзя сказать, вспомнил, поскольку отца он не знал, а потому и вспоминать было нечего, но, подумав, ухватился за мысль, что, быть может, в нем чаще говорит эта простая, горячая, пролитая за дело кровь? И еще он подумал, что пока отец вел самолет, начиненный взрывчаткой, чтобы никогда не достигнуть другого берега пролива, здесь, глубоко в тылу, в школе, погибла девочка, погибла не от пули, не от бомбы, не от голода и газа, но от чьей-то подлости, и не получила справедливости по чьей-то трусости, и смерть ее оказалась такой нелепой и никого не заботящей, что не причислилась даже к жертвам войны, а просто осталась байкой для школьников.

И еще он подумал, что у них в этом деле трое пропавших. Миртл снова оказалась неудобной свидетельницей и с ней снова что-то сделали, и снова никто не подумал о ней как о чем-то, требующим хотя бы дежурного беспокойства.

Он достает зачарованный блокнот и вписывает в раздел 3: «Жертва — мисс Миртл Уоррен. Поднять, при наличии, дело о смерти. Что с ней сделали на этот раз?».

Холодные мысли помогают ему преодолеть путь до дверей. Там остаться наедине с произошедшим не дает неподвижная фигура Долиша.

— Сэр.

— Докладывайте.

Так он хочет или не хочет войти туда как можно скорей?

— Младший офицер Праудфут работает на участке. Никто, кроме нее, не проходил. Прилетал призрак от Директора, удостоверился, все ли спокойно.

— Миртл объявлялась?

— Никак нет, сэр. Хотя, может, внутри… Я не смотрел.

Не смотрел! Вот же исполнительный парень этот Джон Долиш. Сказали стоять на посту — он стоит. Для патрульного, из которых Долиш к ним и пришел, это неоспоримое достоинство. Для мракоборца — скорее недостаток.

— Долиш, отправляйтесь в отдел, идите в архив и поднимите дело о смерти Миртл Уоррен. Принесите его мне сюда вместе с необходимым оборудованием для поисков. Спускайтесь сразу в Большой зал, мы соберемся там.

— Есть, сэр.

Теперь он должен войти.

— Сэр!

— Долиш?

— Я только подумал, сэр, разве мы не должны опечатать и осмотреть комнаты пропавших?

Нет, все-таки и для мракоборца парень не промах.

Он должен быть честен. Для осмотра комнат как раз годится такой парень как Долиш. Гонять лишний раз Праудфут, когда важнее скорейший допрос портретов и призраков, нет смысла. Нет смысла идти осматривать комнаты и ему самому, но… в чем тогда вообще есть хоть какой-то смысл?

Его настигает почти физически ощутимый спазм от одной мысли, как Долиш войдет в ее спальню и дотронется до одежды, которую у нее по утру никогда не хватало терпения положить аккуратно в шкаф.

— Разумеется. Долиш, сначала тогда идите на пятый этаж в кабинет Защиты от темных искусств. Следите, чтобы никто туда не входил, даже по приказу Директора. Я скоро приду. Пока меня не будет, опросите все портреты в крыле, прилегающему к кабинету, на предмет событий минувшего вечера.

Унизило ли Долиша настолько мелкое поручение, по его собранному лицу сказать невозможно. Глядя на удаляющуюся прямую спину толкового, в общем-то, парня, он признает, что, вероятно, он отвратительно использует человеческий ресурс. И, вероятно, ему очень нужно сделать хотя бы глоток воды.

Он перешагивает защитный барьер, окруживший место преступления, и быстро удостоверяется в том, что Праудфут уже выполнила почти всю работу. Он смотрит на разлитые по каменным плитам лужи, на ржавые краны, облупленные дверцы, паутину на потолке, мутные окна, и постылая собачья тоска холодит позвоночник. Гадкое, срамное, грязное место. Ей просто нечего было здесь делать. Почему, почему из всех темных закоулков проклятого замка именно эта помойная яма? И тоска в пару секунд доводит его до крайности: может, и хорошо, что она исчезла. Он бы не смог видеть ее вот здесь, вот в этих лужах на этом полу.

— Сэр, в целом, картина ясна. Заканчиваю.

Мягкий, спокойный голос Праудфут отрубает той тоске ее жалкий хвост. Смог бы он все. Смог бы. И нет дела до того, чего бы ему это стоило. Разве у него осталось, чем купить самую малую уступку судьбы?

— Докладывайте.

— Ритуал повышенной сложности. Полагаю, очень древний, без теоретической литературы определить не берусь, но по классификации — один из темнейших, с человеческим жертвоприношением.

— Какова цель?

— Опять же, надо изучать, но по некоторым признакам напоминает ритуалы призвания или пробуждения злых сил. Жертва должна стать залогом призыва и дальнейшего сотрудничества исполнителя ритуала и призванной сущности. Что за сущность — сказать не могу, но магия замка подверглась значительному давлению. При этом сам почерк довольно неумелый; суммарный потенциал энергии немалый, но концентрация низкая.

— Значит, исполнителей было несколько и они были не очень умелы?

— Можно сказать и так.

— А вы как скажете?

— Я скажу, сэр, что определить количество исполнителей сложно. Их следы почти полностью стерты последующим магическим выбросом, поэтому идентифицировать личности не удастся. Однако анализ почерка позволяет предположить, это могли быть несовершеннолетние. Но среди исполнителей присутствует также и весьма сформированное магическое проявление. Не просто совершеннолетний, но опытный колдующий с хорошей подготовкой.

В Праудфут не так много от цинизма мракоборца, больше — особая, порой беспощадная увлеченность ученого, который исследует новое явление самозабвенно. Это всегда отталкивало его в невыразимцах, которые копались в тайнах мироздания и потом с чистой совестью мыли руки, опустив палец в раны времени, смерти или любви. Стоит только предположить, какую реакцию вызвало бы заявление Праудфут у преподавателей, которых сейчас уже должен допрашивать Сэвидж: в ритуале могли участвовать студенты… Всем бы позавидовать бесстрастию Стеллы. А ведь у нее, кажется, есть маленькая дочка, которой она читает сказки на ночь чуть более сдержанным тоном.

— Вот о жертвах сказать можно больше, — бодро продолжает она. — Один магический след хаотичный, яркий, нечеткий. Неоформленный. Я полагаю, ребенок не старше тринадцати лет. Он испытывал очень сильные эмоции, преимущественно, страх. Поскольку этот человек был в схеме ритуала помещен в положение жертвы, его страх подпитывал черную магию. А вот второй след куда более сдержанный, наполненный и цельный. Тоже концентрируется в положении жертвы по схеме ритуала.

— Подходит под профиль пропавших.

— Да, сэр.

— Значит, они оба были в положении жертв.

— Да, сэр.

— И чем все кончилось?

Произнести это легче, чем подумать.

— О, тут интереснее, сэр! — с поразительным энтузиазмом восклицает Праудфут и мнет руки в перчатках из драконовой кожи. — Именно магия второй жертвы стала причиной нарушения ритуала путем мощного выброс, о чем уже упоминал Директор. Все его предположения подтверждаются. Магия сильнейшего защитного свойства! Полагаю, это даже способствовало преображению пространства. Вот там, в полу, прощупывается какой-то сдвиг, но определить, что там было полтора часа назад, я сходу не могу.

Он подходит туда, куда указала Праудфут. На первый взгляд — ничего подозрительного, старые сколотые плиты пола. Он жестом требует у Праудфут специальные очки-гогглы, которые выявляют магический след, пусть, конечно, и оскорбляет Праудфут одной попыткой проверить ее авторитетное заявление. К черту. Он должен знать сам…

Через зачарованные линзы он видит: по всей уборной, на полу, по стенам, даже на потолке размазаны ошметки темной магии наитемнейшего свойства. А сам он будто оказался в эпицентре потухшего взрыва. От точки, где он находится, разошлись волны потрясающей силы и света. Он достает палочку, повинуясь больше порыву, чем инструкциям, и почти наугад поддевает след, больше всего похожий на рассветную дымку.

По руке через плечо, до самого сердца, проходит тепло, будто кто-то ласково, но с решимостью провел ладонью и приложил к груди. Прикосновение это дарует мимолетно чувство уверенности, совсем чуждой радости, неизъяснимой благодарности, неистовой нежности. Возглас тает на его губах. Прикосновение это знакомо ему, как вкус собственной крови.

…Я просто хочу, чтобы ты знал, что я здесь, я рядом, я с тобой.

Нет, не со мной. Ты была здесь — неоспоримо. Но где ты сейчас? Где?

И все-таки, еще секунду он вглядывается в озаренное бледным сиянием пространство, в малейшие колебания магии, которая уже раз вошла в его грудь вместе с вздохом: из той же магии была соткана птичка-Патронус, что нашла его на операционном столе уже бездыханного. Вглядывается, будто надеясь, что рассеянный свет сгустится и обретет плоть. И он возьмет ее за руку.

Рука у нее небольшая, мягкая, но крепкая, ладонь горячая, а кончики пальцев холодные, в волнении подрагивают. Меж пальцев следы чернил, под ногти въелась меловая пыль.

Очки он возвращает Праудфут.

— Я думаю, сэр, мы сможем установить число исполнителей, когда определим, что это за ритуал.

— Вы сказали, что материалов осталось очень мало. Выброс все стер.

— Да, но ведь сами исполнители тоже как-то узнали, что им предстоит сделать. Вряд ли это предание передавалось из поколения в поколение, — Праудфут позволяет себе крохотную профессиональную усмешку. — Библиотека Хогвартса — самая полная в Британии, мы в Отделе Тайн то и дело отправляли запросы сюда на особо редкие книги.

Выйти на злоумышленника по библиотечной карточке? Не слишком ли просто? Не может же он быть полнейшим идиотом, чтобы не замести следы? Но и заметенный след — тоже след. Если книга стояла на полке, а теперь там пустота, это уже кое-что.

Он кивает Праудфут, без лишних слов одобряя ее выводы.

— Добавьте пункт про книгу в наш список. Обратитесь к библиотекарю, как только будет возможность, лучше до того, как пойдете налаживать связь со студентами. Что вы можете сказать о состоянии как исполнителей, так и жертв после прерывания ритуала? Дамблдор обмолвился, что не обнаружил следов смертоубийства, из чего предполагает, что исчезнувшие еще живы. Вы можете это прокомментировать?

Праудфут с шумом выдыхает и издает какой-то звук вроде «пум-пум-пу-ум».

— Ну, для начала об исполнителях: магический их след, может, и почти стерт, но мы и в физическом мире живем. Перчаток они не надевали, как и шапочки для бассейна. Ах, это такие маггловские штуки, чтобы в воде волосы не мочить. Насорили тут знатно. Я собрала все образцы, и это дает нам минимум шестерых человек, и я бы сказала, что их было еще больше, просто кто-то был осторожнее. Однако… я не могу определить давность этих образцов. Уборная хоть и заброшена, а наведываются сюда регулярно по самым разным нуждам. В дальней вон кабинке даже… кхм, уединялись. Вдвоем. Вряд ли такое имело отношение к ритуалу. А та раковина вон вся окурками забита. И даже такое вот. Ну никак Золушка пробегала.

С кратким смешком Праудфут приманивает коробку с вещдоками и откидывает крышку. На дне, среди всякого сора, папирос, волосков и пыли, лежит скромная темная туфелька на низком каблучке. Такие носят учительницы, чтобы долго стоять на ногах и все же чувствовать себя чуть выше самых дерзких учеников.

— Сэр, не трогайте.

Он одергивает руку. Ему даже нельзя дотронуться. Разумеется. Не положено. Праудфут захлопывает крышку.

— Собрать-то образцы мы можем, — с легкой досадой признает она, — но, в отличие от магглов, мы не располагаем базой ДНК. Это такое маггловское…

— Я знаю, что такое ДНК. Где вы это нашли?

— Что?

— Это… эту туфлю.

