Методика Защиты (гет)

Пришли пятикурсники и просидели до середины ужина; Росаура сама уговорила их завершить занятие и пойти уже поесть, потому что прекрасно знала: утром перед экзаменом ни один из них от волнения не проглотит и крошки — без увещевания учителей, конечно же. Значит, надо хорошо подкрепиться сейчас. Ее тронуло, как они благодарили ее, когда уходили, а она напутствовала их просто и честно: «Не корите себя за то, что чего-то не успели, не усвоили или не дочитали. Вы сделали все, что было в ваших силах. Отдохните этим вечером с чистой совестью и, ради Бога, постарайтесь поспать. Думайте о том, что завтра в это же время экзамен уже будет позади, а вы уже другие люди, свободные и счастливые».

Они посмеялись, поблагодарили ее и ушли.

Сама Росаура на ужин все-таки не успела: первокурсник Майкл пришел, еще когда пятикурсники не разошлись, и теперь смотрел на нее глазами, полными отчаяния. У одиннадцатилетних подростков, в отличие от шестнадцатилетних, абстрактное мышление работает не очень здорово: вообразить себя на следующий день живым и здоровым, не то что свободным и счастливым, после экзамена по Трансфигурации Майкл никак не мог.

Майк звезд с неба не хватал. Не мог на месте усидеть, задирал девчонок, бузил с мальчишками, считал ворон и в потолок плевал, порой буквально. У доски кривлялся или угрюмо смотрел в пол. Однажды в приступе отчаяния стукнулся лбом о стену, когда Росаура попросила его подойти к наглядным таблицам и с них прочитать написанное крупными буквами правило, которое они учили уже вторую неделю. То, как весь класс покатился со смеху, быстро выдернуло его из меланхолии. Да, Майкла был тот еще раздолбай, обаятельный, как и всякий одиннадцатилетний желторотик, порой изрядно подбешивал ленью и показным наплевательством, порой своими кривляньями доводил до глупого смеха, который больших усилий требовалось сдерживать… Родители Майка были чистокровные волшебники, однако в начале года он уже очень разочаровал отца тем, что не поступил на Слизерин, а в марте разочаровывать уже было некого: отец Майка погиб. Матери с годовалым ребёнком на руках было уже не до отличной учебы старшего сына; староста факультета Майка был слишком озабочен собственной успеваемостью, экзаменами и личной жизнью, чтобы нависать над каким-то бедовым первачком, а может, не хотел возиться с сыном человека, к которому после смерти общество предъявило много счетов; одноклассники после истории с отцом Майкла снова стали его чураться, и пошли насмарку все старания Майкла вписаться в коллектив, какие он предпринимал усердно с самого начала учебного года — к концу его он все равно остался один.

Тем больше Росаура удивлялась упорству Майкла, с которым он решился одолеть Трансфигурацию. По нему сложно было сказать, насколько тяжело он переживает семейные беды — слишком уж привык скрываться за маской шутника и простачка. Вероятно, он не совсем осознал даже, что именно произошло. Росаура не говорила с ним об этом, просто делала свою работу (и немного сверх того), однако не могла не заметить, что мальчик, которого чурались одноклассники, как будто только и ждёт их вечерних занятий. Быть может, страдать из-за Трансфигурации было понятнее и легче, чем из-за погибшего отца, который оказался совсем не тем человеком, каким сын привык его считать.

Когда Майкл подошел к Росауре впервые, он сказал: «Ну, мэм, ваш-то экзамен я как-то сдал. Позанимайтесь со мной, а? Пожалуйста!». В глубине души это тронуло Росауру. Ее-то экзамен сдали все. Росаура не слишком переживала из-за разброда и шатания, в которые уносило первый курс; еще Слизнорт успел дать ей совет не лишать детей детства и позволить им дурачиться в рамках безопасности, спрашивать кнутом только минимум, а к вершинам приманивать пряником. Росаура загнала половину первокурсников на три вечера дополнительных занятий перед экзаменом, тренировала с ними только тот формат заданий, который загодя вынесла в экзаменационные работы, и даже такие разгильдяи как Майкл наскребли на проходной балл. Секрет был прост: на второй год в Хогвартсе оставлять было не принято, а вылететь из школы было практически невозможно, и уж точно не за плохой результат на экзаменах. Секрет этот ученикам, конечно же, строжайше не разглашался, но для учителей был правилом: экзаменами стращаем, но в процессе не валим, коллеги, успеваемость у нас стопроцентная. Чего же приуныл Майкл перед Трансфигурацией? Просто Макгонагалл практиковала несколько иной подход. Дрессировала жестко, свой предмет ставила высоко, сравнивала, стыдила, заставляла прописывать строчки: все по старинке, надежно и эффективно. И, конечно, занятий перед экзаменами для первокурсников профессор Трансфигурации не проводила: вот с выпускниками сидела до полуночи, выбивая из них идеальные результаты, уж это было делом чести, а младших считала полезным подержать в мандраже перед судным днем. Еще Макгонагалл была принципиальна в отношении теории. Майкл, может, и сумел бы что-то наколдовать, превратить спичку в иголку, но вот объяснить, как происходит процесс превращения, какие формулы задействованы, какие законы выполняются, расписать все поэтапно в уравнении — тушите свет. Макгонагалл всеми фибрами души презирала такую «интуитивную» магию и требовала от учеников детально объяснять весь ход проделанной работы, снижала оценку на балл, если ученик пропускал этап или забывал правило. Росаура, будучи школьницей, возмущалась этим «буквоедством», но, став учителем, поняла неоспоримые преимущества такого подхода, пусть на своих уроках не слишком часто мучила детей подобным образом. К тому же, ее предмет предполагал больше практики и располагал к творческому подходу; Трансфигурация же, как и ее преподаватель, таких вольностей не терпели.

Сама Росаура Трансфигурацию терпеть не могла и помнила то чувство беспомощности и унижения, когда ей не хватало в характере четкости и дисциплины, чтобы добиться заветного «Превосходно». Макгонагалл критиковала ее за «мечтательность» и вечно недовольно косилась на длинные распущенные волосы, даже когда девочки пробегали мимо нее на перемене: на занятиях своих она железно велела заплетать косы или завязывать волосы в узел, чтобы не отвлекали от тончайшей работы и сложнейших формул. Так что Росаура могла представить, какой ужас Трансфигурация внушает в поджилки неусидчивым и недалеким первачкам. В каком-то смысле, для нее взять Майкла под крыло было своеобразным вызовом, чтобы отстоять перед Макгонагалл свою компетентность, путь и заочно — конечно же, ей она говорить не стала, что теперь каждый вечер по полтора часа сидела с Майклом до самого отбоя, жертвуя даже подготовкой слишком нервных пятикурсников, которые просились перед СОВ тоже заниматься вечерами напролет. Вот они-то уже взрослые люди, могут и сами себя организовать, чтобы в вечернее время самостоятельно заниматься. А одиннадцатилетний мальчишка без присмотра не продвинется дальше слов «Задача №». Он, бедолага, сыпался на попытке прочитать условие, а уж чтобы понять прочитанное требовался тринадцатый подвиг Геракла.

Пожалела ли Росаура, что взялась тянуть Майкла? Тысячу раз да. Буквально тысячу, хоть занимались они всего-то около недели: эти полтора часа по вечерам превращались в пытку для обоих. Майкл потел, сопел, стонал и хныкал, пачкал пергамент (и даже его ел). Росаура и раскладывала формулу на ассоциации, и придумывала рассказы про веселые путешествия вагончика материи по рельсам энергии, и рассказывала тему от лица плюшевого нюхлерчика, которого Майкл везде таскал с собой, и подсовывала Майклу тетради его одноклассниц с верным решением, и просила пересказать своими словами, и зазубрить наизусть, и в конечном счете ходила по классу, сжимая и разжимая кулаки, когда Майкл не понимал очевидного с пятого раза. Медленно, тяжко давались им плоды их совместных трудов. Майкл становился с каждым днем все бледнее и несчастнее, Росаура же все больше усилий прилагала к тому, чтобы не нервничать и сохранять доброжелательность… ладно, просто хладнокровие. Она должна была помнить самое главное: мальчик доверился ей. Его уже отвергли, назвали глупым, сочли неспособным, бросили щеночка в воду. Плавать-то его учить учили целый год, но кто в глазах школьника виноват в том, что он ничего не выучил? Конечно же, учитель. Злыдня эдакая. Представляете, какой соблазн у учителя за такое вот отношение отполоскать хотя бы на экзамене! И все же, задача Росауры была не в том, чтобы натаскать Майкла на «Превосходно» по Трансфигурации, и даже не в том, чтобы привести Майкла к моральному осознанию, что и толика его ответственности за плачевное положение имеется. Она просто должна была потерпеть его. И тем самым помочь ему пережить эти унизительные, беспомощные и унылые вечера. А еще дать ему хоть какое-то чувство удовлетворения от проделанной работы, от предпринятой попытки, чтобы он смог спать спокойно. Для детей очень важен хороший сон.

