Методика Защиты (гет)

Любят — думаете? Нет, рубят

Так! нет — губят! нет — жилы рвут!

О, как мало и плохо любят!

Любят, рубят — единый звук.

М. И. Цветаева, «Ариадна»

Свежий воздух бодрит лучше глотка воды. После камня замка мягкая трава, сбитая сотнями детских башмаков, кажется, сама выстилается под ноги нужной тропой. Даже звук, с которой трость ударяется об упругую землю, радует слух; над ухом больше не раздается дьявольское клацанье. Теперь трость не кажется ему обременением, а напротив, единственной верной подругой, на которую он опирается с благодарностью, без унижения. В левой руке у него палочка, и секунду он медлит, прежде чем зажечь на ее конце яркий сноп белого света — окидывает взглядом пространство, прекрасно выхватывая очертания рельефа в предрассветной полутьме. Темнота действует на людей одинаково: все принижают голос, двигаются скованно, жмутся друг другу тесней, отделяются парами от главного входа с неохотой, опасливо. И только он чувствует себя наконец-то свободным, дышит глубже, держит шаг шире, и все в нем обостряется до какой-то звериной чуткости.

Он как гончая, которую пустили по крови собственного хозяина.

Почти забытые за месяцы больничных стен и полгода кабинетной работы ощущения будоражат все его чувства, и он на долю секунды отдается раздражению, желанию обернуться и клацнуть зубами на того, кто идет за ним по пятам, чужака, ненужного и непрошеного…

И заставляет себя сжать губы, поглубже вдохнуть и выдохнуть долго, разграничивая свирепость зверя, смятение человека и собранность следователя. За его спиной идет Конрад Барлоу, неравнодушный учитель в бархатной мантии, важный свидетель, а теперь — его напарник по поискам.

Человек, которого она вопреки привычкам и приличиям назвала по имени, когда ее в последний раз видели живой.

Он не спешит говорить с Конрадом Барлоу. Тот, вероятно, из тех людей, которые полагают культурным занимать слишком затянувшееся молчание разговорами о погоде, даже если находятся на тонущем корабле. Чтобы добиться от свидетелей показаний, нужно позволить им говорить. Барлоу заговорит быстрее, если его к этому не понуждать.

Пока Барлоу вежливо держится чуть позади. Несколько раз уже пытался подстроиться под хромающий шаг, но не слишком явно, чтобы не выглядеть навязчивым. Обыкновенно Барлоу ходит быстрее. Несмотря на свой возраст — ему лет пятьдесят — и легкую полноту Барлоу в отличной форме. Очевидна привычка к долгим пешим прогулкам по пересеченной местности. Но в темноте Барлоу теряется. Слишком настойчиво тычет палочкой по сторонам, будто желая осветить разом всю округу. И совсем не смотрит под ноги, уже пару раз спотыкнулся. Взгляд, полный решимости пополам с тревогой, ищет слишком высоко от земли.

Не может допустить, что искать надо то, что будет лежать?..

— Сэр, — вскоре заговаривает Барлоу, без заискивания, но и без высокомерия, а просто и прямо, что должно производить хорошее впечатление, — я считаю, нам следует пройти по местам, где любила гулять профессор Вэйл. Я не раз составлял ей компанию в вечерних прогулках и знаю ее излюбленный маршрут. Если теория Альбуса подтвердилась выводами вашего эксперта и злодеяние было прервано самоотверженным вмешательством профессора Вэйл, смею предположить, что ее магия могла перенести ее и мальчика в то место, где... Где ей было хорошо. Где она чувствовала себя в безопасности.

Он останавливается и окидывает Конрада Барлоу непроницаемым взглядом с ног до головы. Здоровых, крепких ног, ясной, умной головы. Цепляется за какую-то мелочь, след мела на локте, отмечает, что Барлоу правша, и все это — лишь бы не осознавать в полной мере того, что было сказано так просто и доверительно.

— Это лишь ваше предположение, профессор. У нас есть заданное направление поисков.

— Да, но на чем вы основывались, выбирая это направление? На равном распределении квадратов, не так ли? Вы учитывали техническую сторону дела. Мое предложение учитывает личность человека, которого мы ищем.

И это очень хорошо. Если верить на слово незнакомцу без алиби, чье имя потерпевшая назвала, прежде чем пропасть без вести. Если допустить, что незнакомец этот действительно хочет помочь, а не запутать след или ещё хуже. Впрочем, и такой вариант откроет новые карты. Пожалуй, можно позволить Конраду Барлоу проявить инициативу и стать ведущим. Ставки уже достаточно высоки. И так Барлоу будет идти впереди или хотя бы вровень. Не самая удобная позиция для удара в спину.

— Хорошо.