— А, вон там, на пороге. Так вот, все это мусор, если только Дамблдор или законные представители всех студентов не дадут нам разрешения не сбор биоматериала. Тогда можно было бы значительно сузить круг подозреваемых и перейти к допросам, кто когда сюда по какой нужде заходил…

— Да. Только ничего нам не дадут. Что по жертвам?

Праудфут снова выдыхает, теперь со звуком «у-уф», и ему очень не нравится, как разгораются ее глаза.

— Вот это самое интересное. Что спровоцировало выброс магии? Вряд ли это было осознанным деянием. Это не колдовство, иными словами. Это волеизъявление внутренней силы волшебника, — Праудфут явно горда этой формулировкой. — Более осознанное, чем просто реакция на стрессовую ситуацию. Менее объяснимое, чем невербальное или беспалочковое колдовство. Я думаю, моим бывшим коллегам из Отдела Тайн было бы очень интересно изучить эту аномалию даже больше, чем сам ритуал. Вы не могли бы похлопотать о разрешении, сэр?

— Продолжайте, что с жертвами?

— Ах, ну да. Как бы то ни было, этот выброс прервал ритуал на самом его пике. В тот самый момент, когда должно было состояться жертвоприношение.

— И оно… не состоялось?

— И да… и нет.

За такие ответы нужно расстреливать.

— Я хочу сказать, сэр, выброс имеет качество жертвенной магии. Древняя магия, очень мало изученная…

— Не тратьте время. Ответьте, что с ними случилось!

Праудфут чуть разводит руками, и только сухость тона выдает, что категоричность начальство она сочла за узколобость:

— Они исчезли. Буквально. Как испарились. Следов смерти нет — смерть всегда оставляет след, который ни с чем не спутать — но и очевидных признаков жизни… Нет тел. Нет того, что могло бы остаться от тел, даже если бы тела были физически уничтожены. Нет присутствия отлетевших душ. Да, возможно, они еще живы. Но где они? Эта Сила что-то с ними сделала. Как-то… позаботилась о них. Но что это значит для них?..

Он чуть не отмахивается от этих туманных слов. Ликование Праудфут рябит в глазах. Он отворачивается и хромает к выходу, думая о потерянных секундах. Голос Праудфут настигает его, как нож в спину:

— Кстати о выбросе, сэр. По предварительным измерениям можно судить, что он потребовал всего потенциала волшебника.

Ей явно льстит выражение его лица, когда он оборачивается.

— То есть волшебник полностью опустошен. Едва ли в нем, точнее, мы уже можем говорить прямо, в ней, в профессоре Вэйл, осталась хотя бы капля волшебства. Она все отдала, чтобы защитить мальчика.

Все отдала. Все.

— Поэтому Дамблдор не смог обнаружить ее с помощью магии. Если в ней нет больше волшебства, никакие наши приборы и технологии не отследят ее. Остается только поиск вручную, — Праудфут подавляет зевок, бормоча себе под нос: — А это значит, мы тут надолго, — и, будто спохватившись, что жалуется на внеочередную рабочую смену на глазах у бдящего начальства, говорит деловито: — А что до мальчика…

Он поджимает губы под ее взглядом. Да, про мальчика он спроситься забыл. И вдруг понимает, что Праудфут, к примеру, из двоих жертв куда больше волнует судьба ребенка.

И, наверное, это правильно.

— Мальчик-то не исчерпался, — после крохотной паузы торжественно объявляет Праудфут. — Поэтому не знаю, почему Директор не смог его отследить. Разве что… он находится в каком-то месте, где так много других источников магии, что его просто не заметили. В столь юном возрасте магия еще мало индивидуальных черт носит.

Это, безусловно, требует осмысления и нового вывода, который необходимо записать в сводную таблицу по материалам дела, но пока единственный вопрос, на который он способен, это:

— К слову о Директоре. Вы обнаружили здесь его следы?

Праудфут глядит с прищуром, пытаясь разобрать, в какие теневые политические игры вздумалось поиграть начальству.

— Если вы о том, был ли он здесь…

— Я о том, что он здесь делал. Колдовал?

— Он запечатал вход, окна, все трубы и погрузил в стазис все материальные объекты.

— Он… он трогал магический след?

Все равно что сказать: «Он трогал ее? То, что от нее осталось?»

Праудфут пожимает плечами.

— Вероятно. Он же высказал предположение, что исчезнувшие еще живы, и у него есть свое мнение о природе аномалии. Он мог… Но даже если так, он был аккуратен и ничем не осложнил моей работы, сэр.

Конечно, старик был аккуратен. Конечно…

— Хорошо, Стелла, заканчивайте здесь. Все материалы храните в надежном месте. Дополните сводную таблицу необходимыми выводами. Через… полчаса встречаемся в Большом зале, там будет персонал, вам будет необходимо наладить связь с деканами, чтобы они могли передавать вам показания студентов. Если у вас будет время до сбора, займитесь призраком мисс Уоррен. Ее нужно найти.

* * *

Полчаса. Он дал себе полчаса. И полчаса украл — у следствия. У поисков. У нее. Потому что ее комнаты мог бы осмотреть Долиш. Уже закончил бы. Но нет, паренек просто стоит у дверей и дожидается, поминая бестолковое начальство. А начальство в поте лица взбирается со второго этажа на пятый. К слову, если у вас тяжелая травма ноги, и с каждым шагом под колено вонзается нож, имейте в виду, что подниматься по лестницам в какой-то микроскопической степени легче, чем спускаться.

Достигнув пятого этажа, он еще долго хромает по коридорам к нужному кабинету. Замок всегда был лабиринтом даже для своих постоянных обитателей, а он пренебрег помощью призраков и добирается теперь по памяти, чем снова рискует потерять время, свернуть не туда. Оправданий еще одному неверному решению не найти, и он даже признателен своей ноге, что та после лестниц ноет чудовищно, не оставляя шанса связным рассуждениям, кроме цели: дойти до кабинета. И все-таки нет-нет да проклевывается странная, зудящая мысль… он мучительно не может вспомнить, где они с ней повстречались случайно прошлой осенью, в каком коридоре столкнулись, когда он был здесь на задании, а ей случилось запоздало спускаться на ужин…

...Она узнала его прежде, чем огненный всполох лёг ему на лицо. «Это ты?.. Почему ты ничего не сказал?»

И совсем абсурдная мысль: а если бы ты знала, что я приду сегодня сюда, ты бы меня дождалась? Ты бы не ушла, куда не надо, не пропала бы без вести? Как теперь мне найти тебя?

Изнуренный, взмыленный, с тошнотой поперек горла и пробитым раскаленным лезвием бедром, в предлихорадочном возбуждении он почти уверен, что найдет что-то в ее комнатах, и почти верит, что найти это сможет только он. Как если бы она оставила для него крохотную зацепку, ниточку, благодаря которой он размотает этот клубок.

Нужный поворот он всё-таки пропустил. Вернулся, дошел до единственной классной двери в просторном арочном коридоре. Перешагнул порог.

В классе дожидается Долиш и, кажется, досадует на собственную неприкаянность. Завидев начальство, вскакивает и спешит доложить:

— Сэр! Я здесь немножко все осмотрел. Вот, прямо на парте лежала, чья-то работа, я думаю, это мальчик тренировался перед экзаменом, программа первого курса по Трансфигурации, наверное, то, на чем они закончили как раз… Вообще, все вроде на своих местах, обычный беспорядок, правда, в спальне я пока не смотрел. А еще я поговорил со всеми портретами, они не видели, чтобы кто-то шел с лестниц и обратно к лестницам после отбоя, уже подозрительно, да? Если разрешите, я думаю, они воспользовались тайным ходом здесь по коридору налево за гобеленом есть лазейка одна. И я еще раз допросил вот этот здешний портрет, но он ничего нового, кроме того, что Директор сказал, ну, что человека, который мальчика забрал, не было видно, но они с профессором Вэйл спокойно поговорили и… сэр?..

Неожиданно сам для себя он осел на первый попавшийся стул. Трость, которую он поспешно прислонил к парте, падает, но звука он не слышит, вглухую перебарывая накат боли. Проходят секунды, ушла бы и боль, но вдруг он за нее цепляется. Это понятно ему. А вот зачем он сюда пришел и как смотреть с задней парты на учительский стол, за которым она работала еще меньше суток назад, выше его понимания.

Многое в его работе выше понимания, и к этому сложнее всего привыкнуть. Сложнее всего обрубать в себе эту человеческую склонность все познать и почувствовать, вместо того просто выполнять строго определенный набор действий в четкой последовательности. Он наработал в себе привычку действовать по алгоритму почти автоматически. Вот только теперь он замедлился, задумался... Что нужно делать теперь? На чем он остановился? В который раз ошибся? Отчего так рябит в глазах?

— Долиш, принесите мне воды... пожалуйста.

Долиш медлит секунду — заглушает в себе естественное беспокойство, желание уточнить, все ли в порядке, — и без лишних слов идет выполнять. Удивительно, но эта уловка всегда работает, простая человеческая просьба о глотке воды в критических обстоятельствах обезоруживает, и даже волшебники кидаются на поиски кувшина с водой и стакана. А может, есть что-то стыдное в том, чтобы на такую просьбу, похожую на мольбу о пощаде, отделаться взмахом волшебной палочки.

Как только дверь за Долишем закрывается, он вскидывает исподтишка руку и запечатывает вход заклятием. Срывается с места и через минуту оказывается уже в профессорских комнатах. Округлый кабинет со стрельчатыми окнами, стеллажи с книгами, кресло, стол, заваленный бумагами… Он кидается к столу и будто в помутнении выдвигает ящики с резким, громким стуком, разлетаются перья, падают чернильницы, скрепки, булавки, бумага хрустит и рвется в его судорожных руках. Не обнаружив искомого, он распахивает дверь в спальню. Через окно гуляет летний тихий ветер, колышет край халата на стуле, шкаф приоткрыт, на постель небрежно накинуто одеяло, сбита подушка, на тумбочке — оплывшая свеча, резной гребень, книжка, заложенная стебельком сухоцвета… Миг он глядит на все это, ошеломленный, будто варвар, который ворвался в храм, а потом, как безумный, бросается на колени подле ее кровати. Срывает одеяло, отшвыривает подушку, дрожащими руками проводит по простыням, откидывает матрас, наконец, из-под кровати вытаскивает чемодан и роется в нем остервенело. Под его онемевшими пальцами что-то мнется, рвется, ломается, а он успокаивается, только когда вынимает под лунный свет пачку писем. Письма эти перевязаны лентой, и долю секунды он притрагивается к ней, закусив губу от двух мыслей: как же это банально, и до чего предсказуемо, что она не только хранила их все, но хранила именно так.

Потом он достает палочку, касается ею всех писем, и через секунду от них не остается ничего, даже пыли.

Поднимается, взмахом руки приводит все вокруг в относительный порядок. На лестнице как раз слышны шаги. В кабинет заглядывает Долиш. Миг они смотрят друг на друга через приоткрытую дверь в спальню. У Долиша в руках обнаженная палочка и стакан воды.

— Вот… сэр.

— Поставьте на стол.

Долишу, кажется, очень неловко.

— Там кто-то дверь запечатал. Я не сразу открыл.

— Это я запечатал. Всегда возводите ограничительный барьер на месте расследования. Не только от людей. Сами сказали, Директор подсылает призраков.

— Да, но… Понял, сэр.

Нужно выйти из спальни и закрыть за собой дверь, но лишь тяжело приваливается к шкафу, осознав, что оставил трость в классе валяться под партой. Долиш толкует это как позволение приблизиться и заступает в спальню, внимательно оглядывается, в руках уже открытый блокнот.

— Все выглядит так… обычно. Сэр.