И вот, Майкл занял ее время ужина, а там полтора часа вылились уже в два, два с половиной… Поглядывая то на понурую макушку Майкла над изгвазданным пергаментом, то на часы, Росаура подбадривала себя теми же словами, что сказала в напутствие пятикурсникам. Уже завтра Майкл сдаст экзамен, старушка Минерва выведет ему «Слабо» и отпустит с миром, и все они станут свободными и счастливыми. Когда Майкл через четверть часа протянул ей на проверку три задачи на базовые формулы (край пергамента весь растрепался от того, как Майкл сжимал его вспотевшей холодной ладошкой) и сразу в глаза бросились элементарнейшие ошибки, Росаура вздохнула поглубже, выдохнула и снова вздохнула.

«Ему тяжелее, чем мне, — напомнила она себе. — Детям всегда тяжелее, чем взрослым».

— Майк, — сказала Росаура, — я понимаю, ты очень устал. И я тоже очень устала. Но будет обидно пойти спать, уже убив на Второй закон метаморфоз два часа и так ничего и не поняв, тебе не кажется?

— Кажется, мэм, — пробубнил Майкл.

— Давай сделаем так. Я пыталась тебе объяснить, но ты что-то не понял. Теперь ты попытайся объяснить мне, что именно ты не понял. И мы попробуем заново.

— Да ничего я не понял! — не выдержал Майкл и отшвырнул перо. Подбородок его задрожал.

Чтобы самой не отшвырнуть перо, Росауре потребовался вся ее педагогическая выдержка. За подбородок свой она не ручалась.

Спустя полчаса перед глазами расплывались корявые строчки, которые выводил Майкл, уже не чернилами будто, а своими непролитыми слезами, и Росаура вспомнила, как отец, напутствуя ее на первый год учительства, сказал, что изначально греческое слово «педагог» означало раба, сопровождающего ребенка до школы. Вот только вряд ли отец сам в это верил, подумала отвлеченно Росаура. Себя он считал скорее кем-то вроде восточного гуру… И ведь Барлоу тоже, поняла вдруг Росаура. Да-да! Такие как ее отец, как Барлоу, блестящие специалисты, гигантские профессионалы, харизматичные риторы, уверены, что открывают ученикам новые горизонты. Посвящают в тайное знание. На их семинарах, конечно, все демократично, открытая дискуссия, свобода самовыражения, они позволяют ученикам спорить, даже подталкивают их к этому, но все равно, они уверены, что формируют их разум. А в истоках задача педагога иная. Прежде чем добраться до знания, необходимо проделать путь, и на нем множество препятствий и опасностей. Сопровождающий нужен, чтобы помочь ребенку преодолеть этот путь. Быть может, это и есть образование.

Смирение — добродетель, которую не выбрал себе девизом ни один факультет Хогвартса. Но кто учитель без смирения? Ведь как это происходит: входишь в класс, влюбленный в свой предмет, выходишь с тяжелым осознанием, что на те высоты, которых достиг некогда сам, едва ли возможно привести кого-то за руку. Вы будете колупаться у подножия горы, и твой долг быть с теми, кто носом землю пашет, а те, у кого есть силы и способности, чтобы начать восхождение, обойдутся без тебя — на что еще им талант? Разве что укажи им верный путь, с тебя достаточно.

Так, раз поднявшись на вершину, ты спускаешься, чтобы остаться с теми, кому восхождение не под силу.

— Ну вот, вроде, — пробормотал Майкл. Плечи его совсем поникли.

Росаура взяла пергамент вялой рукой и поднесла к глазам. Чем дальше, тем кривее ползли строчки, и Росауре казалось, что она вконец окосела. А может, один учебный год уже довел ее до необходимости завести очки?..

— Слушай, Майк, что ты вот здесь…

— Профессор? Прошу прощения за вторжение в столь поздний час. Вынужден попросить вас отпустить Майкла со мной. Или вы очень заняты?

Росаура оторвалась от пергамента под ойканье Майкла и пугливое «Здравствуйте, сэр!». На пороге кабинета стоял Конрад Барлоу и вежливо, чуть раскаянно улыбался.

Спустя секунду Росаура осознала, что все еще молчит и, кажется, тоже застенчиво улыбается. В груди радостно билось сердце. Она была счастлива видеть его — и в то же время была не готова к этому. Их полуденный разговор все-таки взволновал ее больше, чем ей показалось поначалу, и на нее напала запоздалая робость. Как некстати, когда теперь ей позарез нужно было назвать его по имени, потому что так они условились, так теперь меж ними решено!

— Конечно, профессор, — быстро кивнула Росаура и тут же прокляла себя за трусость. — Мы уже совсем засиделись…

— Но, мэм, вы еще не проверили… — подал голос Майкл.

— Благодарю вас, профессор! — отозвался Барлоу и улыбнулся шире. — Майкл, прошу тебя следовать за мной. Уже совсем поздно, я провожу тебя в гостиную.

Майкл медленно начал комкать пергамент, чтобы запихнуть его в сумку, и уныло всхлипывать: никакой уверенности в том, что его не съедят с потрохами на завтрашнем экзамене, у него не прибавилось ни на йоту.

— Пожалуйста, мэм, ну хоть это проверьте! — взмолился он.

— Одну секунду, профессор, — попросила Росаура Барлоу.

— Конечно-конечно, — махнул рукой Барлоу и зачем-то сказал: — Семикурсники после ЖАБА по Зельям загуляли кошмарно. Директор распорядился проследить, чтобы к отбою все студенты были разведены по гостиным.

— Ох, а я и не слышала! — воскликнула Росаура и быстро поднялась из-за стола. Однако Барлоу снова махнул рукой:

— Нет-нет, что вы, это касается только… только деканов. Вы и так уже без сил. Ну, кончайте уже с этим оболтусом.

И Барлоу чуть подмигнул Майклу. Росаура удивилась. Не в правилах Барлоу было фамильярничать со студентами. Приглядевшись к нему из-за листа пергамента, Росаура отметила, что он выглядит слишком уж спокойным после их разговора. Тут же одернула себя: что ему теперь, трястись перед ней, как кролику? А вдруг он вообще уже сожалеет о том, что между ними произошло? Как будто что-то и вправду произошло. Глупости. Все коллеги зовут друг друга по именам. Это они все расшаркиваются, «профессор-профессор»… Тут она поняла, что он сам до сих пор ни разу не назвал ее по имени. Правда, что ли, пошел на попятную? Коллеги не напрашиваются друг другу на летнее путешествие…

— Все очень плохо, да? — вздохнул где-то под локтем Майкл.

Росаура спохватилась, что так и не прочитала ни строчки его каракуль. Голова болела. Голод мучил живот. А там на пороге стоял Конрад Барлоу, и впервые в его присутствии она не ощущала твердой почвы под ногами. Что за глупости!

Для очистки совести Росаура скользнула взглядом вниз пергамента и увидела неправильный ответ. Вздохнула. Покосилась на Майкла. Тот выглядел так, как будто у него умерла морская свинка, а он даже не может ее похоронить, потому что ее съела змея.

— Знаешь, Майкл, в этот раз очень даже неплохо! — воскликнула Росаура и сложила пергамент пополам, потом еще раз пополам, глядя, как на лице Майкла проступает недоверие, смущение, а затем — искра надежды. — Да-да! — раздула Росаура эту искру. — Ты очень хорошо постарался. Теперь иди спокойно и, главное, поспи. Сейчас тебе кажется, что в голове все смешалось, но за ночь все уляжется, и завтра на экзамене ты сделаешь, что сможешь. А что-то ты точно сможешь. Вот, у тебя наконец-то получилось. Получится и завтра.

Росаура постаралась подарить Майклу искреннюю улыбку — единственное, что ей оставалось для него сделать. Майкл робко перенял эту улыбку и вдруг расплылся до ушей.

— Правда, мэм? Уж спасибо вам! Хоть на «Слабо» наскребу, мама сказала, это уже хорошо будет, главное не завалиться...

— Конечно, твоя мама абсолютно права. Ты не обязан становиться отличником, главное — сделай, что в твоих силах, потрудись, как можешь, и то же «Слабо» будет наградой, главное, что заслуженной. Тут нечего стыдиться. Ты молодец! Другой на твоем бы месте просто махнул рукой и развлекался вечерами с друзьями, а ты правда трудился. Честные старания всегда окупаются, поверь.