Он достаёт блокнот и, кратко сообщая Сэвиджу о корректировке, наблюдает за Барлоу. Лицо Барлоу посещает воодушевление, которое быстро сменяется целеустремлённостью.

Сэвидж сообщение принял и молчит. Большего от офицера Сэвиджа и не требуется, пусть его молчание звучит красноречивее любых сомнений в адекватности начальника Мракобрческого отдела. Начальник Мракобрческого отдела убирает средство связи в нагрудный карман и смотрит в глаза своему сопровождающему.

— Ведите.

Барлоу срывается с места решительно, еле сдерживая шаг. Несколько минут они двигаются в молчании, он позволяет Барлоу идти впереди. Походят к краю холма, с которого убегает разбитая каменная дорожка.

— Здесь небольшой уклон, — несколько извиняющимся тоном говорит Барлоу и смотрит не на трость его, а прямо на ногу.

— Идите.

Спускаясь, он заставляет себя думать о деле, жалеть, что не может одновременно читать протоколы допросов, и все в попытках заглушить колючую досаду на пружинистый шаг и бодрый вид спутника.

— Вы дали неверную ориентировку.

Барлоу спотыкается, будто ему в спину бросили камень.

— Простите?..

Он перехватывает трость, прибавляет шаг, чтобы поравняться с растерянным Барлоу, делает вид, что не смотрит на него вовсе, и продолжает спускаться теперь уже первым, обронив через плечо:

— Волосы. У нее совсем другие волосы, — и сам запинается на миг, теряясь в словах.

Золотые. Густые. Как море. Как мед. Как сияние звезд.

— Длинные.

Секунда недоуменного молчания.

— Ах, — откликается Барлоу в легком замешательстве, — да, конечно, у профессора Вэйл, насколько мне известно, были прекрасные длинные волосы.

...Терпеливо и внимательно он распутывал пряди её волос, и прямо на глазах они становились легче, светлее, будто наливаясь невесомым золотом.

— Девочки их боготворили, — Барлоу легко его нагоняет и нарочно подстраивается под шаг, даже будто радуясь, что между ними наконец-то завязался разговор. — К сожалению, в ноябре, когда я вступил в должность, она их остригла очень коротко, вся школа об этом гудела. К Рождеству начали отрастать и обрели в чудесном золотистом оттенке. Потом мне показалось, что после Нового года они каким-то чудесным образом вернулись к первоначальной длине...

... За ночь они отрасли вновь до пят.

— Но потом… — печальный взгляд, — кажется, что-то случилось, что-то очень плохое, и причем тут, вы спросите, ее волосы, но она категорически стала убирать их под шляпу, а по весне оказалось, что они стали вот такие, как я указал, тонкие, тусклые, снова очень короткие… — сокрушённый жест. — Я бы сказал, они только недавно снова начали отрастать. И цвет хоть какой-то появился. Как… как лен, знаете. Светлый и тихий. Да, лен прекрасно подходит, я даже не задумывался. Ведь у нее глаза как цветки льна. Нежно-синие.

Он понуждает себя перенести полный вес не на трость, а на саму ногу. От колена простреливает. Он еле удерживается, чтоб не упасть. Зато теперь можно пару секунд дышать глубоко. Так, что дерет горло.

Барлоу останавливается рядом, но говорить не перестаёт.

— С ней случилось что-то плохое. Она пришла ведь в школу только в этом году, и сразу на нее столько выпало, а она ведь совсем еще… Нет, — прерывает сам себя Барлоу, — возраст тут не при чем. Она сильнее многих. Сильнее меня. Через что-то пришлось ей пройти, отчего с ней это случилось, я имею в виду, ее волосы, да и вся она… уже зимой, тут дело не только в рабочей нагрузке и наших школьных проблемах, хотя, может, вы знаете, в декабре на нее напал студент, выстрелил ни много ни мало «Круциатусом»…

— В конце ноября.

— Простите?..

— Это случилось в конце ноября. Льюис Макмиллан. Изуродовал однокурсника Лукаса Селвина и напал на преподавателя.

— О, — на лице Барлоу проступает легкая холодность, — конечно, правоохранительные органы должны быть в курсе того печального эпизода нашей школьной жизни. Так вот, этим преподавателем была Росаура Вэйл, она приняла на себя Непросительное заклятие. Не пожелала применять магию к студентам. Хотела урезонить их. Пыталась защитить бедного Лукаса. Да и Макмиллана она… жалела. Можете себе представить?

…Она скрестила руки на груди, подняла взгляд неожиданно твердый, даже суровый. Заявление? Я не собиралась и не собираюсь ломать жизнь мальчику! Разве то, что он совершил, само собой не станет ему уроком? Ты это про муки совести? Всепрощение? Левую щёку подставила? Хоть бы и так. Если все станут друг другу волками, что останется?