Его молчание обыкновенно действовало подавляюще на подчиненных, но Джона Долиша уже маленько куражит с событий этой ночи, поэтому он ступает еще пару шагов и решается продолжить:

— Я о том, что не похоже, будто она заранее собиралась исчезнуть, да? Мы же… это пытаемся проверить, обыскивая комнаты потерпевших? Не были ли они втянуты в это заранее? Ведь она могла быть сообщницей, она же добровольно отпустила мальчика с кем-то, и я сразу подумал, а если она с тем человеком была в сговоре? Но, наверное, в таком случае она бы подготовила что-то для отступления. Чтобы исчезнуть в другом смысле. От нас. Сэр.

Долиш смущается своего косноязычия, и от его неумелых слов сначала бросает в ярость, но рассудок тут же отметает ее. Вот, он снова ошибся, когда, ведомый личным, пренебрег разработкой такой версии, что профессор Вэйл могла быть сообщницей в похищении мальчика. А ведь нормальный, незаинтересованный следователь первым делом сложит два и два: на какой еще дисциплине говорить о темных ритуалах, как не о Защите от темных искусств? Какой профессор может иметь наиболее глубокие познания в этом? И с пропавшим мальчиком именно она была ближе всех прочих преподавателей, ближе декана.

— Верно мыслите, Долиш, — если бы похвалу можно было взвесить, эта вышла бы ему фунтов в десять собственного подвздошного мяса. — В следующий раз записывайте рабочие версии на общую страницу в блокноте. Однако офицер Праудфут установила, что профессор Вэйл, как и мистер Нотт, оказалась жертвой ритуала. Они с мальчиком пропали без вести вследствие магической аномалии.

— Дамблдор так и сказал, сэр.

Теперь ярость сопротивляется даже рассудку.

— Дамблдор, как и кто угодно другой, может говорить что ему вздумается, наше дело — проверить все версии доказательно.

— Понял, сэр. Но что мы здесь тогда ищем?

— То, о чем будут молчать учителя на допросе у Сэвиджа. Подробности отношений с коллегами и студентами, ее жизни, что объяснило бы, почему ее выбрали.

— Понял, сэр. Но это тоже одна из версий, да? Ведь, возможно, ее не выбирали, а она просто там оказалась? Пошла за мальчиком.

— Но зачем она пошла за мальчиком? Она отпустила его. Отпустила с человеком, которого знала, которому доверяла. Иначе не отпустила бы никогда. А потом спустя минуту уходит сама. И оказывается жертвой того же ритуала, что и мальчик. Почему?

Долиш не сводит с его лица напряженного, ищущего взгляда, как будто видит каждое произнесенное слово и настойчиво пытается собрать все кусочки картины воедино.

— Понимаю, сэр… Значит, вы думаете, что жертвой был не мальчик? Он был приманкой! Они знали, что она пойдет за ним без сопротивления. Или за тем, кто его забрал.

Все-таки, Джон Долиш — парень толковый.

— Портрет сказал, что она делала после того, как кто-то забрал мальчика, и перед тем, как сама ушла?

— О… нет, сэр. Я… я как-то не спросил.

— Я спрошу. Соберите письма, бумаги, работы учеников, книги, особенно обратите внимание на те, которые библиотечные, посмотрите карточки, когда она их брала. Постарайтесь долго не возиться, но будьте внимательны. Праудфут уже не успеет сюда прийти, пора начинать поиски. Искать придется без магии. После той аномалии… их нельзя найти с помощью магии.

— Ого… — Долиш вошел уже в такой раж, что не успевает устыдиться непрофессионального поведения. — Ну, Дамблдор сказал, что они не покидали школы…

И в этом нам тоже придется поверить старику на слово.

— Но, конечно, это будет ох как долго… Сэр! А у нас нет собак?

— Собак?

— Магглы всегда пользуются собаками, чтобы искать пропавших. Быть может, нам выписать собак из Отдела по контролю за магическими существами? Наверняка же…

— Да, есть хорошие породы волшебных ищеек. Однако они ориентированы на магический след. Будут ли они искать только по запаху…

— Ну, если волшебные ищейки не справятся, делов-то подать запрос на маггловских ищеек? Наверное, для такого дела их быстро вам добудут, сэр. А так, заранее возьмем какую-нибудь вещь с запахом, лучше одежду… Лучше…

Пока Долиш оглядывается, он прикрывает глаза и думает, что предложение Долиша весьма дельное. Вслед за заявкой на Сыворотку подать запрос на собак… Да, и сделать это сейчас же, не обсуждая с Дамблдором, и пусть только попробует воспрепятствовать…

— Сэр! Подойдет?

Он вскидывает голову и видит, как Долиш держит в руках невесомую пару полупрозрачную чулок.

…Он припал губами к её бедру там, где кончались чулки.

— Сэр?..

— Работайте.

Он выходит из спальни, подходит к столу, берет стакан воды, делает глоток, все равно что глотает камень, остальное выливает себе на лицо.

* * *

Написав заявление на собак и приказав Долишу поднять секретаря Визенгамота хоть из гроба, он спускается в класс. Задерживается у парты, на которой все еще лежит работа мальчика. Сначала формулы идут верно, написанные легкой, почти летящей рукой — слишком хорошо знакомой ему, а дальше подхватывает детский корявый почерк, сначала бодро, но к середине все больше спотыкаясь, и от одной грубой ошибки, может, больше по невнимательности, сразу идет лавина неправильных расчетов. И ничего не подправлено. Неужели она пропустила? Или не успела проверить? Или уже так устала, что отпустила его с миром? Трансфигурация, второй закон метаморфоз… Кажется таким простым, но он вдруг вспоминает, как сам бился над этой чертовщиной, жутко злясь на Макгонагалл, что она заставляла прописывать все формулы до буквы, и неважно, что на практическом уровне он всегда одним из первых достигал нужного результата… Да, за такую вот работу он не поставил бы и «Слабо». Кажется, единственное, что написано с уверенностью — это имя в правом верхнем углу, «М. Нотт».

Знакомое имя. Он помнил, как сам писал его недавно. В конце марта, когда правил отчет Долиша — тот умудрился написать с одной «т». Отчет был о проведении ареста мистера Морана Нотта и применении специальных мер ввиду того, что мистер Нотт оказал сопротивление. Просто арестовать и представить суду террориста, одного из последних, который затаился особенно тихо и глубоко, осознав, что знатная фамилия и богатые родственники уже не прикроют его, повинного в тяжких преступлениях и отмеченного клеймом, было бы неэффективно. Крауч ушел, суд смягчился, Нотт купил бы себе отличного адвоката, надавил бы на жалость, что у него дома годовалый ребенок, как это разыграл в свое время Малфой, а присяжные, уставшие от войны, насытившиеся зрелищем чудовищ пострашней, еще дали бы ему условно-досрочное, какой-нибудь домашний арест… Поэтому, закончив тогда править тот отчет, он, несмотря на поздний час, не поленился достать новую бумагу и написать распоряжение о назначении премии группе, проводившей захват, потому что такой исход был более чем желателен.

И он помнил чувство удовлетворения, когда закончил. Тогда, кажется, он впервые за первый месяц на новой должности почувствовал, что все-таки не зря сидит в новом кресле. Его люди сработали четко. Он сделал, что полагается. Единственное, о чем он жалел, так это что лично не присутствовал при задержании, окончившимся столь… успешно.

Еще пару мгновений он смотрит на ученическую работу перед собой. Пергамент весь измазанный, смятый, внизу чернила потекли… Там, где лист сминала потная детская ладошка. Мальчик, чьего отца три месяца назад приставили к стенке, очень боялся экзамена.

И она занималась с ним допоздна.

Он кладет работу в нагрудный карман, подбирает трость и подходит к портрету, который висит над входом. Старый колдун в бумажном парике мирно дремлет в потускневшей от времени раме.

Он достает палочку и зажигает на ее конце яркий белый свет. Подносит к лицу колдуна. Колдун вздрагивает, щурится, отмахивается.

— Ой! Ярко! А ну потушите свет!

— Мракоборческий отдел. Ответьте на несколько вопросов, сэр.

— Эй-эй, что за варварство! Я уже отвечал и не раз! И Директору, и этому настырному мальчишке! Да уберите вы свет!

— Вы сообщили, что профессор Вэйл занималась с мальчиком весь вечер после уроков. На ужин они не пошли…

— Весь вечер, а еще до этого две недели таких вот вечеров! Все возилась с этим Ноттом, а мальчишка-то — сынок Пожирателя, на минуточку! Еще и дурень редкостный, хоть кол на голове теши, но нет, две недели подряд оба зеленые сидели корпели, я уже программу первого курса по Трансфигурации с закрытыми глазами пересказать могу, так что не обязательно светить мне прямо в лицо, уважаемый!

— Мистер Нотт и профессор Вэйл задержались надолго?

— Да-да, засиделись и после отбоя!

— Кто-нибудь за все это время заходил в класс? Поступали ли какие-то сообщения профессору Вэйл? Она или мальчик отлучались?

— Нет, сидели здесь и зеленели от тоски. Она разве что с бубном не плясала, чтобы этому дурню тему растолковать, а он дуб дубом, ну, только сопли подтирает. Потом пришел какой-то преподаватель, не видел кто такой, забрал мальчика, увел, не знаю куда, а она тоже ушла, не знаю зачем. Свет, милейший!

— Вы не видели, кто забрал мальчика, почему утверждаете, что это был преподаватель?

— Да потому что она обращалась к нему «профессор», нелепый вы человек!

— Мужчина или женщина?

— Ой, я плохо различаю голоса. Повесите с мое в классе, где день деньской дети орут. Вот я посмотрю, какой у вас слух останется к концу учебного года. Я вообще уже спал. В такое время надо спать, уважаемые.

— Что же, следует сказать Директору, что вас пора сдать в утиль?

Колдун хватается за свой парик, будто на него налетел невидимый ветер.

— Ой-ой, что за претензии! Я вам покажу — утиль! Да кто вы такой…

— Глава Мракоборческого отдела Руфус Скримджер. Итак, вы слышали разговор?

— Слышал, слышал!

— Кто был собеседником профессора Вэйл, мужчина или женщина?

— М-м… Мужчина. Да, мужчина. Припоминаю, что мальчишка пикнул «здравствуйте, сэр!».

— О чем они говорили?

— Да ни о чем, тот преподаватель сказал, что Директор распорядился развести учеников по гостиным, потому что выпускники сдали экзамены и устроили беспредел.

Почему тогда она сама не выполнила этого распоряжения? Или Дамблдор его не отдавал?

— Девочка, ну, профессор Вэйл, да, она сама хотела мальчика отвести, но тот преподаватель сказал, что это задача деканов.

— Значит, он был декан?

— Я этого не говорил! Ничего не знаю. Знаю только, что она сказала мальчишке, что сдаст он свой экзамен, ну что-то ободряющее такое, что оценки не важны, что он уже молодец, что старается, и прочая чепуха для тупиц, а потом распрощались.

— Что профессор Вэйл делала следующий отрезок времени, перед тем как покинуть кабинет?

— Да не знаю я… Все, учеников в классе нет, моя работа окончена. Меня сюда не за молоденькими учительницами подглядывать повесили! Да уберете вы чертов свет в конце концов?!

Он чуть отводит палочку и направляет ее на угол портрета, там, где нарисованы обильные рюши на мантии колдуна. Белый свет на кончике палочки чуть меркнет и обретает в красноватом оттенке. Раздается легкое шипение. Масло каплет с холста.

— Вы что... Сумасшедший! Остановитесь! Хватит!

Колдун верещит и машет рукавом, на котором причудливо растеклись рюши. Еще немного, и так же растеклась бы его пухлая рука.

— Я… я припоминаю, да! Она… м-м… она подобрала что-то с пола. Что-то небольшое, темное. Быстро к креслу своему подошла, взяла накинула мантию и выбежала из класса. Всё! Всё, милейший! И ради этого… Я буду жаловаться!

— Всё? Или подумаете ещё?