Она осеклась от странного звука — ей показалось, что кто-то усмехнулся. Оглянулась на Барлоу и тут же устыдилась своего подозрения: он бы никогда… Вот и глядел на нее через весь класс, умильно сложив руки, и одобрительно кивал ее педагогической риторике. Верно, это какой-нибудь шаловливый призрак залетел к ней в кабинет, чтобы донимать ее всю ночь, и не такое послышится…

— Лучшего напутствия и не придумаешь, профессор, — воскликнул Барлоу и протянул руку вперед, будто желая приманить к себе Майкла. — Слышали бы мои жабовцы ваше наставление перед экзаменом! И все же, нам пора. Майкл…

Майкл еще раз благодарно кивнул Росауре, схватил сумку и вприпрыжку понесся к Барлоу. Барлоу опустил свою мягкую руку ему на плечо и отечески похлопал.

— Профессор, — улыбнулся он ей на прощание.

— Доброй ночи, — отозвалась Росаура, когда дверь за ними уже закрылась. Что ж, может, так оно и к лучшему. Ничего не должно измениться решительно в их обхождении, вежливость и предупредительность — их главные спутники. Она просто слишком устала, вот и ожидала, наверное, большего участия с его стороны…

Ей вдруг очень нужно стало, чтобы он позвал ее по имени.

Нога наступила на что-то мягкое. Росаура охнула и подняла с пола плюшевого нюхлерчика. Его острая мордочка смотрела умными стеклянными глазками.

— Уж ты-то точно завтрашний экзамен бы сдал, мистер Нюхля, — усмехнулась Росаура и погладила мягкий нос, — может, превратим тебя в Майкла на пару часиков?.. Проверим и мои способности в Трансфигурации заодно.

Нюхлерчик выглядел очень затасканным и пах так, как пахнут игрушки, которые прячут под подушкой. Майкл, наверное, с ним в обнимку спал... Как же он сегодня без своего плюшевого друга... Совсем ведь изведется!

Росаура понимала, что вручить Майклу плюшевую игрушку при Барлоу — рисковая затея, мальчик может сконфузиться от неловкости, однако она уж что-нибудь придумает. Еще хуже будет Майклу, если он, добредя до спальни, вытряхнет в отчаянии весь свой портфельчик и испугается, что потерял своего нюхлерчика, и тогда совсем не сомкнет глаз.

Росаура схватила со спинки своего кресла верхнюю мантию, набросила на плечи от греха — взыскательного взгляда Макгонагалл — подальше, а то не дай Мерлин столкнется в коридоре с уважаемым членом аттестационной комиссии, одетая неподобающе! — и выбежала из кабинета.

Высокие своды мрачного коридора озаряли всполохи факелов, и по стене скользили тени — одна выше, другая совсем маленькая — только что завернувших за угол. Их шаги эхом разносились по сводам, тревожа пауков и мокриц.

— Конрад, постойте! — позвала Росаура, и тут же опьянела от собственной смелости. Имя его так легко и свободно выпорхнуло у нее из груди. Она бросилась догонять их, как школьница, во внезапном привольном, летящем порыве; и кто бы попробовал над ней посмеяться в тот миг! На лицо ее легли отсветы пламени, но то уже озарилось изнутри новой радостью. — Конрад!

Завернув за угол, она резко остановилась, и шум ее каблуков эхом настиг ее, обескураженную. Посреди коридора замерли и оглянулись на ее окрик Майкл, а с ним вместо Барлоу — семикурсник с Когтеврана, Эдмунд Глостер.

— Профессор? — с почти безупречной улыбкой поздоровался Глостер.

— Что вы здесь делаете, мистер Глостер? Всем студентам нужно быть в гостиных до отбоя! Где профессор Барлоу? — спросила Росаура.

Глостер отчего-то замер на миг. Его темные глаза метнулись. Губы дрогнули.

— Ему пришлось срочно отойти. Патронус от Директора. Он поручил мне… — заговорил было Глостер, как раздался звонкий голосок Майкла:

— О чем вы, сэр? — воскликнул мальчик, удивленно глядя на Глостера. Глостер посмотрел на Майкла, а затем вновь на Росауру в холодном любопытстве ученого, наблюдающего занятный эксперимент.

Тут Росаура разглядела в полумраке, что мантия на Глостере не школьная, а учительская, очень похожая на любимую коричневую бархатную мантию Барлоу, ту, в которой она видела его пять минут назад…

— Как я могу вам помочь, профессор? — с неизменной вежливостью осведомился Эдмунд Глостер.

Тон его был благодушен, жесты — предупредительны, и Росаура смутилась на миг, приказала себе унять всколыхнувшееся было дурное предчувствие и еще раз спросила себя, не расшалились ли у нее нервы от переутомления и жары, и какая-то рассудительная, слизеринская ее часть сказала ей: «Уходи-ка ты отсюда, дорогая, и не наседай на деток. Даже если это очередные их шалости, не будешь же ты портить им жизнь за два дня до конца учебного года! Пусть деканы за ними бегают, это тебя не касается».

— Надеюсь, вы направляетесь сейчас в свои гостиные и не устраиваете игр в коридоре, — произнесла Росаура кислым учительским тоном. — Мистер Глостер, я даже не буду спрашивать о вашем необычном внешнем виде, я понимаю, вы празднуете сдачу экзаменов, но все же напомню вам, что официально до конца учебного года еще два дня… — от нее не укрылось, как Майкл недоуменно поглядел на нее, а Глостер сжал губы так, что вежливая улыбка на его лице показалась рваным швом. Росаура добавила в легком замешательстве: — Пожалуй, мне все же стоит проводить вас до гостиных, пока вы не создали лишних проблем, раз профессору Барлоу пришлось срочно отойти…

— Да вот же профессор Барлоу, мэм! — воскликнул Майкл и ткнул в Глостера пальцем. В лице Глостера ничего не переменилось, только глаза быстро окинули пространство, и Росаура заметить не успела, как он выхватил палочку и приставил ее к виску Майкла.

— Вынужден вас разочаровать, профессор. Проблемы создали вы.

— Уберите палочку, мистер Глостер! — воскликнула Росаура, не веря глазам и ушам, и рванулась на шаг ближе.

— Думаю, профессор, — сказал Глостер, глядя Росауре в глаза, — если вы попытаетесь позвать на помощь или сделать еще какую-нибудь глупость, мозги Микки превратятся в мясной фарш.

Майкл вскрикнул и попытался вырваться, как будто только теперь, когда угроза была озвучена, по-настоящему испугался. Глостер локтем прижал его за шею к себе, и с его палочки сорвался багровый отсвет. Майкл прерывисто дышал, но не мог больше произнести ни звука под чарами немоты.

— Не двигайтесь, мэм, — отчеканил Глостер, и острие его палочки, которую он все еще держал у виска Майкла, налилось белым цветом, как раскаленное железо.

Росаура медленно подняла руки, пока еще в умиротворяющем жесте.

— Если вы немедленно не уберете палочку…

— То вы не сделаете того, что я сказал, — бледное худое лицо Глостера казалось бесстрастной маской. — Если вы будете сомневаться еще хотя бы секунду, профессор, мы окажемся в очень некрасивой ситуации. И еще, отдайте мне вашу палочку.

Он не отрывал взгляда от Росауры. Не отрывал взгляда от Росауры и Майкл — молящего, перепуганного, но, о злая ирония, все же когда он говорил о грядущем экзамене по Трансфигурации, то казался охвачен большим ужасом. Росаура медленно опустила руку в карман. В голове судорожно метались мысли. Она же учитель. Она должна справиться. Эта препаршивая сцена как из какого-нибудь глупого маггловского фильма про заложников, и ладно что в голове не укладывается, почему это происходит здесь и сейчас, почему опять дети готовы мучить детей, главное, что она, как единственный взрослый, должна сообразить быстрее, что делать, найти решение, взять контроль…

— Не мешкайте, профессор. Или вы думаете, мы не найдем сегодня вечером еще одного ребенка для наших нужд?

Росауру пробила дрожь от его холодного спокойного голоса. Мысли как обрубило. Она достала палочку. Глостер на секунду он отнял свою палочку от головы Майкла и направил на Росауру. Она поняла, что сейчас он приманит ее палочку манящими чарами, и что-то — быть может, сама палочка ее — подсказало ей, как надлежит поступить. Гибкая ива согнулась почти колесом, прежде чем хрустнуть. Сквозь надлом показался серебристый волос единорога. Росаура увидела, что у нее дрожат руки. Кажется, кто-то кратко усмехнулся. На секунду Глостер отнял свою палочку от виска Майкла и направил на Росауру; она почувствовала, как обломки ее палочки соскользнули с пальцев, и в тот же миг яростно возжелала, чтобы Глостер остался безоружным.