Так что, что, что с тобой сталось? Из-за того, что ты снова стала их жалеть и прощать!

— А мне она, знаете, что сказала потом? Сказала, что она это воспринимает как нечто справедливое. За то, что она злилась на детей, срывалась на них и «не била только потому, что это запрещено правилами». Конечно, она наговаривала на себя. Кто из учителей не сталкивался с этим удушающим бешенством и делаем ему стукнуть хорошенько какого-нибудь наглеца?.. — грустная усмешка. — Когда испытываешь это впервые, впору ужаснуться самому себе. А профессор Вэйл очень строга к себе. Чрезмерно строга. Чем милосерднее она к окружающим, тем беспощаднее к самой себе.

...Я не вправе говорить это, а ты не должен мне верить, потому что всё, что я делала, объясняется чем угодно, но не любовью. Я, может, и не знаю, что это значит. Я желаю тебе добра, но причиняю одно только зло. У тебя хватает врагов, но худшим оказалась я. Самым худшим, оттого что самым подлым. Ты привык никому не доверять, но мне ты доверился — и я тебя предала. Уйти — это меньшее, что я теперь обязана сделать. Не знаю, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить.

И она говорила это ему, ему, кто больше всех был перед ней виноват.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы понимали, кого мы ищем, — нравоучительно отзывается Барлоу. — Она действительно была способна на жертву. И жертвовала немало, просто мы, как всегда, не замечали.

Трава под ногами все выше, цепляется за сапоги. Впереди высится громада леса, но это направление, одно из наиболее опасных, он оставил профессору по Уходу за магическими существами и леснику Хагриду. Они в этом лесу как рабы в воде и на короткой ноге с его не самыми дружелюбными обитателями, которых несогласованным вторжением лучше не злить. Дамблдор обещал договориться с кентаврами. Ему же пока надлежит разговорить человека, о котором он знает ничтожно мало, чтобы беззаветно следовать за ним в темноту.

— Почему вы вступили в должность только в ноябре, профессор?

Вновь печальная усмешка, от которой только и есть что изгиб губ.

— Открылась вакансия. Альбус лично мне написал. Вообще, мы вели переговоры еще летом, он рассматривал меня на должность профессора Защиты от тёмных искусств. Однако потом его планы поменялись, как я понял, он нашел мисс Вэйл, и я полностью поддерживаю его решение... И вдруг эта трагедия с Салли... С профессором Салливаном Норхемом, я имею в виду.

Еще одно похороненное в стенах школы дело.

— Профессор Норхем погиб в десятых числах октября. Вы говорите, что прибыли в школу только в ноябре.

— Я не был в стране. Пришлось возвращаться из Египта. Я читал лекции в Каирском университете. Нужно было уладить дела, это заняло пару недель.

— В маггловском университете?

А сама мысль: сорвался с насиженного места посреди семестра, бросил все ради Хогвартса. Чем же приманил его Дамблдор?

— ...Я давно ждал возможности преподавать в Хогвартсе.

— Насколько мне известно, с тех пор как Дамблдор стал Директором, нужда в новом преподавателе Защиты возникает каждый год.

— Да, и мы уже не раз обсуждали мое назначение, но... Во-первых, по образованию и призванию я историк. С Салли мы были знакомы давно, согласитесь, с моей стороны было бы некрасиво претендовать на его должность...

Просто признай, что ты отсиживался за границей, пока нас раздирало на части.

— ...Что касается Защиты, то это никогда не было моим приоритетом. Думаю, мои методы не совсем совпадают с ожиданиями родителей и нуждами общества, по крайней мере, в годы смуты. Я принципиальный противник изучения и тем более практики деструктивной магии. Я понимаю ее необходимость в некоторых областях, но учить детей оглушать друг друга и насылать порчу...

Барлоу умело оставляет фразу в воздухе. Смотрит внимательно, готовый к дискуссии.

Зря.

— Значит, вы дождались, пока настанут мирные времена.

Звучит как обвинение. Возможно, это оно и есть. Он не поправляется и ждет, что сделает Барлоу, оскорбится или смешается, сведет все к шутке, станет оправдываться? Однако Барлоу замолкает и тяжело вздыхает. Чуть морщится, как от боли, которую должна была скрыть темнота.

— Знаете, она... профессор Вэйл... тоже раз обвинила меня в этом. Сказала, что я приехал на все готовенькое. Что я понятия не имею, что творилось в стране и в школе последние годы, и это правда, когда я думаю о том, с чем она столкнулась всего-то за два месяца преподавания, я уверен, что вся моя карьера не стоит ее горького опыта! Не говоря уже о том, через что прошли вы... — внимательный, уважительный взгляд по трости, по ноге, по всей его фигуре и, что неприятно, куда-то глубже, пристальней. И тише: — Понимаю, в ваших глазах такой человек, как я...