Он медленно проводит палочкой по низу рамы. Колдун на портрете вжимается в противоположный угол и в отчаянии срывает парик, обнажая круглую лысую голову.

— Вспомнил! Не знаю, может, мне послышалось, поэтому… Не хочу никого… Ай-ай, кажется, она окликнула кого-то по имени. «Конрад». Да, что-то в этом роде. Только я не знаю, не знаю никаких Конрадов! Откуда мне знать, кто там после отбоя шляется! Не упомнить же мне всех учеников!

— Учеников? Почему не преподавателей?

— Да потому что профессор Вэйл ни к кому из коллег по имени не обращалась. Да и к студентам тоже, разве совсем младшеньких, когда похвалить надо, по имени, а так «мистер», «мисс», все чин по чину. Вежливая девушка. Это с ней другие учителя все как с девочкой, Росаура-Росаура или попросту мисс Вэйл. А ведь красивое имя, Росаура, вы не находите? Так с ней, что же, что-то случилось? Эй, мистер!..

Он останавливается на пару секунд только у лестниц. С пятого этажа на первый. Не замечать боль поможет размышление о том, что удалось узнать. Сдержанное, линейное размышление, а не тот вопящий, клокочущий комок паники: она знала того, кто пришел. Она окликнула его, значит, она последовала за ним намеренно, ее никто не похищал силой, по крайней мере до тех пор, пока она доверяла тому, кого позвала. А она доверяла, потому что позвала по имени, а она никого не звала по имени, никого из коллег и учеников, только совсем маленьких, но вряд ли после отбоя по коридору пятого этажа как раз пробегали первокурсники… Нет, конечно, она окликнула того, кто приходил за мальчиком, окликнула по имени вопреки обыкновению, приличиям, профессиональной этике, потому что… Потому что…

Он тяжело приваливается к перилам между четвертым и третьим этажом, понимая, что задыхается. Откидывает волосы со лба, достает блокнот, чуть не выронив пера, принимается в ожесточении писать сухие, рубленые фразы на общую страницу. Зажмуривается, пытаясь восстановить дыхание, и понуждает себя тщательно изучить то, что за прошедший час успели внести Праудфут и Сэвидж. Однако строчки плывут перед глазами. В озлоблении он сует блокнот в карман, говоря себе, что лучше убедится во всем на месте, и делает шаг к краю лестницы. Каждая ступенька требует мужества, которое нужно ему, чтобы выстоять под потоком мыслей, сомнений, подозрений и поспешных выводов, когда плотину прорвет. Вот-вот. Стоит только вспомнить…

«Она окликнула кого-то по имени…»

Он спускается, и удивительно только, как он до сих пор не сжевал себе весь язык. От крови во рту дурнота подкатывает комом. А его сознание шатает от вспышек боли до мучительных попыток мысленно упорядочить все сведения, выявить противоречия, уловить зацепки, к отчаянной ненависти к самому себе, к своей вынужденной медлительности, которая становится самым тяжким преступлением.

Перед вторым этажом к нему подлетает жемчужный призрак и вежливо сообщает, что Директор-де послал интересоваться, долго ли еще дожидаться мистера Скримджера, или можно отпустить по делам ту часть персонала, которую офицер Сэвидж уже допросил.

— Никого никуда не выпускать! — срывается он, с ума его сводит абсурдная зависть к призраку, ведь тот парит в воздухе, не имея никаких трудностей с преодолением лестниц.

* * *

Перед дверьми Большого зала он останавливается и снова проверяет блокнот. Некоторые вопросы вычеркнуты и снабжены обширным комментарием, но все равно слишком много неизвестных. Впрочем, чего он хочет за полтора часа следствия? Такие дела раскрываются месяцами. И все же одно преимущество у него имеется. Ритуал был прерван. Это вряд ли входило в планы злоумышленников. Они могли идеально подготовить преступление, но подготовили ли они пути отхода, договорились ли, о чем и как будут лгать, если что-то пойдёт не так? И вряд ли они ожидали, что будет возбуждено официальное следствие — слишком привыкли, что Директор не выносит сор за порог. А значит, раз он не успел поймать их за руку, он должен поймать их на лжи.

Двери Большого зала распахиваются перед ним, и он выходит вперед, будто на сцену, где играют спектакль, сценария которого он не читал. Чуть в отдалении полно людей, в ушах шумит не кровь, а взволнованный гомон их голосов, и он чует запах их страха.

— Это он!

Он останавливается, настинутый голосом странным и очень жестоким.

— Человек с глазами из янтаря. Тот, кто находит тела.

На него указывает женщина с волосами, которые вьются, как змеи. Она стоит в стороне от всех, и с этим выкриком ее чураются ещё больше, как зачумленной. Тело ее скрывает не мантия, а грубый хитон. Глаз не видно за стеклами.

Он помнит, где уже слышал этот голос. Слепая старуха под сливами. «Ты умрешь без погребения». Овечья шерсть и блеск спиц.

— Коллеги, — Директор, чуть возвысив голос и придав ему бодрости, обращается к собравшимся и умело сглаживает неловкий момент, — позвольте представить, мистер Скримджер, глава Мракоборческого отдела. Сейчас он сделает заявление.

Он стряхивает с себя чувство секундного ужаса и заставляет себя не смотреть больше на ту женщину.

— Мракоборческий отдел, — объявляет он тем суше, чем мягче только что звучал голос Дамблдора, — мы расследуем преступление особой тяжести. Группа лиц произвела попытку проведения темного ритуала с человеческим жертвоприношением; это организация похищения и покушение на двойное убийство, в том числе несовершеннолетнего.

На пару секунд голоса замыкает страх. Он громко отбивает тростью каждый свой шаг и подходит ближе к слушателям, как к стайке пугливых птиц.

— Никто не покидает территорию школы до конца официального следствия, — разумеется, это заявление сразу вызывает недовольный гомон собравшихся, и приходится говорить громче и резче, чтобы все поняли правила: — Никаких сообщений вовне ни от учащихся, ни от персонала. С этого момента никто никуда не уходит, не оповестив офицеров, ни с кем не контактирует. Любая попытка будет расценена как противодействие следствию.

Люди, которые притихли, но не прекратили своих кратких перешептываний, это учителя и уважаемые члены экзаменационной комиссии, кто еще в мантии, кто — в халате поверх ночной рубашки (один даже в ночном колпаке), кто напуган, кто зол, кто глядит с любопытством, кто прячет взгляд, кто мотает головой, желая вставить слово, кто забился в угол и морщится, жалея, что оказался в одной комнате с дознавателем.

И он не может, не может себе позволить взяться за каждого да с пристрастием!

— Позвольте, сэр, вам уже удалось выяснить что-нибудь? Что с профессором Вэйл и Майклом?

Все оборачиваются на мягкий, взволнованный голос. Вперед выступает учитель средних лет в бархатной мантии коричневого цвета; его умные глаза горят в нетерпении и беспокойстве.

— Профессор Вэйл и мистер Нотт оказались жертвами темномагического ритуала. Несмотря на то, что ритуал был прерван, они подверглись мощному магическому воздействию и исчезли. Их местонахождение неизвестно.

Преподаватели переглядываются, перешептываются. Тот учитель поджимает губы будто в приступе боли, но удивленным не выглядит; в настойчивости оборачивается к Дамблдору.

— Все, как вы и предполагали, Альбус. Сколько времени ушло! Почему мы до сих пор не приступили к поискам? Речь идет о жизни ребенка и девушки!

«Девушки». Слово звучит как пощечина. Вот кем она для них всех была — девушкой, девочкой, к которой они, старые спесивцы, не захотели отнестись всерьез! Локоть снова сводит от крепости хватки. И все же, есть что-то от неподдельной тревоги в голосе этого благостного чародея, в мягком печальном лице, слишком бледном, что впору и ему предложить воды.

Этот учитель что-то знает. Нельзя спускать с него глаз.

Он опирается о трость и возвышает голос:

— Мы приступим к поискам немедленно. Как только нам доставят необходимое оборудование, мы начнем. Пока некоторые организационные моменты. Студенты не покидают своих гостиных. Они должны быть поставлены в известность, что в школе совершена диверсия и жертвами стали студент и преподаватель. Мы не можем принуждать студентов к сотрудничеству, однако их показания могут быть критически важны для следствия. Директор настоял, — он стискивает трость, — чтобы имена студентов не фигурировали в официальном протоколе…

Как много слов. Много, много слов, которые никому не нужны. А время идет, идет, идет…

— Господа деканы, придется вам впрячься, — громко вступает Сэвидж, с полувзгляда оценив ситуацию, — допрашивать деток мы не имеем права. Но их свидетельства нам позарез нужны. Обрисуйте им ситуацию. В красках, погуще. Пропал мелкий и их красавица-учительница. Что с ними — черт знает, а точнее, знает кто-то из ваших же студентов, как пить дать. Донесите до них, что от их сговорчивости зависят две жизни! Добейтесь их сотрудничества. Пусть бегают к вам и выкладывают все подчистую. А потом вы, господа хорошие, не забудьте передать всю их болтовню младшему офицеру Праудфут.

Широким жестом указывает на Стеллу, которая скромно стоит в углу и под слова Сэвиджа улыбается преподавателям приветливой улыбкой, совсем уж не подходящей моменту.

— Господа преподаватели, уважаемые члены экзаменационной комиссии, — заговаривает Праудфут своим деликатным голосом, — будет очень полезно, если я посещу каждую гостиную и посвящу студентов в наши обстоятельства. Я прошу вас…

Он ловит взгляд Сэвиджа, и, предоставив Праудфут окучивать учителей, они вместе отходят чуть в сторону, быстро отгораживаются заглушающими чарами.

— Докладывай.

— Стадо перепуганных ослов. Дико упрямые. Талдычат о своих правах и неприкосновенности. Каждый третий угрожает засудить. Каждый второй припоминает мне школьные годы и какой я был балбес. Каждый, конечно же, лучше нас знает, что теперь нужно делать. Я допросил всех по одному, недолго, минут по пять. У половины алиби железное, у половины — фиговый листок. Последнюю пару недель все вечерами сидят и бешено проверяют экзаменационные работы, выставляют годовые отметки. Кто-то делает это в компании, отсюда и алиби, а кто-то в одиночестве, поэтому придется устанавливать свидетельства портретов и призраков. Большинство с девицей особо не контактировали, штат хоть маленький, но все занятые под завязку, дружат парами-тройками, а на ней в первый год так и вовсе воду возили в плане нагрузки, часто пропускала трапезу, просто чтобы управиться со своими обязанностями. За столом сидела вон там с краю, первые полгода с ней соседствовала мадам Трюк, преподаватель Полетов, и отчасти покровительствовала, но в ноябре здесь появился новый учитель Истории, он же взял у старших курсов Защиту, и почти все показали, что этот профессор Барлоу с профессором Вэйл близко общались, постоянно обсуждали рабочие вопросы и программу…

— А что этот Барлоу?

— Ничего не отрицал, о девице отзывался сердечно. Кажется, очень обеспокоен ее судьбой. Это ему больше всех невтерпеж начать поиски. Алиби у него нет.

Пока Сэвидж постукивает каблуком по каминной решетке, он оборачивается и пару секунд наблюдает за тем чародеем в коричневой мантии. Тот всем видом излучает беспокойство: ходит взад-вперед, мнет руки, губы закушены, темные с проседью волосы чуть растрепались; он то и дело достает из кармана часы и хлопает крышкой, прекрасно зная, который час.

Или зная, что в этот час должно происходить?

— Макгонагалл вся на взводе, — продолжает Сэвидж, — кажется, очень сочувствует девице. Я когда сел с нее брать показания, думал, она либо расплачется, либо голову мне отсечет. Вот кто ревет в три ручья, так это Стебль. Ее мальчишка.

— Нотт на Пуффендуе?