Он вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли, и выронил свою палочку — ему будто ошпарило руку.

— Майкл, беги сюда! — воскликнула Росаура и сама рванулась навстречу, но тут же Глостер перехватил Майкла и завел ему руку за спину. Майкл беззвучно взвыл. Глостер взял его за оттопыренный мизинец и резко дернул. Майкл всхлипнул, из глаз у него хлынули слезы. Росаура окаменела.

— Еще хоть шаг, профессор, и мы услышим, как ломаются детские кости, — произнес Глостер. — Вы сыграли эффектно, вам полагается подобающий аккомпанемент!

— Боже, стойте!

Глостер чуть надавил на маленький тонкий пальчик, весь черный от чернил.

— Мы начнем с тех, которые не потребуются для письма, — прошептал Глостер.

Росауру прошибла ледяная дрожь.

— Отпустите мальчика. Мистер Глостер, я пойду с вами куда угодно и сделаю все, что вы скажете, только отпустите его.

— Предложение дельное, но нас не заинтересовало, — любезно ответил Глостер. — У меня есть получше.

Он поднял свою палочку и направил ее на Росауру. Она попыталась приготовиться к боли, к забвению, но всего-то ощутила, как горло ей сдавила невидимая рука, лишая ее способности произнести хоть звук.

— Ваша компания нам чертовски приятна, профессор, — сказал Глостер. — Вижу, вы та еще ведьма и без палочки. Сделаем еще так, — он взмахнул палочкой, и ладони у нее склеились друг с другом. — Думаю, пока этого хватит. Пройдемте.

Он чуть отпустил Майкла и сказал ему:

— Нам недалеко. Не переживай, это все игра, если будешь послушным, мы скоро тебя отпустим. Видишь, профессор Вэйл пойдет с нами, чтобы проследить, что ничего запрещенного правилами мы не делаем. Твое участие обязательно. Я буду держать тебя за руку. Попробуешь сбежать — я сломаю тебе палец. Если нам встретится кто-нибудь из взрослых, — Глостер посмотрел на Росауру, — вы, профессор, подтвердите все, что я скажу, уверенным кивком головы. Ну-ка, потренируемся.

Росаура с трудом отвела глаза от Майкла и заставила себя кивнуть.

— Вы будете убедительнее, профессор, если запомните, что от вашей покладистости зависит, сможет ли Майкл поиграть в нашу игру. А теперь подойдите сюда и идите вперед, куда я скажу, не оборачиваясь. Мы с Майклом пойдем за вами.

Росаура медленно приблизилась. Голос у нее отняли, но глаз пока не выкололи, и она, поняв, что даже самый негодующий ли, молящий ли взгляд не вразумит Эдмунда Глостера, посмотрела на Майкла, пытаясь ободрить его мягкой улыбкой. Она уже хотела было хоть как-то коснуться его плеча, но Глостер зашипел:

— Не прикасайтесь к мальчику, профессор! Ему же будет хуже.

Расправив плечи до боли в мышцах, Росаура еще раз улыбнулась Майклу. По указанию Глостера она двинулась вперед. Пошли они не к лестницам, а по дальнему, заброшенному коридору, где не висело ни одного портрета. Шок от происходящего смутил все мысли Росауры. Она не понимала, что творится, и мягкая, искренняя часть ее души стенала, что это все — какой-то глупый розыгрыш, не розыгрыш, так нелепая шалость, не шалость, так ошибка, страшная ошибка, последствий которой дети не понимают, а потому она, как взрослый, должна им объяснить и предупредить, прежде чем бить тревогу и ругаться, ведь не может же быть на самом деле… а разум, кажется, давно уже признал, что это именно то, чего она опасалась, о чем пыталась говорить с Альбусом Дамблдором, о чем предупреждал ее Руфус Скримджер, чего ожидал Бартемиус Крауч. Затишье было ложным. Ее подозрения были верны. Одни дети снова готовились запугивать и мучить других детей. И она понятия не имела, что может сделать, покорно следуя по темному коридору под прицелом чужой палочки, безоружная и безголосая.

Росаура задумалась над единственной загадкой, которую могла разрешить здесь и сейчас: судя по всему, Глостер выпил Оборотное зелье, которое злоумышленники украли у Слизнорта еще зимой, и приняла личину Барлоу, чтобы забрать Майкла у Росауры, не вызывая подозрений. И ведь когда Глостер вошел в кабинет, Росаура видела его как Барлоу. Что поменялось за пару минут? Майкл при этом все еще видел перед собой облик Барлоу… Они действительно хорошо подготовились, раз ввели в свой план Оборотное зелье и, кажется, стащили у Барлоу одну из его мантий — или сшили похожую. Если бы Росаура чудесным образом не прозрела… Она бы нагнала их в коридоре, объяснила бы Майклу, как решать задачу, и в неведении оставила бы мальчика в руках Эдмунда Глостера.

Так почему же?..

Они спускались по потайной лестнице уже на пару этажей вниз. На крутом повороте Росаура чуть не запуталась в полах мантии, и рука скользнула к вороту, чтобы удержать застежку. Под пальцами кольнулась маленькая брошка. Сердце вздрогнуло, а ладонь накрыла серебряное соцветие чертополоха.

…Она позволяет видеть вещи такими, какие они есть. Никто не сможет сбить тебя с толку или подчинить твою волю, если ты будешь её носить.

— Быстрее, профессор, — окликнул ее Глостер.

Росаура сильнее сжала ладонь, и острые серебряные листья кольнули, возвращая чувство реальности. Брошь и воспоминание о том, кто подарил ее — живее, острее боли в ладони, — вновь закрутили вихрь мыслей в голове Росауры: ведь должен быть выход, должен! Попробовать сбежать? Тянуть время и надеяться, что кто-то спохватится и станет их искать? Упасть в обморок и попытаться выхватить у Эдмунда палочку? Снова пойти на риск беспалочковой магии? Схватить Майкла и попробовать переместиться вопреки всем чарам школы — быть может, стены древнего замка уже впитал их отчаяние и страх, а потому Хогвартс даст им лазейку?..

Но что-то в самой глубине ее сердца говорило ей, что самое главное она уже сделала: шла в неизвестность вместе с мальчиком, которому было страшнее, чем ей.

Они вышли в коридор, и Росаура поняла, что они оказались на втором этаже, только по одинокой статуе в углу: все факелы были предусмотрительно потушены, а пара портретов завешаны темным полотном и, судя по отсутствию возмущения их обитателей, также лишены голоса. Шаги разнеслись эхом по пустому коридору, сбивчивый звук каблуков перемешался с плеском воды: на полу разлилась лужа. Глостер взмахнул палочкой, и впереди распахнулась старая дверь, крест-накрест заколоченная досками.

Они вошли в заброшенную женскую уборную, обиталище Плаксы Миртл. На пороге Росаура споткнулась и потеряла туфельку; воспользовалась секундным замешательством и ухитрилась вложить игрушечного нюхлерчика в ледяные руки Майкла.

— Ради общего блага, — негромко сказал Глостер.

— Ради общего блага, — раздался нестройный хор детских голосов.

Скрипнули двери — из кабинок показались фигуры в мантиях с капюшонами на головах, и после темноты коридора в глаза ударил холодный белый свет на кончиках десятка волшебных палочек.

— Это учительница! — вскрикнул кто-то. — Ты нас заложил, Глостер!

— Спокойно, — холодно пресек Глостер. — Она безвредна.

— Да она обо всем настучит Директору! — со злобой воскликнул другой голос.

— Не настучит, — коротко ответил Глостер. — Миртл не возвращалась?

— Нет, мы ее хорошенько заколдовали, дай Мерлин, к обеду очухается.

— Зачем ты учительницу притащил? Просто бы…

— Просто прикончить ее на месте потребовало бы слишком много времени.

— Стер бы ей память! — воскликнула какая-то студентка.

— Сама сотри, раз такая искусница. Что, слабо? Уймитесь все. Будем извлекать выгоду из сложившейся ситуации. Думаю, нам пригодится еще один участник.

— Ну конечно! — раздался радостный девичий голос. — Профессор Вэйл будет нам помогать! Профессор, я знала, знала, что вы с нами заодно!

— Профессор с нами, но вряд ли заодно, — сказал Глостер. — Поэтому на твоем месте я бы трижды думал, прежде чем так тупо палиться.