— В моих глазах вы не человек. Вы свидетель.

Он выбирает некорректное слово намеренно. Барлоу может воспринять это как жест доверия. Может успокоиться и расслабиться. Может почувствовать свою значимость. А может...

— Вы хотели сказать, «подозреваемый», — также тихо, но твердо, с благородным принятием своего положения. — Мы с офицером Сэвиджем уже установили, что у меня нет алиби.

Ясный взгляд Конрада Барлоу все ещё где-то слишком глубоко, как хирургический щуп.

— Верно. Подозреваемый. Одно другого не исключает, профессор.

Они спустились в низину, под ногами стелется вязкий туман, пробирает сквозь одежду и кожу, вяжет кости и кровь. Нога отзывается настырным нытьем. Он пытается идти быстрее, чтобы заглушить ее неуместные требования, но вскоре понимает, что так долго не выдержит, а в тумане искать надо с особой тщательностью.

Нагрудный карман нагревается. Он достаёт блокнот и не сразу улавливает округлый почерк Праудфут из-за дрожи в руках. Закусывает щеку и вчитывается:

«Миртл нашлась. В целом, невредима, очень взвинчена. Минувший вечер находилась в ванной для старост, по ее словам, "там было на что посмотреть". О событиях в школе будто бы не имеет понятия, есть подозрение на легкие чары дезориентации. Все остальные призраки признали, что почувствовали и нарастание силы ритуала, и момент выброса. На вопрос о подозрительных явлениях на месте происшествия показала, что последние недели там "проходной двор". Студенты часто заходят туда во время экзаменов, прячут там конспекты и проч. Из учителей "на днях" видела там проф. Барлоу. Называет его "Конни", были одноклассниками. Стоило упомянуть его, как дошла почти до истерики с обвинениями, что зимой он провел на месте происшествия урок для своих студентов, где говорил о гибели Миртл. "Сделал из моей смерти научный экспонат, а они сидели и конспектировали!". Глубоко обижена и поминает его последними словами. О проф. Вэйл с ехидством: "Училки тоже приходят в мой туалет сопли размазывать, эти детишки ей плешь проели". О м-ре Нотте не имеет понятия».

Он закусывает губу. Чтобы отдать распоряжения, надо убрать палочку, взять перо и, держа блокнот той же рукой, что и трость, написать пару строк. Пишет он быстро, но стоять безоружным даже десять секунд перед человеком, который сам себя назвал подозреваемым, не самое разумное решение.

Но что остаётся?

«Задержите ее и допросите со всей тщательностью об обстоятельствах ее гибели, а также о характере ее отношений с проф. Барлоу и о занятии, которое он провел зимой на месте происшествия. Установите наверняка факт наложения дезориентирующих чар, время действия. Было ли постороннее внушение, психологическое или магическое, покинуть место происшествия минувшим вечером? Легилименция? Не забудьте портреты. Они могли видеть больше, чем говорят. Необходимо собрать передвижение преподавателей и студентов за минувший вечер».

Праудфут отвечает мгновенно:

«Легилименция на призраках, как и на портретах, исключена. Остальное в разработке».

Он с досадой захлопывает блокнот. Сталкивается с внимательным взглядом Барлоу.

— Какие-то новости?

Барлоу владеет своим голосом, но волнение все равно прорезается.

Он наматывает это волнение на кулак.

— В некотором роде. Идемте.

Барлоу ждет продолжения, но вынужден тронуться с места. Он же вынужден сбавить темп: в сырости нога совсем паршиво заныла. Первые несколько шагов после передышки даются ему с видимым трудом, но это играет на усиление напряжения. Наконец он произносит медленно:

— Миртл нашлась.

Брови Барлоу взлетают в удивлении. Следом на лице отражается странная смесь радости и разочарования.

— И как, она видела что-нибудь?

Тон почти безразличный. Уверен, что она не должна ничего подозревать? Или не рассматривает ее как надежный источник?

— Ничего особенного. На вас очень злится.

— На меня?..

Изумление выглядит искренним.

— Не может простить вам какой-то урок, когда вы рассказывали студентам о ее гибели в ее присутствии. Кажется, она оскорбилась.

— О, ну конечно, — со странной усмешкой кивает Барлоу. — Пожалуй, я тогда был бестактен. Слишком увлекся. Все случилось спонтанно, меня накрыло вдохновение. Получился урок-импровизация для моих любителей истории. Это наш клуб, мы собираемся каждый четверг по вечерам, такая отдушина после программных лекций… Директор выделил нам кабинет на втором этаже. А тут она завывает. Я пошел попросить ее быть потише, и тут мне идея пришла, а не устроить ли для ребят инсценировку расследования ее смерти? Ведь дело тогда из рук вон плохо вели, а для нас это вписывалось в тематику проблем судебной системы в военное время. Мне казалось, занятие имело большой успех. Они все разом в Шерлоков превратились. Шерлок Холмс — это такой маггловский…

— Я знаю, кто такой Шерлок Холмс, — ему удается произнести это почти миролюбиво. — А что именно вас смутило в расследовании гибели мисс Уоррен? Признаюсь, я это дело не смотрел.