— Шляпа в ударе в этом году. То магглорожденную на Слизерин отправила, а вот чистокровного в сотом колене — на Пуффендуй. При том, что это сын того самого Нотта, которого мы прижали в марте. Осиротел мальчуган. Мать, как помнишь, получила условно-досрочное, потому что с годовасиком на руках осталась. Дом их после обыска конфисковали и позже спустили с торгов… В общем, парню повезло, что он в школе все это время был. Сам по себе пацан как пацан, общительный, мирный, видимо, не оправдал ожиданий родителей, из-за чего унывал, но старался вписаться в коллектив. Отчасти взял на себя роль шута, лишь бы приняли. Все стало выравниваться, но когда по весне снег стаял, и все дерьмо про отца всплыло, его вовсе стали чураться. Ни в какие конфликты жестко не ввязывался. Впрочем, Стебль какие-то серьезные инциденты отрицает. На фоне домашних дел успеваемость просела. Ну а экзамена по Трансфигурации боялся, как судного дня. Вот и торчал у профессора Вэйл каждый вечер до посинения.

— Почему Стебль сама с ним не стала заниматься, если знала, что у него проблемы?

Это ненужный вопрос. Глупый вопрос. Вопрос от почти постыдной обиды, от которой першит в горле. Если бы ей не пришлось заниматься с этим мальчишкой…

Сэвидж все прекрасно понимает и тем беспечнее пожимает плечами.

— Стебль говорит, это забота старост — мелких подтягивать, а у нее и так дел невпроворот…

— Как будто у профессора Защиты от темных искусств… — он осекается. Смаргивает, говорит резче, чем Сэвидж заслуживает: — Значит, его могли выбрать в качестве жертвы по нескольким причинам. Либо потому что он сын Пожирателя, тогда у нас политическое высказывание. Либо потому что он чистокровный, а для таких ритуалов всегда важна кровь. Праудфут сказала, это ритуал для призыва темной силы.

— Конечно, вся дрянь — она на крови.

— Я пытаюсь понять выборку жертв, связаны ли они только обстоятельствами или же были выбраны задолго до сегодняшней ночи. В отличие от мальчика, профессор Вэйл — не идеальная жертва для такого рода ритуалов. Она не магглорожденная и не чистокровная, не ребенок и не старуха…

— Не девственница.

Сэвидж делано изумляется тому, что видит в его глазах.

— Чего? Один из наиболее частых критериев для жертвоприношений, между прочим.

Он прикрывает глаза, лишь бы не видеть этого нахального лица.

— Значит, мальчишка был главной жертвой, а она оказалась там случайно? — спрашивает Сэвидж чуть более сдержанно.

— Не уверен. Видишь ли, она не случайно там оказалась. Она вышла из кабинета спустя минуту после того, как отпустила мальчика, и, по всей видимости, последовала за ними.

Сэвидж прищуривается.

— Она же девица наблюдательная. Сметливая. Наверняка заметила какую-то странность за тем, кто пришел за мальчишкой. Чуть подумала и решила вмешаться.

— Если так, почему она никого не предупредила? Не позвала на помощь? Если бы она поняла, что мальчику угрожает опасность, она бы…

— О, считаешь, у нее хватило бы ума не геройствовать?

И вот поэтому тоже ему нужен был именно Сэвидж. Руки чесались отвесить ему по морде за этот развязный тон, но за пределом гневной оторопи лежал факт:

— Она и не видела причин геройствовать. Она доверяла тому, кто забрал мальчика… Знала его очень хорошо. Звала по имени.

Сэвидж жует щеку.

— Тогда почему сначала спокойно отпустила мальчика, а потом вдруг подорвалась через минуту, если ничего не заподозрила?

— Она подобрала что-то с пола. Мальчик что-то обронил, решила ему отдать? Или ей что-то подкинули, что-то проклятое, и это полчинило ее волю, выианило из класса? И та, и другая версия имеют значительный пробел. Она ушла, не подозревая, что мальчик в опасности. Тот человек, который забрал мальчика, уже ее обманул, что мешало ему отделаться от нее, в крайнем случае, оглушить, устранить? Однако в конечном счете она оказалась на месте преступления в положении жертвы.

— Значит, нужны были оба?

— Оба. Или она одна.

Сэвидж хмурится.

— Ты сам сказал, она не самая идеальная кандидатура для такого дерьма.

— Мы слишком мало знаем о ритуале, чтобы отметать такой вариант. Может, чистота крови не так уж важна. Может, гораздо важнее магический потенциал волшебника, а у преподавателя он куда больше, чем у первокурсника. Допустим, тот человек пришел за ней, но увидел, что она с мальчиком, не ожидая, что они и после отбоя засидятся, солгал первое, что в голову пришло — будто его послали отвести мальчика в 0гостиную, потому что иначе она сама бы пошла мальчика провожать, а времени уже было в обрез, и вот он забирает мальчика, может, чтобы оглушить его за углом и вернуться уже за ней…

— Но она сама идет за ними следом. Почему? Совпадение? Или между ними был тайный знак? Или давняя договоренность? — Сэвидж выдерживает паузу и медленно качает головой. — А еще не следует забывать про старый-добрый «Империус». Увидев с нею мальчишку, он не стал рисковать и похищать ее в классе на глазах у портрета, а выманил из кабинета. «Империус» объяснил бы, почему она не сопротивлялась, пока ее и мальчика вели к месту ритуала. Почему не попыталась позвать на помощь. А на месте ее уже расколдовали. Я хоть мало что понимаю в этой чертовщине, но, кажется, для таких ритуалов очень желательно, чтобы жертва как можно больше мучилась, страдала и боялась, а для этого нужно быть в сознании.

Мучилась. Страдала. Боялась. В сознании.

— Кстати, я задал вопросы про Миртл, — чуть бодрее, чем следует, добавляет Сэвидж. — Рыть тут нечего. Хоть какая-то хорошая новость. Дело быстро раскрыли.

— И?..

— А вон, — Сэвидж широким жестом указывает на школьного лесничего, Хагрида, который с очень встревоженным видом жмется в углу, будто пытается стать незаметным вопреки своему огромному росту, — любитель дикой природы. Завел опасную зверюшку, та сбежала и довела Миртл до инфаркта или что-то вроде того. Хагрид был на третьем курсе, его отчислили и сломали палочку. Дамблдор по доброте душевной уговорил Диппета оставить его при школе в локотрусах ковыряться.

— «Что-то вроде инфаркта»?

— Захлебнулась в соплях, ну. Не цепляйся к этому. Июнь, экзамены — просто совпадение. А нынешний преступник выбрал то же место, вероятно, как раз из-за байки про смерть Миртл, искал что-нибудь «кровавое», даром что кладбища при школе нет.

— Я допрошу Хагрида еще раз.

— Как твоему самодурству будет угодно, но ничего толкового ты от него не услышишь. Он на все лады повторяет, что «ничего не делал», что «и пальцем ее не тронул», ну и зверюшку свою выгораживает, мол, «он был маленький и совсем не кусался, не мог он этого с ней сделать», но, знаешь, последнее дело — тратить время на это нытье. Тогда произошел несчастный случай. Дело закрыто. А вот сейчас — то еще дерьмо.

Он смотрит через весь зал на Хагрида, чтобы не смотреть на Сэвиджа.

— Ты узнал, кто еще из персонала был в школе, когда погибла Миртл?

— Да, поспрашивал. Из нынешнего коллектива только трое, не считая Хагрида. Дамблдор и профессор Нозарис преподавали соответственно Трансфигурацию и Древние руны, а профессор Барлоу тоже был тогда третьекурсником. Нозарис все подтверждает. Дамблдор, видимо, решил, что ты его уже допросил, а я для него птица недостаточно высокого полета, поэтому…

— Он отказался давать показания?

— Ага. Здорово живем, да? Тут уж я не рискнул давить, и так старик уже сто раз пожалел, что нас впустил.

— Ясно. А что этот Барлоу? Если он был тогда студентом, его точка зрения может отличаться от общепринятой.

Жаль, до сих пор нет на руках дела…

— Да он вообще большой оригинал, скажу я тебе. Историк! Всюду теории заговора. Про Миртл, кажется, готов был лекцию мне прочитать. И следствие, понимаете ли, вели из рук вон плохо, и никому не нужна была школа на грани закрытия, и всем было выгодно, чтобы нашли козла отпущения, и решение суда ему кажется странным, ну просто заткни фонтан…

— Он что-то знает. Я должен с ним поговорить.

Сэвидж кладет ему руку на локоть.

— Слушай, Скримджер, ты должен вести расследование и организовать уже чертовы поиски. Потом, как всех запряжешь, сядешь отдохнешь, лапки вытянешь и прочитаешь протокол допроса этого оратора. Если, конечно, хочешь тормознуть все дело еще часа на три и завести в тупик. Ты понимаешь, что творишь? Думаешь впрячься в два параллельных расследования за раз, а время дорого. Поверь, Миртл уже спешить некуда…

— Ее история может быть ключом к сегодняшним событиям.

— Ее история кончилась ее гибелью, а у нас другая ситуация, по крайней мере, пока, — Сэвидж ухмыляется, но взгляд его тяжел. — Это не поможет нам найти пропавших.

— Это поможет найти виновных.

Слова вырываются прежде мысли. После них странный холод в груди. Сэвидж молчит слишком долго для своего обыкновения. Его рука на локте становится как из чугуна.

— Понял, — кивает наконец Сэвидж будто бы непринужденно и убирает руку. — Кстати, что по исполнителям?

— Праудфут предполагает тринадцать. Самое оптимальное для ритуала такой силы и сложности, к тому же нумерологическое соответствие…

— А, чертова дюжина — эт как по учебнику, — Сэвидж сплевывает на пол и поднимает тяжелый взгляд, впервые действительно омраченный нелегкими мыслями. — Детишки напакостили, да? Вот тебе и выпускные экзамены. Эх, вот бы хоть одну девчоночку, я б ее в раз расколол…

— Вот именно поэтому Директор запретил нам приближаться к студентам. Остается надеяться, что деканы сделают свое дело и Праудфут не подведет.

— «Остается надеяться»? Не держи меня за дурака, Скримджер. Ты намерен уволочь из этого курятника всех причастных, и тебя не остановит, что клювики у них еще желтенькие.

Он поднимает на Сэвиджа прямой взгляд.

— Организатор — совершеннолетний. Скорее всего, преподаватель. Предположительно, тот, кто забрал мальчика. Тот, которому она доверяла. Тот, кто увел ее за собой, чтобы убить. Нужно найти его. Раньше, чем мы найдем их. Раньше, чем он их найдет. Покажи мне протоколы допросов.

Читать все нет времени, да и Сэвидж сработал пока по общей схеме, чисто на установление алиби и выявление связи с жертвами. Для краткости Сэвидж писал только фамилию свидетеля. Так что мешает спросить Сэвиджа прямо: «Кто-нибудь из преподавателей представился именем Конрад?». Но почему-то он не делает этого. Решение повременить принято почти инстинктивно, как во время охоты приходится руководствоваться чутьем, когда стоит выйти из засады, когда выстрелить, зная, что есть только одна попытка, иначе дичь уйдет, и никакие собаки ее не настигнут.

Иногда надежнее расставить силки.

* * *

Как только он объявит о начале поисков, тот, кто за всем этим стоит, поймет, что они ищут еще живых, и это будет противоречить первоначальному преступному замыслу. Преступник сделает все, чтобы найти ее и мальчика первым, и вряд ли ему будет стоить большого труда завершить начатое. Уже безо всяких ритуалов.

Он не может совсем не допустить персонал до поисков. У него всего трое офицеров, и один должен остаться в замке на случай, если привидения и портреты все-таки что-то обнаружат, а также чтобы следить за Дамблдором. Это будет Праудфут — есть еще надежда, что студенты начнут говорить. Остаются он, Сэвидж и Долиш. Втроем вручную прочесывать огромную территорию школы — безумие.