Он не назвал имен, но Росаура узнала голос Деборы Адэр. Невысокая фигурка неподалеку колыхнулась, неверяще мотнула головой под низким капюшоном.

— Но зачем тогда… Профессор, вы же слизеринка, я уверена, когда вы все узнаете, вы поймете… Мы тут…

— Замолкни.

Дебора осеклась. Отзвук холодного голоса Глостера звенел в тишине. Эдмунд взмахнул палочкой, и Росаура ощутила, как ей по позвоночнику провели будто холодным железом, и все ее тело застыло соляным столпом; рядом то же случилось и с Майклом, он так и стискивал своего игрушечного нюхлерчика. Кто-то из студентов выругался.

— Ты заколдовал преподавателя… — прошептал какой-то мальчик, то ли в страхе, то ли в восхищении.

— С профессором Вэйл у нас старая история, — как-то задушевно улыбнулся вдруг Глостер. — Зимой, помнится, именно профессор Вэйл самоотверженно спасла глупышку Энни и попортила нам планы. Никто даже не погиб, разве что старого Слизня наконец-то вытурили, и на том спасибо, хотя Дамблдор опять вышел сухим из воды. Я понял, что вас нельзя недооценивать, профессор, — он отвесил ей шутливый поклон, — еще на Самайн, когда вы уточкой повели магглорожденных своих утяток в резервацию. Но теперь, боюсь, ваша сердобольность привела вас в западню.Не переживайте, вы без дела не останетесь. А вы все, — Глостер отбросил улыбки так резко, как будто поменял маску, — если вздумаете отвертеться, ничто не оправдает того, что вы позволили мне все это организовать, подготовить и выполнить самую рискованную часть плана по захвату жертв.

Кто-то из студентов настороженно озирался, кто-то угрюмо сопел, кто-то переминался в сомнении. Глостер окинул всех долгим взглядом и проговорил:

— Все предусмотрено. Такой расклад даже усиливает наши позиции.

— Брешешь. Просто ты прокололся где-нибудь, а продолжаешь строить из себя самого умного, — насмешливо сказал ближайший к Глостеру старшекурсник.

— И в чем же, по-твоему? Разве зелье не сработало? — голос Глостера чуть изменился; Росаура догадалась, что он сам сомневается в эффективности зелья и пытается понять, как получилось, что она смогла увидеть его под личиной Барлоу, но признаваться в этом своим подельникам не спешил. Достал из-под мантии небольшую фляжку и отхлебнул — очевидно, зелья, чтоб не выдохлось. В глазах окружающих он все еще был неотличим от Барлоу.

— Отлично все работает, — подал кто-то голос. — Если б не пароль, я б в унитаз себя смыл, когда ты вошел, ну натуральный Конни.

— Что значит «усиливает наши позиции»? — спросила одна девочка. — Ты взял учительницу в заложники, чтобы торговаться потом с Дамблдором?

— Это значит, — бесстрастно отвечал Глостер, — что оно насытится сполна.

Школьники замолчали, переглянулись, кто-то обхватил себя руками.

— Напряглись? — усмехнулся Глостер. — До конца думали, мы тут в плюй-камни играемся? Я бы предложил слабонервным на выход, да вот только уж слишком далеко вы зашли. Для несогласных выход отсюда только один — в компании с малышом Микки и любезной профессором Вэйл. Разойдитесь.

Школьники отпрянули, и вокруг раковин с зеркалами освободилось пространство. Эдмунд знаком подманил еще троих старшекурсников, и все обнажили палочки.

— На счет три.

— Погоди. Мне этот тупой капюшон мешает!

— Снимать или нет — твое дело, — пожал плечами Глостер.

— Ну, мы же заколдуем ее, чтобы она ничего не запомнила? — уточнил его собеседник, указав на Росауру.

— Об этом не беспокойся, — усмехнулся Глостер. — Разве только тебе будет очень стыдно в ближайшие полчаса.

— Это перед магглолюбкой-то? — высокий юноша рывком скинул с себя капюшон, и Росаура узнала шестикурсника со Слизерина. Тот поймал ее взгляд и осклабился. — Вечер добрый, профессор. Как вам наше шоу?

— Закончил позориться? — оборвал его Глостер. — Начали.

— Нет, не начали, — остановила его другая старшекурсница. — Сначала расскажи нам, что будет потом.

— Я уже рассказывал. Мы теряем время.

— Ни черта ты не рассказывал. Ты говорил, что мы вызволим чудище, которое сожрет всех магглорожденных. Все.

— Если ты знаешь это и все равно стоишь здесь, значит, все остальное тебя и подавно устраивает.

— Вообще не устраивает, Эд. Ты вот хорошо придумал, сдал выпускные экзамены, исключение и факультетские баллы тебя уже не колышут. А нам еще год-два до аттестата зрелости. Что будет, если все это накроется, и только вы, семикурсники, сухими из воды выйдете?

— Ты готова выпустить чудище, которое сожрет всех магглорожденных, но все еще волнуешься из-за своей успеваемости? Сделай что-то со своими приоритетами, Лиз.

— Чудище? — воскликнул кто-то из дальнего угла. — Оно… оно прям тут, под полом?

— Можно и так сказать.

— Ты проверял? Или на понт нас берешь, а, Эд? — вперед выступил широкоплечий студент, видимо, квиддичный игрок. — Никогда до конца ничего не рассказываешь. Знание — сила, все дела? Только мы не настолько тупые, как тебе кажется. Пока не расскажешь все как есть, ничего делать не будем.

Квиддичист скрестил руки на груди. Его жест повторило еще человек пять. Глостер оглянулся, пытаясь сохранять свое ледяное спокойствие, но сорвался в раздражении:

— При ней рассказывать? — и махнул рукой в сторону Росауры.

— Именно, — подала голос Дебора. — Профессор Вэйл скажет, правду ты говоришь или мозги нам пудришь.

— О, нашей милой учительнице и не снилось, о чем мне удалось узнать! — воскликнул Глостер. — Это не входит в школьную программу! — он подошел к Росауре с тонкой улыбкой на дрожащих губах. — Все готовите нас к экзаменам, думаете, нас не волнует ничего, кроме призовых баллов, квиддича и девчонок? Работаете на середнячка, растите обывателя, а потом приходят к власти всякие психопаты и дурят головы, а стало идет за тем, кто вкуснее приманит. Ничего, не вы нам дадите, так мы сами свое возьмем.

Он подошел к Росауре и посмотрел на нее сверху вниз, рост позволял.

— Нет тут «хороших» или «плохих». Есть ресурсы и их распределение. Мы с магглами разные, вот в чем дело. У нас есть то, чего нет у них — волшебство. У них есть то, чего нет у нас — электричество. Не нужно всех этих слов про классовую борьбу, сословную структуру, чистокровные линии наследования и привилегии. Проблема в том, что волшебство и электричество не совместимы. На метафизическом уровне это доходит до параллельных мировоззренческих парадигм: магглы устремлены вперед, они живут прогрессом, создают все новые и новые технологии, подчиняют себе природу. Волшебники же консервативны, мы блюдем традиции, стараемся сохранить природу неприкосновенной. Если бы мы могли сосуществовать в двух параллельных мирах, как попытались триста лет назад благодаря Статуту о секретности, да времена поменялись. Магглы раскинули над планетой свою электрическую сеть и заставляют нас жаться по углам, да и тех становится все меньше и меньше. К началу двадцать первого века нам останется скрываться только на Южном полюсе. Lebensraum. Жизненное пространство — вот и вся философия. Вот то, о чем действительно волновались умные и богатые чистокровные волшебники, когда спонсировали Пожирателей. Плевать на этого Темного лорда. Плевать на фанатиков, которым дай только в крови искупаться. Их дело прогорело, потому что они грызлись за влияние внутри своего змеиного клубка. Их волновала власть. А нас, молодое поколение, волнует жизненное пространство. И мы его получим. Парадоксально, но чем умнее магглы изобретают всякие технологии, тем больше они тупеют в массе своей. Чтобы изобрести колесо, паровой двигатель, первую электрическую лампочку, требовались гении, которые нарождались поколениями. Теперь, когда они изобрели телефоны и компьютеры, электрички и холодильники, они расслабились. Им больше не нужно каждодневно сражаться за жизнь. Технологии обеспечивают им не только выживание, но и комфорт. Поэтому они будут распространять их везде. А сами — тупеть и лениться все больше и больше. Мы же хотим для себя другое будущее. Мы обладаем силой от рождения. И как бы вы в школе ни пытались закупорить эту силу в консервную банку, мы воспользуемся ею по своему усмотрению. Это магглы должны быть помещены в резервации. Пожалуйста, пусть у них там будут их пейджеры и пылесосы. Из-за технологий их персональный мир уже схлопнулся до комнаты с телевизором. Они потеряли вкус к жизни. Не учатся, не трудятся, не путешествуют. Почему таким, как они, достается весь мир, а мы должны ютится на клочках земли, куда пока не протянули линии электропередач? А чему учите нас вы? Одни призывали нас зарезать всех магглорожденных, как скот, потому что боялись потерять власть, другие — курить с магглами трубку мира и восхищаться их безделушками. Хватит, мы устали. Ваше поколение только расшатало наш мир. Мы хотим знать, что через двадцать лет нам не придется прятаться в пещерах. Для этого нужно думать о чем-то большем, чем политическое влияние и родовое наследство.