Барлоу только это и нужно услышать. Воспоминания о былом успехе будоражат, да Барлоу и рад преодолеть длинную сырую прогалину под оживленную беседу, в которой солирует: увлекательно, бодро, цветисто. Вероятно, из этой краткой лекции он узнает больше, чем если бы трижды прочитал материалы дела. Папка, которую принес Долиш, показалась до неприличия тонкой.

— …Единственное внятное показание Миртл, это что она погибла, увидев «два громадных желтых глаза», которые «сверлили» ей мозг. Если бы это просто были чьи-то глаза, какой-то страшный образ, который напугал бы ее до смерти, но она явно описывает воздействие через этот взгляд.

— Чем-то напоминает насильственное вторжение в сознание.

Барлоу глядит на него с увлеченностью ученого. А он вдруг испытывает потребность закурить. Может, чтобы отвлечься. А может, чтобы перевести дух и дать хотя бы краткий отдых ноге.

— Легилименция?.. — восклицает Барлоу, и с вынужденной остановкой его мирит научное открытие. — А ведь… потрясающе!.. Никогда не задумывался об этом… Правда, не слышал о летальных исходах вторжения в сознание…

Действительно поражен воображением? Или ухватился за удобную ложную версию?

Он затягивается глубже.

— Насильственное вторжение может быть сравнимо с пыткой электричеством.

— Вот как... — Барлоу отворачивается, чтобы скрыть гримасу отвращения. А может, что-то другое. — Но я представить не могу, зачем кому-то нужно было вторгаться в сознание бедняжки Миртл!

— Я лишь прокомментировал возможную причину смерти. С профилем жертвы такой вариант, конечно, не вяжется. Глаза могли быть иллюзией для отвлечения. А вообще, — он вдруг вспоминает женщину со змеиными волосами, ее жестокий голос, — есть существа, которым в глаза лучше не смотреть.

По совпадению, их взгляды в этот момент пересекаются. Барлоу глаз не отводит. Ему вдруг это нравится. Пауза затягивается. Он не вмешивается. Пожалуй, даже забавляется.

— Возможно, — наконец произносит Барлоу так ровно, что голос звенит тетивой, — однако бывают обстоятельства, которые сильнее наших желаний и предосторожностей.

После этого Барлоу привычным жестом кладет руку в карман, как если бы прогуливался по классу, и первый продолжает путь.

— Так или иначе, едва ли бедняга Хагрид держал тварь, способную убить одним взглядом. Он бы сам не дожил и до следующей перемены. Он же был третьекурсник, как и мы. Да, он несколько... отличался, — Барлоу пожимает губы, — дети ненавидят то, что не могут понять, и очень жестоки к тому, что на них не похоже. Его сделали козлом отпущения вопреки здравому смыслу, только потому что дело надо было срочно закрыть, иначе закрыли бы школу. И тогда сотни маленьких волшебников оказались бы в городах под бомбежками. А для поиска настоящего злоумышленника, как я понимаю, было слишком мало улик.

— Или их плохо искали... Особенно если перед этим их хорошо спрятали.

Он не может не думать о тридцати минутах, которые Дамблдор приберег для себя, прежде чем направить вызов.

— Сразу видно суждение профессионала! — еще минута этого фарса, и Барлоу станет улыбаться ему как закадычному приятелю.

— Вот мне тоже хотелось бы услышать суждение профессионала, — он как-то распоряжается мышцами лица, чтобы в темноте это сошло за улыбку, — вы, думаю, заметили очевидные параллели: одно место, одно время года, жертва, по крайней мере одна из — студент... — он внимательно наблюдает за Барлоу и видит по глазам, что учитель уже задумывался об этом. Хорошо. — Вот только в этот раз мы установили, что жертва нужна была для темномагического ритуала.

— Вы полагаете, что и сорок лет назад...

— Вопрос в том, какова цель этого ритуала.

— Цель зависит от личности исполнителя.

— И наоборот. Если мы поймём, какой результат принес бы ритуал, не будь он прерван, мы сможем рассуждать о том, кому это могло быть выгодно.

Барлоу молчит и смотрит под ноги.

— Я обращаюсь к вам как к профессору Защиты от тёмных искусств. Вероятно, вы разбираетесь...

— Полагаю, по долгу службы вы разбираетесь в этом вопросе получше, сэр.