Поэтому он разобьет всех преподавателей на пары. Это непростое решение. Пар меньше, чем было бы одиночек, и время поисков растянется. В одной паре окажется тот, кого они ищут, и кто с особым усердием будет искать потерпевших. Однако это гарантирует хотя бы небольшой шанс, что если преступник и опередит их, рядом с ним будет свидетель, который если не остановит его, то…

— Составь список тех, у кого есть алиби, и отдельно тех, у кого нет. Перемешаем. Ты, я — возьмем наиболее неблагонадежных, выдели кандидатов.

— О, с неблагонадежными тут жила, начальник, ты только посмотри, что тут за лисица в курятнике-то прописалась! Эй, Снейп!

Снейп?!

Рука выхватывает палочку в мгновение ока. Этот неосмотрительный жест производит приятный эффект: преподаватели расступаются, кто с оханьем, кто с аханьем, и остается один-одинешенек тощий заморыш, закутанный в черную мантию, вжимает голову в сутулые плечи, затравленно озирается, ну вы только пожалейте его, а рука-то, рука в долю секунды скользит за пазуху…

Белая электрическая вспышка, и палочка мальчишки вышибает искры о плиты пола. Увы, сразу поймать ее он, опираясь на трость, не мог.

— Сэвидж, арестуйте этого человека и конфискуйте его палочку.

— Мистер Скримджер! — Дамблдор не кричит — пока — но голос наконец-то неприкрыто холоден и перекрывает собой возмущенно-встревоженные вздохи преподавателей. — Арестовывать моих сотрудников без предъявления обвинения…

— Мистер Северус Снейп, — он цедит слова четко и громко, не удостоив Дамблдора и взглядом, и с каждым словом приближается к мальчишке, которого уже схватил за плечо Сэвидж, — вы задержаны по подозрению в покушении на убийство…

— Подозрение — это еще не обвинение! — Дамблдор тоже стремительно подходит к Снейпу.

Сам Снейп, понурившись, глядит исподлобья, и глаза выдают его: такого исхода он ждал.

— В случае мистера Снейпа имеются отягчающие обстоятельства.

— Мистер Скримджер…

Глаза Директора утрачивают умиротворенное созерцание, сверкнули, перекатились, как оброненные монеты… Что же, господин Директор сам вырыл себе яму слишком либеральной кадровой политикой?.. В глубине живота рождается чувство насыщения, как если бы бросили туда лакомый кусок.

— Северус Снейп, — произносит от медленно и смотрит на Дамблдора, даже не скрывая своего торжества, хотя неизвестно, как его лицо способно отразить столь сильное чувство, — член запрещенной экстремистской группировки «Пожиратели смерти».

Вздохи преподавателей разом накрывает тишина, и тут же прорывается возгласами. Этот гул на пару секунд подхватывает его на своих волнах, возвышает на гребне, пока он имеет удовольствие наблюдать, как Альбус Дамблдор на миг совершенно теряется. И пусть голос Директора тверд и делано спокоен, в лучистых глазах кроется призрак страха.

— Бывший член экстремистской группировки, мистер Скримджер.

— Так это правда?! — вскрикивает кто-то из преподавателей.

— С мистера Снейпа были сняты все обвинения! — Дамблдору все же приходится возвысить голос.

— Но клеймо с него так и не сняли, — он так и не спускал со Снейпа палочки и теперь просто возводит ее чуть выше, — покажите нам свою руку, мистер Снейп.

Ворчащая и зудящая масса преподавателей подается ближе, несмотря на его обнаженную палочку, снова слышатся возгласы, теперь негодующие, напуганные, Снейп еще больше съеживается и украдкой косится на Дамблдора, как нагадивший пес — на хозяина.

— Это ни к чему, — Дамблдор воздевает руки. — Повторяю, мистер Снейп был оправдан по всем пунктам обвинения. Он был глубоко законспирированным агентом, и принятие Метки было необходимостью для…

Взмах палочки, и рукав черной замызганной мантии Снейпа сам собой задирается. На бледном предплечье, которое он тут же пытается прикрыть трясущейся рукой, клеймо в виде черепа, изо рта которого вьется змея. По залу проносится гул потрясения.

— Пожиратель!

— В школе!

— С детьми!

Дамблдор твердит что-то про необходимость, про крайние меры военных лет.

— А, он убивал и пытал тоже по необходимости? — выкрикивает кто-то. — Черт возьми, и я работал с этим уголовником бок о бок!

— Вы не предупредили нас, Альбус! — вторит еще один возмущенный голос. — Кого вы привели в школу? К детям!

— Да-да, повяжите его, господа офицеры! — призывает третий. — Мне он всегда казался подозрительным. Я готов сообщить некоторые свои наблюдения…

— Он еще когда сам был студент, ненавидел магглорожденных, — с горячностью утверждает четвертый, — проклятья насылал, отраву наливал, а теперь стал детей чморить уже как преподаватель, стыд и позор! Я никогда не могла понять, как вы могли взять настолько некомпетентного человека на должность после Горация, хотя, будем честны, и у того рыльце в пушку было… Что вы сделали с мальчиком, Северус?!

— Ну конечно, это он виноват! — срывается пятый. — Паршивый ублюдок, а мы ничего не знали и оставляли с ним наедине детей! Лишь бы до родителей это не дошло! А бедняжку мисс Вэйл он еще с зимы окучивал, все нахаживал к ней по вечерам, вот в конце концов и придушил в темном углу!

Кажется, если позволить им, они заклюют Северуса Снейпа, и даже Дамблдор, воздевший руки в примирительном жесте, их не устрашит. Однако в позе Дамблдора ощущается неумолимая решимость, и чутье подсказывает, что все они враз оказались на грани не скандала даже, а натуральной потасовки. И все инстинкты призывают к действию. Схватить первым. Оттащить в угол. А уж там…

— Прошу, остановитесь! — вмешивается сильный, взволнованный голос. Тот самый учитель в коричневой мантии, Барлоу, он выходит вперед и без промедления останавливается рядом со Снейпом, разве что руку на кривое плечо не кладет, оборачивается то к мракоборцам, то к Дамблдору, то к преподавателям с убеждающим жестом умелого оратора: — Темное прошлое профессора Снейпа, безусловно, важно для расследования. Но сейчас эта склока мешает нам приступить к поискам! Господин начальник, — так, он обращается не к Директору, а к нему, главному следователю; его глаза синие, на лбу испарина, голос немного дрожит, но взгляд его прям, — прошу вас, не будем тратить время на выяснение старых грехов. Если нужно, держите профессора Снейпа под стражей до выяснения всех обстоятельств, но давайте же начнем поиски. Ведь я правильно понимаю, что жертвы исчезли не по чье-то злой воле, а из-за магической аномалии, которую еще никто не успел толком изучить. Даже если вы найдете человека, который хотел им навредить, даже если это профессор Снейп, он не скажет нам, где они! Мы должны искать сами, верно? Мы должны искать скорее! От этого зависят жизни профессора Вэйл и мальчика!

Да, этот человек умеет захватить внимание. Вероятно, в классе его слушают, приоткрыв рты.

— Благодарю вас, профессор, — голос Дамблдора почти легок, но в серебре его длинных волос и бороды еще будто сверкают отблески молний, — мы все здесь заинтересованы в том, чтобы как можно скорее приступить к поискам…

— Мы приступим к поискам немедленно, — он говорит это громко, для всех, а сам смотрит в глаза того встревоженного учителя, который так и не отступил назад к остальным, пытаясь нащупать, что там за призывом к действию, за решимостью прервать начальство: свой интерес? Страх? Секрет? — Но сначала мистер Снейп еще раз даст показания о том, что он делал минувшим вечером, мне лично.

Под его взглядом Снейп, ощетинившись, говорит тихо и безнадежно:

— Я ничего с ней не делал. Ни с ней, ни с мальчиком. А ходил я к ней, чтобы журнал заполнять. Сегодня другим занят был. Я ничего…

— Какую должность вы занимаете, мистер Снейп?

— Я профессор Зельеварения.

— Значит, несмотря на ваш возраст вы достаточно компетентны, чтобы вести эту сложную дисциплину?

— Директор счел меня достаточно компетентным.

Еще бы нос вздернул.

— Директор прав, о вашей компетентности хорошо известно из протоколов следствия. Я могу назвать поименно террористов, которые свидетельствовали против вас на допросах и даже на судебных заседаниях. Ваши разработки зелий, которые применялись для пыток заложников, вполне изучены нашими специалистами. Известно, что и Оборотное зелье, которое использовали в преступных целях ваши собратья по секте, было наилучшего качества. И сейчас мы с вами уединимся для приватной беседы, и вы снова изложите мне вашу версию событий минувшего вечера, а также опишете мне характер ваших отношений с профессором Вэйл…

И если в перерывах вы будете кричать и просить остановиться, так даже будет лучше.

— Северус, вы не обязаны ничего объяснять сверх того, что уже сказали офицеру Сэвиджу! — восклицает Дамблдор, оставив личину благодушия или хотя бы благожелательности. — Мистер Скримджер, я не потерплю подобного обращения с моими сотрудниками. Я категорически возражаю против задержания профессора Снейпа только на основании его прошлой судимости! Оборотное зелье не входит в школьную программу…

— Темный ритуал, который был почти совершен два часа назад, тоже не входит в школьную программу, Директор. В вашей школе наблюдается древнейшая библиотека и отменные специалисты по темным искусствам с криминальным прошлым. Северус Снейп…

— Тот факт, что профессор Снейп часто посещал профессора Вэйл, объясняется тем, что я лично попросил профессора Вэйл взять над профессором Снейпом шефство для введения его в курс дела, поскольку профессор Снейп вступил на должность посреди учебного года. К тому же, они знают друг друга со школьной скамьи, учились на одном факультете. Молодым специалистам необходимо поддерживать друг друга. Я принял мистера Снейпа в школу, потому что я всецело доверяю ему; мое доверие он уже не раз оправдывал с риском для жизни, поэтому я с готовностью оставляю его наедине с детьми и сейчас настаиваю на его непричастности к печальным событиям этой ночи…

Дамблдор ступает ближе на шаг, хотя на лице его написано, что против воли он приближается к чему-то мерзкому и опасному. Глаза глядят пронзительно поверх очков-половинок, и безмолвная секунда отпущена на то, чтобы припомнить все тайное и минувшее.

— Свобода профессора Снейпа — принципиальный вопрос нашего дальнейшего сотрудничества, мистер Скримджер, — негромко, холодно, властно произносит Альбус Дамблдор. — И если хотите еще допрашивать его, до здесь и в моем присутствии. Я не допущу, чтобы вы проявили известную пристрастность в отношении моих сотрудников.

Так старик припомнил ему Фрэнка и Алису. Грязный ход. Слишком грязный для человека, который так тщательно следит за чистотой своих рук и даже подола мантии. И тем действенней выпад: напоминание о давней вине сродни удару наотмашь, и на миг он теряется, что и сказать.

— Я не понял, Дамблдор, вы его покрываете? — в потрясении восклицает один преподаватель и тычет пальцем в Снейпа. — А если он преступник? Я лично голосую за то, чтобы господа офицеры взяли его под стражу, а лучше вообще забрали его напрочь из нашей школы! Иначе я первый уволюсь…

— Гидеон, не советую вам пороть горячку, — откликается Дамблдор, не отводя взгляда.

— Но он — Пожиратель!..

— Да, профессор Снейп, к нашему общему разочарованию, бывший Пожиратель смерти, — от резкого, закаленного годами учительства голоса Минервы Макгонагалл вздрагивают почти все присутствующие. Макгонагалл выступает вперед и обводит пристальным, суровым взглядом Снейпа, Дамблдора, того красноречивого учителя, наконец, задерживает взгляд на нем. — Однако у профессора Снейпа на минувший вечер есть алиби. Сразу после ужина и до момента, как Директор созвал общий сбор всех учителей, мистер Снейп в моем присутствии доводил до ума заполнение журнала. Это был именно он, не кто-то иной под Оборотным зельем, я готова поклясться.