Глостер окинул взглядом затихших и присмиревших школьников. Они внимали ему так, что позавидовал бы маститый учитель. Глаза Деборы Адэр сверкали, как алмазы. Она посмотрела на Росауру и воскликнула упоенно:

— Теперь вы понимаете, профессор? Вы не должны нас осуждать, нет-нет! Видите, какой Эд умный? Он все нам объяснил. Если мы хотим жить в лучшем мире, мы должны постараться здесь и сейчас. Ради общего блага.

Эдмунд снисходительно выслушал эту пламенную речь и продолжил:

— Мы собрались, чтобы сделать решающий шаг. У нас нет времени на программу партии, игры во власть и поступательные реформы. Взрослые предельно ясно показали нам, чего стоит вся эта их политика. Мы просто сделаем то, после чего невозможно будет вернуть статус кво. Мы сделаем это сейчас, пока общество еще не оправилось от войны и привыкло уважать право силы. Ни Дамблдор, ни Министерство, ни фанатики не переиграют того, что сделаем мы. Все годы смуты они держали нас здесь, под колпаком, как неприкосновенный запас, говорили красивые слова о том, что мы — ваше будущее, поэтому школа должна оставаться в целости. А мы разрушим школу. Мы выпустим чудище, которое уже никто не сможет остановить, хоть все мракоборцы Министерства, даже великий Альбус Дамблдор. Начали.

Теперь колдовали без препирательств. Воздух уплотнился, завибрировал, потемнел. Горло перехватило удушье. Остальные студенты выстроились в подобие полукруга, взялись за руки и забормотали необходимые слова. Росаура считывала все этапы ритуала, но думала о только Майкле, который стоял на полшага впереди нее, и больше всего на свете желала коснуться его острого плечика.

«Господи, смилуйся над нами. Господи, помоги нам, помоги!».

Она ощутила, как кровь разогревается в ней и бежит по венам быстрее, и медленно, как будто утопая в сугробе, она сумела чуть приподнять руку и кончиками пальцев дотянуться до спины мальчика. Росаура так хотела надеяться, что он уловил хоть что-то, если вообще был еще способен мыслить и чувствовать, если страх не парализовал его крепче, чем проклятье Эдмунда Глостера.

«Господи, сделай что-нибудь, избавь нас от страха, прошу Тебя, помоги мальчику, помоги ему».

Воздух не разредился; просто легкие привыкли к плотному мареву колдовства и стылой злобы. Тишина будто тяжело дышала, напоенная кошмаром. Росаура подняла взгляд и увидела в полу на месте раковин огромное черное жерло. Оттуда тянуло вонью мертвой рыбы и холодом подземной воды.

— Где оно?.. — шепнул кто-то.

— Мы же уйдем раньше, чем…

— Оно там?..

— Оно там, — сказал Глостер. Его голос был едва громче шепота, но прозвучал как крик. — Оно спит веками под камнем, что был положен в основание замка. Салазар Слизерин поселил его там. Вы должны знать эту легенду, профессор, — он чуть усмехнулся. — Вот только вы, учителя, всегда пренебрегаете «ненаучным» знанием, не так ли? И учите нас быть слепыми и глухими к преданиям и мудрости, которую хранит память поколений, а не бумага.

Его слушали завороженно.

— Как ты хочешь его разбудить? — спросил кто-то.

— Лучше скажи, мы же сначала уйдем, прежде чем оно проснется, да? — уточнил другой.

— Оно большое?

— Оно кусается?

— Ты скажешь ему, что нас нельзя трогать?

— А оно понимает человеческий язык?..

Глостер поднял руку. Шепот смолк. Тогда он рассказал то, что вспышкой озарило память Росауры — старая легенда, которую пересказывали в слизеринской гостиной в самые темные ночи, когда на Черном озере бушевала гроза.

— Чудище это — василиск. Огромная змея, рожденная из яйца, жабой высиженного. От ее яда нет противоядия, кроме слез феникса, и любой, кто встретится с ней взглядом, умрет. Так умерла Миртл. Помните экспериментальный урок по истории, который провел нам здесь Конни зимой? То нераскрытое преступление и натолкнуло меня на верный путь. Оружие, которое защитит школу от смешения с враждебным миром, заложено в самый ее фундамент. Основатель позаботился о нас за много веков до нашего появления на свет. Мы разбудим чудище. Оно понимает змеиный язык, и Салазар Слизерин владел им, как и его потомки, и я почти уверен, что сорок лет назад Миртл погубил тот, кто мог говорить с василиском, как с равным существом по разумению. Я убежден, что это был тот староста, Том Реддл, который потом указал следствию на какого-то болвана, чтобы школу не закрыли. Он оказался слишком сентиментален и до чертиков привязан к этим стенам, а может, просто был трус. Мы же призваны к большей решимости.

— А ты, Эд? — выдохнула Дебора. — Ты говоришь на змеином?..

— Увы, нет, — с легкой досадой пожал плечами Глостер. — Но мы здесь не для разговоров по душам. Василиск создан для того, чтобы уничтожать тех, чья кровь нечиста. Мы разбудим его особым лакомством, чистой кровью в десятом колене, — Эдмунд подошел к Майклу и щёлкнул его по носу, — а дальше чудище само пойдет на зов. Нам всем не о чем волноваться — если только вы не храните грязный маггловский секрет о своем происхождении.

Студенты озирались. Глядели друг на друга из-под капюшонов, будто пытаясь нащупать слабое звено — или убедиться, что не у них одних затряслись поджилки.

— У меня бабушка из магглов, — дрожащим голосом призналась одна девушка, — неужели эта змеюка…

— Поверь, Эффи, весь замок напичкан куда более лакомой добычей, — улыбнулся ей Глостер.

— Мерлин, можно я выйду… — пробормотал один парень.

— Никто никуда не выйдет, Джек, — резко произнес Глостер. — Вы сами встали на этот путь. Мы все здесь — пострадавшие в войне, которую развязали шовинисты и магглолюбцы. У тебя, Терренс, родители были Пожирателями. У тебя, Гвендолин, мракоборцами. Не хочу оскорбить ничью память и не собираюсь судить ни тех, ни других, но что они оставили вам, своим детям, наследникам? Сиротство. Сиротство и мир, который не продержится и пары десятилетий. Они не решили проблемы. Дамблдор, Крауч, Визенгамот, Попечительский совет, Аттестационная комиссия — никто из них не решил проблемы!

— Но, Эд! — воскликнул высокий юноша. — Зачем натравливать чудище на магглорожденных, если главная проблема в самих магглах?

— Верно, Брюс, магглы — это чума. Но магглорожденные — ее разносчики. Крысы, которые залезли в трюм нашего корабля. Мы должны очистить школу. Очистить наше общество. Магглорожденные говорят о магглах с теплом, потому что это их родители, родственники, друзья. Они провозят в школу фотокамеры и плееры, ходят в их одежде, читают их книги. Делают их привлекательными в наших глазах. Это ловушка. Мы будем лететь на все маггловское, как мотыльки на костер, а магглы будут последовательно уничтожать наше жизненное пространство. Как осознанные члены общества мы обязаны вызвать хирурга, который вырежет опухоль. Мы не фанатичные сектанты, которые марали руки в крови своих жертв и находили в этом удовольствие! Но мы и не министерские чистоплюи, которые не смогли придумать ни одного закона, чтобы защитить наше общество. Все, до чего додумался Крауч — это разрешить мракоборцам убивать Пожирателей, не прошло и шести лет как Пожиратели убивали мракоборцев. Мы же уничтожим разово и массово мост, который перекинут между миром волшебников и миром магглов. Больше не будет ни симпатий, ни заблуждений, ни беспричинной ненависти. Только осознание необходимости. После того, что сделаем мы, наш мир уже не сможет оставаться прежним. Все вынуждены будут сплотиться и действовать сообща против общего врага.