Барлоу все ещё смотрит под ноги. Туман становится гуще, земля под ногами влажнее. Рядом журчит ручей. Трость увязает на несколько дюймов, и попытка меньше опираться на нее стоит тянущей боли в ноге. Сдержать резкий вдох не удаётся. Барлоу тут же поднимает голову и делает движение, как если бы хотел подставить локоть.

Он отшатывается рефлекторно и вскидывает палочку. Барлоу замирает. К счастью, в этот момент блокнот нагревается. Он быстро достаёт его и вчитывается в донесение.

«По допросу Миртл установлено, что на занятии, которое проводил проф. Барлоу зимой на месте происшествия, присутствовала проф. Вэйл».

Он поднимает взгляд на Барлоу. Тот все еще так смущен, что не решается спросить о новостях. И правильно. Не профессору Барлоу сейчас задавать вопросы.

— Вы не упомянули, что на вашем занятии присутствовала профессор Вэйл.

Смущение Барлоу тут же сменяется возмущением.

— Допустим, присутствовала. Какое это имеет значение?

— Огромное, профессор. Жертва сегодняшнего преступления, оказывается, присутствовала на том же месте и слушала вашу лекцию о преступлении минувшем.

А от инсценировки расследования недалёко до подражания преступлению.

— Это просто совпадение! — восклицает Барлоу. — Я сказал, Миртл расшумелась... Я пошёл ее утихомирить, а там оказалась профессор Вэйл. Она выглядела очень... расстроенной. Плакала, — говорит Барлоу тише.

— И вы привели туда студентов? Когда человек плачет, он хочет побыть один.

— Когда человек плачет каждый день, его нельзя оставлять одного!

Он переносит весь вес на больную ногу.

— Когда это произошло?

— В самом конце января... Наверное. А она с начала семестра была сама не своя. Не ела, не спала... Вся как автомат. А потом даже в обморок упала прямо во время урока, и эта новость не разошлась по всей школе, только потому что в то же утро арестовали Лестрейнджей!.. По вечерам стала пропадать из школы, пропускала и ужин, и завтрак. Избегала всех... Меня. Я просто не мог оставить ее там одну, понимаете?

Это вопрос от отчаяния, от негодования, но вдруг он чувствует себя как на суде. Понимает ли он, если ...она плакала по нему, как по мертвом.

— Что же, — произносит он так, как если бы на зубах трещало стекло, — вы взялись ее развлечь?

Барлоу багровеет.

— Я протестую против этого слова! Вы... — дышит глубоко, сжимает и разжимает кулаки. Он молчит. И так сказал лишнего. И в то же время... Неужели это все, что он сумел сказать?.. Все, что ему позволено?..

— Вы готовы идти? — осведомляется Барлоу тоном, как если бы еле сдерживался, чтобы навсегда лишить его такой возможности.

Он лишь приподнимает бровь.

— У вас нога подгибается, — говорит Барлоу резко. — Там дальше подъём.

— Подъём лучше, чем спуск.

Его бесстрастие заставляет Барлоу устыдиться. Извиняться они друг перед другом не намерены, конечно, и Барлоу просто кивает, а он выдергивает из земли трость, и они идут дальше.

Подъём оказывается хуже, чем можно было надеяться, поэтому он почти радуется каждому сигналу блокнота, что позволяет делать краткие остановки без нового унижения. Студенты, узнав о случившемся, не остались равнодушными. Пришло немало свидетельств о вчерашнем дне, о последних неделях.

Мальчика все сразу стали жалеть и как бы оправдываться. «Он не виноват, что отец его был убийцей». Сам-то Майкл был, конечно, славный малый, совершенно обыкновенный одиннадцатилетний ребёнок, если забыть о фамилии, безобидный и безответный. Кто-то сознался, что склеил его шнурки заклятием вечного приклеивания. Кто-то испугался, что следствие опишет все клочки бумаги со стишками-дразнилками, и принялся утверждать, что «это все просто шутка!». Нюхлерчика, за которого Майкла обсмеивали, теперь вспоминали с удивительной нежностью.

Многочисленные подробности, как выглядела профессор Вэйл, как вела уроки, что сказала и куда посмотрела, какого цвета мантии надевала, какие оценки ставила, о чем шутила, на что злилась, кого журила, кого хвалила, как принимала экзамен, что задала читать на лето. Чаще всего они говорили, что она была доброй. Могла рассердиться, но старалась быть справедливой. Они сразу просили ей плохое настроение и заниженные оценки. Над ее молодостью уже не смеялись, а говорили, что она очень красивая, пусть и печальная. Часто смотрела в окно, когда думала, что все заняты решением упражнений, и будто чего-то ждала. Или с кем-то прощалась.