Минерва Макгонагалл бледна, встревожена, но прекрасно владеет собой. Он ловит себя на ненужной мысли, что за двадцать лет она мало изменилась, разве что в тугой прическе появилась первая проседь. Взгляд ее строгих светлых глаз все так же зорок и строг. На миг он чувствует себя тем упрямым студентом на второй парте, который убеждает себя и ее, что понял мудреную теорему, но почему-то ни черта не может наколдовать, а она говорит, как чеканит: «Я ожидаю от вас большего, мистер Скримджер», и после этого он готов горы свернуть.

— Руфус.

Впервые она обратилась к нему по имени. В школьные годы это было немыслимо, а теперь — вдруг так естественно. Не потому что она не изменилась, а потому, что изменился он. И впервые за долгое время он глушит в отдаленнейшем уголке души сомнение, ожидала ли она от него… этого.

— Руфус, — негромко, спокойно, твердо повторяет она, верно, ведомая чуткостью педагога или укротителя диких зверей, — мы все хотим найти мальчика и мисс Вэйл. Помогите нам это сделать. Не будем тратить время на вражду. Отпустите профессора Снейпа под мою ответственность.

Он смотрит на нее и ощущает, как в голове немного проясняется. До той степени, чтобы вопрос «И чья это будет ответственность, если этот подонок вонзит вам нож в спину в качестве благодарности?» остается между ними двумя и находит ответ в мимолетной грустной улыбке на контуре ее строгих губ.

Он убирает палочку в кобуру.

— Мистер Снейп, ваша помощь будет необходима для поисков. Однако ваша палочка останется конфискованной и будет возвращена вам позже. Праудфут, осуществите экспертизу.

Они все — Снейп, Макгонагалл, Дамблдор, — вправе спросить у него «когда — позже?» и требовать ясности, и много чего еще, но в эту игру так играют: услуга за услугу, уступка за уступку, и нечего размусоливать. По знаку Сэвидж отпускает Снейпа, и все, что тот может себе позволить, чтобы потешить униженную гордость, так это брезгливо отряхнуться, как и подобает вшивой шавке, которую в лютую зиму пригрели и откормили досыта на хозяйских харчах.

* * *

Когда он вновь обращается ко всем, его голос абсолютно бесстрастен, будто и не было никакого общественного возмущения, несостоявшегося ареста и неуспешного допроса минуту назад, будто его совсем не трогает вопрос, который он обязан задать:

— Кто знает, во что были одеты мистер Нотт и профессор Вэйл?

— Майк был в форме, — сразу же откликается профессор Стебль. — Черная мантия, рубашка, сейчас жарко, без джемперов разрешаем ходить, галстук наш, желтый с черным. Ботиночки у него коричневые, он плохо их чистит, на шнурках. У него был портфельчик, тоже коричневый, маггловский, на металлической застежке, великоват для него, а в портфельчике он, к слову, носил маленького игрушечного нюхлерчика, память о доме, там-то все разворошили после обыска, ну, после того, как его отца при аресте… А Майк, он так переживал, но виду не показывал, его бы засмеяли, дети бывают так жестоки, и никак не добьешься, чтобы… Говорят, он с этим нюхлерчиком в обнимку спал, когда думал, что никто из мальчишек не видит.

Стебль подносит руки к дрожащему рту и давит рыдание. Кто-то треплет ее по плечу. Кто-то неловко переглядывается.

А он даже не может ничего сказать. Плюшевый нюхлерчик. «Что-то небольшое, темное, пушистое». Мальчик выронил свою игрушку. Она могла бы отдать завтра ему этого нюхлерчика. Но не могла допустить, чтобы ребенок в ночь перед ужасным экзаменом спал без своего единственного друга под подушкой.

Праудфут деловито чиркает пером и бодрым тоном не дает людям размякнуть:

— Записала, что-нибудь еще?

— Хорошо бы нам описание внешности пропавших, да поподробнее, — замечает Сэвидж и многозначительно приподнимает бровь.

Ну конечно. Он забыл спроситься о внешности. Потому что перед глазами и так стоял образ слишком живой, отчего он до сих пор сам себе запрещал обратить к нему пристальный взор. Но он не может отдать его другим. Он должен спросить и услышать, как ее будут описывать чужие, полагая, что они знали ее достаточно хорошо, чтобы сейчас бегло набросать множество «важных примет». А он будет слушать и кивать и благодарить их за сотрудничество.

— А вы сможете создать портрет по воспоминанию? — вдруг спрашивает тот учитель в коричневой мантии, Барлоу. — Я виделся с профессором Вэйл вчера днем, это будет самое свежее…

Праудфут оживленно кивает, но он тут же прерывает:

— Достаточно словесного описания.

И учитель, и, что раздражает, Праудфут, оглядываются на него в досаде.

— При всем уважении, сэр, — говорит учитель, — так будет дольше и менее точно. Мое воспоминание о профессоре Вэйл...

В том-то и дело, твое воспоминание. Говоришь, свежайшее, но на самом деле — любое, какое сочтешь нужным отдать. Возможно, подправленное так, как выгодно тебе. И на это вы ждете добро? А Стелла даже не думает о рисках для следствия, ей просто не терпится занимательный эксперимент с ментальной магией.

— Я сказал, достаточно словесного описания. Вы готовы его предоставить, или мы воспользуемся другим свидетельством?

Очень хочется, чтобы учитель оскорбился. Заупрямился. Отступил. Однако учитель сдержанно кивает и принимается диктовать Праудфут. То же самое — по внешности мальчика — вызывается следом предоставить профессор Стебль, которая все твердит что-то про плюшевого нюхлерчика, которого, видимо, тоже надлежит записать пропавшим без вести.

Праудфут работает быстро. За считанные минуты перед ними в воздухе ткутся два портрета, и он заставляет себя смотреть на ее образ, созданный по чужим словам, и от наброска мягкой улыбки странно колет в боку. Он осознает, что последний раз видел ее совсем другой: бледной, истощенной, почти больной, натянутой струной, замкнутой стеной и, Боже, плачущей; плакала она из-за него.

А он …бесстрастно глядел на нее слезы.

Он не понимал тогда, почему она плачет так горько, и списал все на излишнюю эмоциональность. Быть может, ее огорчала его слабость, отчужденность, но он так и не понял, зачем она пришла к нему. Между ними все было кончено. Она отвернулась от него в презрении, омерзении, когда увидела, что он сотворил с лучшим другом ради того, чтобы за него же отомстить и больше. Он знал, что она никогда не поймет, не примет, и не рассчитывал ни на что. На что же рассчитывала она, когда все-таки пришла? Когда, как ему говорили потом не раз, ночами держала его за руку, а ее пускали, потому что знали, что она все равно не уйдет? Он тогда попрекнул ее, что она делала это все только для спокойствия совести. И, может, говорил с нею так, чтобы она убедилась в справедливости своего поступка. Не мучила себя сомнениями, а что было бы, не отвернись она от него. Они оба знали, что он все равно довел бы дело до конца. Если он чего-то и хотел, так это не увлекать ее в бездну вслед за собою. Так и случилось, и все сложилось к лучшему для нее. Единственное, о чем он жалел, о чем он и сказал ей, так это что она все равно оказалась так близко. Он видел же, как сказалась на ней близость с ним. Каждый крошечный след на иссушенном лице, каждый спутанный волос, каждый нарыв на пальце, который она по привычке давила ногтем при сильном волнении — во всем этом он был виноват.

…Руки его по локоть обагрены ее красотой.

Через пять минут перед ними в воздухе два портрета, которых отличает излишняя гладкость кожи и симметричность черт, сдержанность красок и едва уловимая неестественность пропорций — все то, что пробуждает в глубине груди тревожное чувство несоответствия между живым и тем, что живым быть не должно, но искусно тому подражает, как куклы или неостывшие мертвецы. И на это они потратили так много времени? Он заставляет себя приглядеться хотя бы к портрету мальчика, но невольно смотрит на второй портрет. На ее портрет. Стискивает зубы и трость.

Где ее волосы? Мягкие под его ладонями, густые и тяжелые, кипучей волной по плечам, по грудям, золотое руно, она никогда не носила их так. Почему глаза так пусты и спокойны? В них исчерпались моря всего света, в них отражался блеск звезд и пламя свечи, темнели они в неге и в гневе светлели, и каждая капля слез была каплей крови, которую она отдала. И лицо слишком бледно, и губы тонки…

…А щёки у неё, что спелые яблочки, когда улыбается — на них по ямочке. Целовать бы их. Целовать.

Неуловимым, отточенным движением он бьет себя тростью по больному бедру.

— Сейчас мы разделимся на пары, — обращается он к собравшимся. — Деканы остаются в замке и находятся со студентами в гостиных…

— Мистер Скримджер, позвольте, — срывающимся голосом просит Стебль, — позвольте мне искать Томми. Я не смогу… не смогу просто сидеть, пока он невесть где…

— Вы не будете просто сидеть, профессор, — ласково отзывается Праудфут, которая отлично умеет проявить твердость, внешне оставаясь мягкой. Конечно, в таком состоянии участие Стебль в поисках просто немыслимо. — Вы будете со своими студентами. Исчезновение мистера Нотта — не только ваше горе, но и всего факультета. Вы потеряли члена семьи. Пусть ваши студенты это почувствуют — и содействуют!

— Скажите своим оболтусам, — добавляет Сэвидж, — что дело ведет сам начальник Мракоборческого отдела. Это вам не в плюй-камушки играть. Всех деканов касается!

— Младший офицер Праудфут остается в школе и координирует сообщение с гостиными, а также собирает информацию у призраков и портретов. Призраки и портреты продолжают сканировать замок, но основные усилия поисков будут направлены на территорию школы. Прочесывать придется вручную. Состояние пропавших неизвестно. Последствия прерванного ритуала и аномального выброса непредсказуемы, поэтому требуется соблюдать крайнюю осторожность…

— Почему же, Руфус, — миролюбиво, разе что чуть насмешливо замечает Дамблдор, — у меня есть все основания надеяться, что состояние профессора Вэйл и мистера Нотта не должно вызывать сильных опасений. Все дело в природе аномалии, которую вы, должно быть, не имели времени доподлинно изучить… Я уверен, они живы, и уверен, что наши усилия увенчаются успехом.

И он, скрепя зубами, вынужден, как когда-то очень давно, обратиться к учителю и задать прямо вопрос, над решением которого бился отведенное время и не преуспел ни в чем, кроме как ощутил особенно остро собственную ограниченность, «недостаток воображения».

— Не объясните, профессор, почему вы так уверены?

Дамблдор, конечно, только того и ждал.

— Лишь предположение, Руфус, лишь предположение… Видите ли, аномалия была вызвана сильнейшим выбросом защитной магии удивительной, высшей природы…

Старик проводит бледной рукой по серебряной бороде. Глаза поверх очков-половинок сверкают в торжестве тайного знания.

— Насколько я могу судить, природа той магии — сила жертвенной любви. Именно она нарушила ход ритуала.

— Вы хотите сказать, профессор Вэйл защитила собою ребенка? Но если она сделала это ради мальчика, — в волнении подхватывает тот учитель, Барлоу, и между ним и Дамблдором читается явная связь давно знакомых людей, понимающих друг друга с полуслова, — если она спасла его… Магия перенесла бы их в безопасное место, не так ли? Сохранила бы их в здравии и целости! Мы просто должны понять, где именно в нашей школе...

— Я не могу знать наверняка, господа, — с внезапной усталостью разводит руками Дамблдор. — Когда речь идет о любви… «тайна сия велика есть». Я лишь пытаюсь воодушевить вас. Совместными усилиями…

Пытается воодушевить. Пытается рассуждать. Пытается рассмотреть ее под микроскопом, описать как феномен, расценить как доказательство очередной его человеколюбивой теории, в которой, как всегда, слишком много любви и слишком мало человечности. Вокруг старика собираются преподаватели и внемлют, как торжественной проповеди.