Если бы Росаура могла говорить!.. Гнев вздымался в ней, гнев и боль, отвращение и ярость. О, если бы у нее была хотя бы минута, чтобы сказать им!.. Но разве не было у них минут, даже часов на уроках? В дискуссионном клубе, где Конрад Барлоу нарочно подбирал наиболее острые, полемические темы? Разве Дамблдор не говорил свои речи в Большом зале как проповеди о терпимости, любови и мире? Разве деканы и другие учителя не пресекали открытых проявлений вражды и травли, не проводили воспитательных бесед, не разводили их за руки, как малышей, втолковывая основополагающие истины? Сколько они учили, разговаривали, объясняли — и все равно среди учеников нашлись те, кто в этот поздний летний час, когда одноклассники их праздновали сдачу экзаменов и окончание учебного года, оказались здесь, объединенные убеждением о позволительности насилия «ради общего блага». Эти дети были рождены смутой, террор отнял у них невинность, чего же стоило ожидать, что они вырастут садовниками?..

Конечно, именно этого и ожидаешь больше всего. Что дети, на чьих глазах погибали взрослые, не захотят повторять их ошибок. Однако правда проще и горше: страх вошел в их души, а где есть страх, там нет места любви.

— Пора, — раздался голос Глостера.

Он убрал в карман часы и указал палочкой на Майкла и Росауру. Тело обдало горячей волной, и оцепенение схлынуло. Ноги тут же подвели, и Росаура упала на грязный мокрый пол и протянула вперед руки, чтобы подхватить Майкла. Чары развеялись, но мальчик пребывал в полном параличе чувств, даже не плакал, просто смотрел вокруг себя огромными глазами, остекленевшими от усталости и потрясения. Только сильнее прижал к себе игрушечного нюхлерчика. Не поднимаясь с колен, Росаура привлекла Майкла к себе. Немота все еще держала ее за горло, и оттого она все свои силы вложила в это судорожное объятие.

— Подведите их, — повелел Глостер. — Адриан, Поул!

К ним приблизились два старшекурсника; тот, кто схватил за шиворот Майкла, действовал решительно, тот же, кому выпало взять под локоть Росауру, старательно отвернулся. Жаль, она не могла окликнуть его по имени. Звук собственного имени порой творит с человеком чудеса, если его правильно произнести.

Нога оступилась, и на миг живот скрутило чувство невесомости. Росаура отшатнулась назад — туфля сорвалась и канула в черной дыре в полу. Стук каблука о склизкие стены заворожил всех присутствующих. Пару мгновений дети вслушивались в удаляющееся эхо. Росауру прошиб ужас. В этот миг она была благодарна, что ее держит за локоть чужая рука, пусть эта рука и подвела ее к краю бездны, из которой разило смрадом темнейшего колдовства.

— Ой, — выдохнул кто-то.

— Какая там глубина? — спросил другой.

— Как Астрономическая башня, только вниз! — заверил третий.

— Нора чудища под озером, — сказал Эдмунд Глостер. Он стоял по другую сторону дыры и не сводил с Росауры и Майкла бесстрастного взгляда. Добавил, будто зачитывая инструкцию: — Падать придется долго.

— Эд, постой!

Глостер с раздражением обернулся на Дебору Адэр. Она скинула капюшон, ее живое, умное лицо побледнело от волнения.

— Ты же… Ты что, хочешь сбросить их… туда?!

— Теперь я понимаю, почему тебя не зачислили на Когтевран, но и для слизеринки ты слишком тугодумка, — бросил Глостер.

Старшекурсник, который держал Майкла, отобрал у него игрушечного нюхлерчика и поднял над ямой. Майкл будто очнулся, дёрнулся, и точно закричал бы, если бы мог. Старшекурсник расхохотался.

— Ну давай, дотянись, Микки! Что, твой папочка-Пожиратель сшил тебе зверька из шерсти убитых магглов? Ведь такие, как твой отец, магглов за людей и не считали! Ну!..

— Перестань, — с ленцой вмешался Глостер, — мы здесь не для личных счетов, мы выше этого...

— Я выше э́того, — огрызнулся старшекурсник и ткнул палочкой в Майкла, — так что пусть подпрыгнет, чтобы получить обратно свою зверушку!

Росаура изо всех сил держала Майкла, который тянул руки к нюхлерчику и тяжело всхлипывал, умоляюще мотая головой.

— Заканчивай, — отмахнулся Глостер.

— Да отдай мальчику игрушку! — попросила какая-то девушка.

— О, заботливая какая! — осклабился старшекурсник. — С игрушкой под мышкой малышу летать будет приятнее! — вдруг он изменился в лице и со злостью швырнул нюхлерчика в яму. — Вот так и полетит, у-у!

Этот быстрый и окончательный жест и нелепые слова отчего-то поразили всех. Некоторые вытянули головы, вглядываясь, где сгинула игрушка. Кто-то охнул. Майкл ещё дёрнулся на руках Росауры и, окаменев, уткнулся мокрым лицом ей в плечо.

— Эд, ты серьезно? — медленно проговорил высокий юноша. — Прямо вот…

— Прямо вот туда, в эту дыру, да, — с раздражением сказал Глостер.

— Но я думал…

— Чудищу нужна свежая кровь, чтобы пробудиться.

— Но я думал…

— Что достаточно надрезать мальчику ладошку и хватит пары капелек?

Молчание, захватившее собравшихся, клокотало страхом и неверием.

С режущей остротой Росаура осознала: что бы ни случилось дальше, никто о ней не спохватится. Премудрый Директор, который говорил ей все те правильные слова о любви и о детях, за ней не придёт: он не всесильный Господь. Он, конечно, мог это предвидеть, но рискнул положиться на свободную волю и голос совести. Риск не оправдал себя. Она оказалась права, а Дамблдор прогадал. И он ее не спасет.

Глостер проговорил:

— Когда пробьет полночь и планеты выстроятся в ряд, мы бросим нашу жертву в яму, и чудище примет ее.

— Ты их убьешь?.. — ахнула одна девушка. — Он же совсем маленький!..

— Помнится, именно ты, Эффи, предложила взять этого мальчика с твоего факультета.

— Я… я не думала… Он просто подходил под твои параметры…

— Вы вообще мало думали. Но теперь раздумывать уже не время. Нет, я никого не буду убивать. И вы никого убивать не будете. Мы не фанатики и не мясники, чтобы марать себя невинной кровью. Жертва не запятнает жреца. Чудище само разберется с ними.

— Ты отправишь их к чудищу живыми?! — воскликнул юноша, который держал Росауру.

— Падать долго, сердце может остановиться в полете, а возможно, там слишком крутой спуск. Ну а если повезет добраться до логовища целыми и невредимыми, то змеи заглатывают свою добычу живьем и переваривают неделями, — бесстрастно пояснил Глостер. — Мы не будем решать за чудище, как оно предпочтет принять наше приношение. Или ты уже готов стать палачом из соображений гуманности? Убьешь профессора Вэйл? Сам? Или, может быть, мальчика?

Росаура сквозь одежду почувствовала, как похолодела рука юноши.

— Я… я в этом не участвую, — пробормотал он.

— И я, — вторило несколько испуганных голосов.

— Эй, вы чего? — возмутились другие. — Мы так долго к этому готовились!

— Все на кону, не дело отступать!

— Может, чудище их не тронет...

Взволнованные детские голоса слились в отдаленный гул. Росаура закрыла глаза, стиснув руку маленького мальчика. Она хотела бы отрицать, как отрицали они, к чему все идет.. Хотела бы рассуждать о том, что дети играют в жестокие игры, но не станут пересекать черты. Хотела бы сделать что-то решительное, как полагается единственному взрослому в скоплении детей, чтобы раз и навсегда прекратить этот разгул и отправить всех по кроватям, ведь давно уже был отбой... Но она не могла. Ее связал страх. Чем больше они препирались, тем вернее она понимала, что Эдмунд Глостер не изменит своему плану. Надеяться на то, что в решающий миг он окажется неспособен на убийство? Как странно, дико прозвучало это слово в пустой голове... Дети, школа, она — их учитель, парты, конспекты, погрызанные перья и пролитые чернила, колонки отметок и списанные контрольные, игры во дворе и смех у реки, и убийство.

Так нельзя, этого не должно быть, не сейчас, когда ей снова так хорошо стало жить, когда она справилась со своими обязанностями, продержалась первый и самый трудный год, когда волосы ее вновь отросли, когда солнце горело зеленую траву, когда ветер звал в путь и ночи были нежны и бысты, когда она решилась назвать Конрада Барлоу по имени, когда она так и не повидалась с отцом.