«Один семикурсник с Пуффендуя скандалит, чтобы его допустили до поисков. "Я на метле быстро все облечу". Выражает сомнения в компетенции следствия. "Спасать ее должен я"».

«Третьекурсница с Гриффиндора требует, чтобы её привели к вам. Утверждает, что располагает критически важной информацией для следствия».

Все, чем располагает Фанни О'Фаррелл — украденной пачкой дешёвых маггловских сигарет и слишком живучими иллюзиями.

Он ещё раз пишет: «Никого не выпускать из гостиных», — и совершенно случайно ломает перо.

Каждый раз, когда он достаёт блокнот, Барлоу смотрит на него в глубоком переживании, как смотрят на хирурга, ожидая под дверью операционной. Иногда он скармливает Барлоу незначительные показания студентов, чтобы посмотреть на реакцию. Учитель, конечно же, растроган детским лепетом. Кивает в горячем сочувствии или добавляет что-то от себя, непременно сентиментальное, как нарочно пытаясь создать впечатление благожелательных и абсолютно невинных рабочих отношений с профессором Вэйл.

— Она всегда видела человека за той ролью, которую тот играет в обществе. С Майклом вот, думаете, почему она занималась? Она ведь знала, кем оказался его отец! Но ей важнее было, что Майкл остался сиротой и друзья стали его чураться. Или вот буквально вчера она вспоминала Барти Крауча-младшего. Того, которого посадили вместе с Лестрейнджами.

Его передёргивает. Бедро вспыхивает адской болью, которую принес нож Беллатрисы Лестрейндж. Он будто так и остался там.

— Крауч-младший был приговорен к пожизненному заключению за преступление особой тяжести.

Барлоу поджимает губы.

— В зале суда он пытался говорить о своей невиновности.

— Он лгал.

— Вы так уверены? Ему даже не предоставили адвоката!

— Его адвокатом был его собственный отец. Если бы суд возглавлял беспристрастный судья, они все получили бы высшую меру.

Барлоу на миг задыхается от возмущения.

— То есть вы находите тот суд ещё милосердным?..

— Я нахожу его несправедливым.

Барлоу, видимо, прилагает все усилия, чтобы промолчать. А вот ему зацепка щиплет язык.

— Почему профессор Вэйл вспоминала о Крауче?

— Она ведь училась вместе с ним, — холодно отвечает Барлоу. — Рассказала, что танцевала с ним на своем выпускном. И ей, кажется, трудно было примирить это теплое воспоминание с тем фактом, что Барти Крауч умер в тюрьме пару недель назад.

— Двадцать шестого мая, — автоматически поправляет он. Приближается к Барлоу и произносит с предельным равнодушием: — Дементоры быстро его выпили. А профессор Вэйл, кстати, содействовала его аресту. Я бы даже сказал, без ее участия ничего бы не проучилось. Как? — с плохо сыгранным удивлением качает он головой. — Профессор Вэйл не посвящала вас в эти подробности?

— Нет... — Барлоу бледнеет так, как будто узнал о тяжёлой болезни родственника, — она никогда... Разве что... Она обмолвилась как-то, что потеряла близкого человека... Неужели это...

— Едва ли, — с неожиданной резкостью отсекает он. — Мисс Вэйл была близка к... Лонгботтомам. Она знала, в каком преступлении обвиняется Крауч. Она все сделала правильно.

— Тем более! — бормочет этот невозможный учитель, все ещё мучительно бледный. — Страшно представить, каково ей было... И что она почувствовала, когда узнала о его смерти...

Больше всего он хочет сказать: что она почувствовала, когда узнала, что эта тварь сделала с Фрэнком и Алисой!.. И заставляет себя молчать, и оставляет Конрада Барлоу в этом настолько невыносимом человеколюбии, что уж впору усомниться в здравомыслии или же искренности.

Дальше они долго идут порознь в молчании. Трава, земля, невысокие кусты, все одинаковое и помноженное на три. Они отклонились западнее, и здесь темнота более стойкая. Свет на кончике палочки Барлоу теплый, желтый, на него то и дело слетаются мотыльки. Его же палочка слепит неестественным, будто электрическим белым светом, который, может, лучше прорезает мрак, но от этого быстрее устают глаза. Поэтому он испытывает лёгкую досаду утомленного человека, когда, открыв блокнот, видит длинное сообщение от Праудфут.