А все это время там. Где-то. Выпитая досуха. Он знал, как это больно, когда из вен вместе с кровью вытекает магия. Или когда внутри все скручивает и тут же разрывается, расширяется и вырывается за пределы тела, разобщенное, испещренное, и кожу плавит сила, которая всегда была тебе послушна, но вот встала на дыбы. Когда он только пришел в себя в больнице после ареста Лестрейнджей, первое, что высказали ему целители, это сомнения, сможет ли он вновь колдовать. Не дышать, не ходить, а колдовать. Те действия, на которые он направил свою силу, извратили самую ее суть. Колдовать он смог, но опасения остались, уже не о самой способности, а о пределах ее. Слишком далеких теперь пределах. Его заклятия теперь были, как пули, меткие, прицельные, разрушительные. Он мог хотеть вскрыть конверт и вместо того распороть кипу бумаг. С зимы он привыкал держать свою силу как бы на предохранителе, даром что новая палочка так удобно лежала в руке, была послушна, эффективна, и он чувствовал, как магия концентрируется в ней с нетерпением, и это напоминало ему… напоминало о легкости, которую он ощутил, когда позволил себе делать то, что ему так хотелось.

Как сейчас хочется намотать на кулак белую бороду старика и приложить его виском об угол стола.

Он отворачивается к окну, чтобы прикрыть глаза и задержать в памяти эту картину. Там, за окном, уже рассвет. Ее все еще нет, он не знает, жива ли она, жив ли ребенок, да, он должен помнить о ребенке, должен помнить, хотя он понятия не имеет, что будет дальше, точнее, он знает определенно, какие действия надлежит предпринять, но даст ли это хоть какой-то результат — неизвестно. Известно, что с самого начала он стремится все делать правильно, и именно поэтому этого недостаточно. Чем точнее процедура, тем больше контроля, тем медленней движется дело, тем туже натянуты нервы, тем яснее, что иного пути нет, как бы ни хотелось сорваться с места еще два часа назад, бежать в одиночку по траве и по камню, рыть землю ногтями и выть на луну.

— Сэр! — в зал вбегает запыхавшийся Долиш с большим ларцом под мышкой. — Вот оборудование. И дело о смерти мисс Уоррен. Собак одобрили.

— И где же они?

Долиш робеет.

— Сказали, пришлют по возможности...

Он отворачивается. Выглядит это, наверно, надменно, как плохо скрываемое раздражение высокого начальства. И, пожалуй, он правда раздражен. Но подлинно он чувствует облегчение, которое приносит абсурдная, краткая мысль: она не хотела бы, чтобы ее искали собаки. Не любит она собак.

Он открывает ларец и достает необходимое оборудование. Учителя замирают, поглядывая кто с нетерпением, кто с опаской. Он должен провести инструктаж. И голос его не должен дрожать ни в гневе, ни в вожделении, литься, как холодный поток подо льдом реки, как лилась бы горячая кровь из виска старика, если бы только он поступил бы так, как ему хотелось, а не так, как следовало.

— Вы, Дамблдор, я полагаю, предпочтете остаться в школе, чтобы обеспечивать безопасность студентов? Я оставляю с вами младшего офицера Долиша. Можете всецело на него положиться. Он обеспечит связь со мной. Офицер Сэвидж, вы будете осуществлять поиски в паре с профессором Снейпом. Вторая пара — мистер Хагрид и профессор Кеттлберн. Третья пара…

Он объявляет пары, скомпоновав, по заметкам Сэвиджа, по двое тех, у кого твердое алиби, и тех, у кого его нет; тех, кто предельно спокоен, и тех, кто оттирает тревожный пот; тех, кто слишком говорлив, и тех, кто молчаливей могилы. К чести преподавателей, никто не возмущается, не просится в пару с закадычным приятелем. Все чувствуют: времени и так ушло слишком много. В глазах собравшихся следствие до сих пор топчется на месте, и плевать на ту огромную работу, которую они уже проделали на три фронта. Это всегда остается вне внимания непричастных. Половина из них уже придумали, как бы на месте властей лучше и быстрей справились с задачей и отправились спокойно спать. Всем этим энтузиастам, детективам-любителям, истеричкам и невротикам с комплексом бога, он вручает копии довольно-таки подробной карты школы и ее территории, и кто-то в паре сразу начинает препираться, кому нести карту, а кто-то жалуется, что слишком мелкий шрифт. Потом с помощью Праудфут он надевает на участников поисков браслеты-маячки, которые, зачарованные, тут же отражаются разноцветными точками на всех картах. Когда браслет защелкивается на детском запястье коротышки Флитвика, тот вздрагивает, смотрит с укоризной, но молчит. Высокая преподавательница надменного вида (алиби у нее железное) возмущается, что браслета самостоятельно не снять. Кто-то шутит, что ей идет это изящное украшение.

Так получается, что Праудфут, а не он, застегивает браслет на руке той женщины со змеиными волосами, чей голос оказался ему знаком. У него нет времени на сожаление, но ощущение, что он зря упустил возможность заглянуть ей в глаза, сказать ей хоть слово, не покидает его. Все, что он успел понять по протоколам допросов — она учит детей, как прорицать судьбу. И, может, достаточно того, что она знает, какие сны снятся ему пред рассветом. Знает, чьи он находит тела.

Разница лишь в том, что сегодня все опять наяву.

Он проговаривает инструктаж: как искать, на что обращать внимание, какого цвета подавать сигнал. Кто-то переспрашивает, на кого-то шикают. Он распределяет направления поисков.

— Долиш, — напутствует он, — как только пришлют собак, свяжитесь со мной. Дожидаться мы не можем, пора начинать.

— Как, мистер Скримджер, вы тоже пойдете? — в деланом удивлении вопрошает Дамблдор. Тон его легок, но по намеку дюжина взглядов тут же скользит по его трости, и хорошо, если в вежливом недоумении.

Трость он стискивает и с озлобленной нарочитостью, почти деланно хромая, приближается к Директору на пару шагов.

Конечно, ему пристало бы остаться. Пристало бы спокойно сесть, сверить все протоколы допросов, координировать связь со студентами, обрабатывать полученную информацию, а еще внимательно изучить дело о смерти Миртл Уоррен, и, конечно, не спускать глаз с Альбуса Дамблдора…

Но кто сказал, что он все еще способен поступать так, как было бы правильно?

— Назовите причину, по которой я не должен идти.

Глаза в глаза. Те, напротив, спокойные и холодные, как у кита. Ну? Что мешает старику сказать так же легко, так же во всеуслышание: «Ты знал ее. Ты любил ее. Ты погубил ее. Какое право ты имеешь искать ее теперь, а еще и надеяться?»

А может, что-то другое. Может, это голос внутри его головы.

— Я лишь заметил, что вы не определили никого к себе в пару, — Дамблдор, не отводя льдистого взгляда, миролюбиво разводит руками. — Опрометчиво будет идти одному.

Он прилагает все усилия, чтобы не измениться в лице, разве что чуть вскидывает бровь. Он уже готов обозначить полномочия главного следователя, а заодно и начальника Мракоборческого отдела, придавив сапогом все трезвые доводы рассудка, которые воплощает благообразный старец, как…

— Руфус, давайте я пойду с вами.

Он оборачивается почти в удивлении и смотрит на Минерву Макгонагалл. К ее строгому, открытому лицу чуть прилила кровь от решимости, от острого сочувствия. И вдруг происходит немыслимое — она будто чуть смешалась, оробела будто… под его взглядом.

— Понимаю, я как декан должна быть со своими студентами, — немыслимо, она будто оправдывается, и его вмиг ошпаривает глубоким стыдом за то, что он до того смутил ее одним только взглядом… кого же она видит в нем?.. — Однако, Руфус, понимаете, я довольно близко знала мисс Вэйл… Недостаточно близко, как мне бы хотелось… Как я должна была… — глаза ее дивно блестят; зачем-то она в руках мнет платок в шотландскую клетку. Глядя на Минерву Макгонагалл, он не может называть вещи своими именами, и разум отказывается соединить в один образ этот платок и эти глаза. — Я вам помогу, я хорошо знаю территорию школы, я…

Она сбивается. Неумолимая Минерва Макгонагалл, которая безукоризненно помнит все свои лекции наизусть и читает их твердым, суровым тоном, впечатывая знания в умы учеников, сбивается, имея храбрость признать ошибку, в которой виноваты они все: слишком много требовала и слишком мало замечала, слишком мало знала, слишком мало заботилась. И сейчас ей нечего предложить ему, кроме своего бесплодного раскаяния, кроме запоздалого материнского чувства, кроме такого же яростного нежелания сидеть и ждать, сложа руки, хотя это было бы разумнее, это было бы верней…

Она ничего не может знать, но единственная понимает, что нужно ему. И в тот самый миг, когда он уже хочет сказать: «Да, да, пойдемте», а еще, может, впервые назвать ее вслух по имени, раздается:

— Позвольте, Минерва, я все же замечу…

Он оборачивается на Директора, уже не стараясь следить за напряжением мышц лица, а тот лишь улыбается и качает серебряной бородой:

— Я полагаю, мистер Скримджер согласится, что вам в эту ночь необходимо быть со своими студентами. Только вы сможете убедить их сотрудничать со следствием, и только вы сможете держать их в узде, когда они узнают, что творится в школе. А в качестве сопровождающего для мистера Скримджера у меня есть отличный кандидат. Профессор Барлоу, — Дамблдор дружески кивает тому учителю в коричневой мантии, который, кажется, сам немало удивлен такой рокировкой, — прекрасно знает территорию школы, по субботам уже полгода водит студентов в пешие походы по окрестностям. Вместо него за слизеринцами приглядит профессор Нозарис, ей не впервой, а вот вам, Руфус, просто необходим компетентный напарник. Впотьмах как нельзя лучше ориентироваться вдвоем, чтобы достичь лучшего результата…

Он уже готов огрызнуться, чтобы и не вздумал старик навязывать ему своего соглядатая, как слышит:

— Вы согласны, Конрад?

Та удавка на шее, сотканная из упущенных секунд, перекрывает дыхание.

Конрад. Вот ты кто.

Онемевшей рукой он опирается о трость и заставляет себя в полнейшем бесстрастии посмотреть на профессора Конрада Барлоу.

Тот чуть разводит руками, будто взмахивая крыльями.

— Как скажете, сэр. Если господин начальник найдет это целесообразным. Мне без разницы… Лишь бы скорее начать!

И с жаром соединяет ладони, почти в молитвенном жесте.

— Профессор Барлоу, я буду признателен вам за участие, — произносит он ровно, даже несколько безучастно. —Долиш, зафиксируйте начало поисков: два часа сорок шесть минут.

На Барлоу он не смотрит — точнее, делает вид, что не смотрит, на самом деле замечая, дрожат ли у того руки, блестят ли глаза, насколько торопливы движения, с каким шумом вдыхает тот воздух — и стремительно шагает к выходу, ожидая, что будет делать тот теперь: снова представится, протянет руку для пожатия, подстроится в шаг или попробует обогнать, заговорит ли первым?..

Теперь, когда они приступили к поискам, Конрад Барлоу больше не изнывает от тревоги и бездействия. Руки Конрада Барлоу решительно сцеплены в замок, шаг стремителен, взгляд прояснился и видит впереди цель. Это факт, который пока ничего не значит.

Учителя видят, что недолго ему со своей тростью идти впереди, но все равно расступаются, предоставляя ему вывести их всех из зала. И когда двери перед ними распахиваются, Дамблдор окликает его с тем выражением лица, которое характерно для священников на отпусте:

— Руфус… Ищите правды.

Честность — самая великая роскошь в играх с лжецом.

— Я ищу виновных.

Старик кладет руки поверх бороды. За его плечом Минерва Макгонагалл прижимает клетчатый платок к уголку рта. Нет, она так и не заплакала.