— Ну к черту, Эд! Оставайся тут со своими маньяками, а я с этим дел не имею!

— Ну конечно, чистенькая нашлась, помню, как пела ты на собраниях о неизбежных потерях, ты уже по уши в этом дерьме.

— Не выражайся! Мы делаем это ради общего блага. Или кишка тонка?

— Он обрался скормить живьем…

— Чего вы квохчите, наседки! Если не мы, то кто?

— Посмотрите-ка, как зашевелились, — усмехнулся Глостер, не выказывая ни толики волнения. — Ритуал почти завершен. Вы участвовали в нем. Просто так вход в нору уже не заделать. Хотите, чтобы чудище пробудилось само и начало нападать на всех подряд, не получив свою жертву? Мы отдаем малое, чтобы защитить большинство. Это единственный шанс взять контроль над чудищем.

— Я уверена, уж Дамблдор как-нибудь сумеет закрыть эту дыру, — воскликнула одна девочка. — Нужно сказать ему скорее…

— Мы похитили школьника и учительницу. Они оба слышали ваши имена.

Что имена! Росауре не нужно было видеть их лица: она узнала их всех до единого по голосам.

— Надеетесь на милосердие Дамблдора? Он уже исключил зимой Льюиса Макмиллана за нападение на студента и преподавателя — тоже на профессора Вэйл, между прочим (не везет вам, мэм). Уймитесь. Пути назад нет. А кто хочет спасать свои задницы, поздно одумались. Думаете, я не натравлю василиска на предателей?

— Или бросим этих трусов туда сразу же, — предложила старшекурсница, которая наблюдала за расколом в рядах последователей, скучающе скрестив руки на груди. — Чем больше дурной крови получит чудище Салазара, тем будет довольнее.

— Прекрасное предложение, Сирена. Ну, Джек? Брюс? Эффи? Кто же отправится к чудищу? Кто-то из вас или профессор Вэйл?

Школьники отступили. Кто-то переглянулся, кто-то понурил голову. Росаура увидела бы больше, но кипучие слёзы застилали глаза. Она плакала от страха, от горя, от страстной досады: о, если бы это случилось полгода назад, тогда она бы умирала, не задумываясь...

— Эд, ну прошу тебя! — сорвалась вдруг Дебора и схватила Эдмунда за рукав мантии. — Прошу, только не профессора Вэйл!

— Как трогательно. С чего бы?

— Профессор Вэйл нас понимает, — заговорила Дебора с настойчивой лаской, — она услышала все, что ты сказал, она такая умная, почти как ты, она точно прониклась твоими доводами. Она нас никому не сдаст. Она... — Дебора оглянулась на Росауру и улыбнулась ей лучезарно, как не раз улыбалась во время урока, который забуксовал, — она самая лучшая учительница. Такая молодая, красивая, совсем как мы! Профессор, вы же давно знали эту легенду о василиске, правда? Скажите, Эд такой умный, что во всем разобрался!

— Хорошо же ты знаешь свою любимую учительницу, — насмешливо обронил Глостер. — Она-то и нас поддержит? Эта магглолюбка...

— Эд, ну нельзя так! — напустилась Дебора. — Ты хоть знаешь, кто ее мать!

— Достаточно того, что предательница крови, которая спуталась с магглом. О, профессор Вэйл идеально подходит для жертвоприношения. Еще бы была она девственницей...

— Ты оскорбляешь даму, Эд, — протянула скучающая старшекурсница, — учительницы — они ведь как монашки...

— Ну да, а Конни — тот еще настоятель, — фыркнул кто-то.

— О, замолкните! — воскликнула Дебора. — Эд, не слушай их, тут только ты решаешь. Я прошу тебя, ну. Я. Прошу.

То, как она произнесла это и как заглянула ему в глаза, раскрыло многое для окружающих, и Глостер это понял. Он криво усмехнулся и посмотрел на Росауру.

— Леди просит за вас, мэм. Да и общество, кажется, не одобряет моих радикальных мер.

Он пожал плечами и взмахнул палочкой. Росауру резко вздернуло на ноги. Старшекурсник отступил от нее.

— Вы свободны, профессор, — сказал Глостер. — Спасайтесь. Можете предупредить обо всем Директора. Можете попробовать эвакуировать учеников. Можете попытаться сообщить властям. Только вот сомневаюсь, что вы успеете хотя бы завернуть за угол, чтобы помолиться.

Росаура обернулась. Школьники расступились, до двери оставался десяток шагов. Не мысль даже, животное желание броситься прочь, прочь от зловонной ямы и изуверского взгляда, обросло дельным рассуждением о том, что это, конечно же, ее вымоленный шанс, и она обязана воспользоваться им: предупредить Директора, поднять тревогу, собрать силы в кулак и переиграть это сборище доморощенных, самонадеянных робеспьеров. Майкл останется здесь ненадолго, они еще будут препираться, конечно же, они ничего не успеют с ним сделать, ну а даже если сумеют... Разве это сравнимо с возможностью предотвратить смертоносный теракт, который подведет под гибель полшколы? Она должна действовать ради общего блага. Да, вперёд, ну же!

...И как же страшно и горько.

Так ведь она призналась однажды на краю старого утёса: я не справлюсь, не смогу. Я знаю, как правильно, и научена о том рассуждать, но когда меня возьмёт страх, я не продержусь и минуты. И тут чужие скупые слова, брошенные когда-то давно в пучину ветров, призвали ее держать строй, как солдата:

«Не узнаешь, пока не придётся».

В ладонь, которой она ухватилась было за ворот, впилось соцветие чертополоха. Росаура покачнулась и ступила босой ногой в одном лишь чулке на плиту холодного мокрого пола.

Вмиг все вокруг стало оглушительно реальным. Влажный, тяжёлый воздух, дыхание детей вокруг, шорох их одеяний, стрекот сомнений и страха, отблеск луны в луже на грязном полу, ощущение собственного тела, голод и горечь искусанных губ, боль в большом пальце на левой руке, который она имела привычку колоть ногтем в минуты тревоги. Минуты эти прошли. Больше ничего не волновало ее, все сделалось ясно как день.

Росаура посмотрела на Эдмунда Глостера, мотнула головой и вновь опустилась на колени у края ямы.

— Мэм, нет-нет, что вы!.. — закричала Дебора. — Вам не нужно, вы не должны!..

Даже в голос Глостера проникло секундное удивление:

— Что же, воля ваша, профессор Вэйл.

Оглянулся на старшекурсников по бокам от Майкла и Росауры и сделал им знак. В секунду один из них схватил Майкла, готовый бросить его в яму, как тряпичную куклу.

Росаура вцепилась в ноги Майкла и яростно замотала головой. Крик, что вышел из ее рта, остался немым.

— Увы, не можем пропустить вас, даму, вперёд, — сказал Глостер. — Майкл должен отправиться туда первым. Он, как уточнила Эффи, подходит по всем параметрам. Чудище разбудит чистая кровь невинного ребёнка. Ваша же будет приятным дополнением, профессор. О, надеюсь, вы не просчитались, когда отвергли шанс на спасение? Я же сказал еще час назад: ваше предложение меня не заинтересовало. Выкупить жизнь мальчика своей у вас не выйдет. Он отправится туда с вами или без вас, и это произойдёт незамедлительно.

Он поднял палочку и нацелил ее на Майкла.

— Поставь его ближе к краю, Поул. Я обещал, что никто из вас не замарает рук, хотя хорошо бы вам понять: жертвоприношение — это честь, а не убийство.

Слезы вновь покатились из глаз, и Росаура скорее почувствовала, чем увидела, как старшекурсник отошёл от Майкла, — и тут же, выпрямившись и подавшись вперёд, порывисто прижала мальчика к груди. Росаура подняла голову и посмотрела Эдмунду в глаза. Тот никак не переменился в лице, лишь чуть вскинул бровь.

— Воля ваша, — повторил он и вздохнул, чтобы выстрелить прицельно им под ноги. Росаура выставила руку, запрещая ему. Отточенный учительский жест даже без голоса произвёл нужное впечатление. Эдмунд помедлил миг, чуть отвел палочку и посмотрел на Росауру выжидающе.

Теперь она была по-настоящему свободна.

Оставалось самой сделать шаг: она не могла допустить, чтобы кто-то из детей, даже сам Эдмунд Глостер, подтолкнул бы их — а значит, и себя. Хоть от этого она должна была их уберечь.

Росаура крепче обняла мальчика и убедилась, что он не видит бездны. Закрыла глаза и вспомнила улыбку Конрада Барлоу.

«Господи, помоги нам умереть».