«По допросу библиотекаря и осмотру библиотеки: в Запретной секции не хватает нескольких книг, их брали старшекурсники. Названия книг: ... В карточках студентов ничего не отображено. Халатность библиотекаря или обман, сказать сложно. Библиотекарь помнит, что в течение этого полугодия к ней «не раз» обращались с запросом на книги из Запретной секции, но это обычная практика студентов перед выпускными экзаменами. Для доступа необходима подпись преподавателя. Все заявления найдены. Одно заявление с подписью проф. Нозарис, два заявления с подписью проф. Макгонагалл, одно — проф. Снейпа, четыре — проф. Барлоу. В заявлениях с подписью проф. Барлоу имен студентов нет. Устойчивой формы заявления не существует, поэтому нельзя сказать, отсутствие имен — умысел или совпадение. Все книги, которые брали по заявлениям других преподавателей уже возвращены. Книги, взятые по заявлениям с подписью проф. Барлоу отсутствуют. Вчера был день сдачи выпускных экзаменов по Защите от тёмных искусств, сегодня должна быть История. Все другие экзамены уже прошли».

Он чувствует пристальный взгляд Барлоу. Убирает блокнот. Смотрит на Барлоу. Лицо того в тревоге, глаза блестят.

— Ничего существенного, — говорит он, как уже говорил не раз, и надеется, что голос ему не изменил.

Барлоу смиряется, как уже смирялся не раз, что большим с ним не поделятся, и заключает тревогу в сомкнутые руки.

Книги могли не вернуть, потому что экзамены по этим предметам еще не сданы. По названиям книг ничего не понять, он как-то читал том под заглавием «Экспериментальная алхимия», и там был чудесный раздел об изготовлении взрывчатки со всеми инструкциями. А также знал книгу в страшной обложке, чуть ли не кровью заляпаной, где рассказывалось о выращивании свистящего горошка. Так или иначе, пока у них нет доступа к студентам, искать книги не представляется возможным. Однако учитель, давший свою подпись на заявление, должен знать, какую книгу запрашивает студент, если хотя бы раз прочитал подсунутую бумажку. И тут еще отсутствие имен на заявлениях... Есть, с чем работать.

Он быстро оглядывается на Барлоу и подступает к нему чуть ближе. Пытается вспомнить тон, присталый для разговора ни о чем между двумя незнакомыми людьми .

— Смешно сказать, — он старательно издает звук вроде смешка, — но этот вызов застал меня посреди разработки программы вступительных испытаний в наш отдел.

— Не сомневайтесь, — слишком вежливо подхватывает Барлоу, — в этом году вас ждет большой приток абитуриентов. Старшекурсники грезят карьерой мракоборца.

— Как же, даже несмотря на ваши взгляды, профессор? Вам не удалось перевоспитать воинствующих юношей?

— Ну, мои взгляды — это, в конце концов, всего лишь мои взгляды, — очень легко отмахивается Барлоу, явно обрадованный возможности оставить позади недавнюю неприятную сцену. — Я уважаю работу сотрудников правоохранительных органов. Боюсь только, этих воинствующих юношей и девушек, кстати, ждет разочарование, поскольку они-то хотят драться, как львы, а террористическая угроза, к счастью, пошла на убыль.

— Зато их родители и учителя могут быть спокойны. В нашем отделе много интересной и нужной работы. Прежде всего, сыскное дело. Криминалистика. Артефакторика. Судебная экспертиза. Быть мракоборцем — это не только палочкой махать.

Барлоу вежливо улыбается и получается у него это вполне естественно.

— Как полагаете, ваши выпускники сгодятся на такое, профессор?

— Они очень талантливые и амбициозные. Им всем пришлось повзрослеть раньше времени.

— Даже так! Не тесно ли им всем было в рамках школьной программы?

— Смею надеяться, я сумел несколько раздвинуть эти рамки, — не без толики самодовольства отвечает Барлоу.

— Не сомневаюсь, профессор. Я бы с интересом посмотрел на списки литературы к вашим семинарам. К счастью, в Хогвартсе одна из лучших библиотек...

— Лучшая! — горячо соглашается Барлоу. — Признаюсь, я мечтал вновь попасть в Хогвартс во многом ради его библиотеки.

— Не перечитали всего за годы студенчества? Или вас манила Запретная секция? Когда я был школьником, мы были уверены, что в Запретную секцию стоит забраться на спор, потому что там обитают кровавые призраки, которые сторожат проклятые фолианты...

— Проклятых фолиантов там и правда предостаточно, — лукавая усмешка, — но рисковать отсохшей рукой стоит ради всех прочих сокровищ. К сожалению, у преподавателя не так много времени на свободное чтение.

— В отличие от студентов. Вы, конечно же, поощряли их любопытство? Вы кажетесь мне преподавателем, которому чужды предрассудки о том, что некоторые книги нужно запирать на замок.

— Прочитанная книга к моему семинару — единственное условие допуска. Заранее вопросов я не даю, иначе все друг у друга спишут. Читать и обдумывать прочитанное — пожалуй, главный закон образования.

— Я бы допуска не получил. Всегда ненавидел предписания, прочитай то, сделай так. Вот если бы можно было рассказывать о том, что тебе действительно интересно...

Барлоу поглядывает с осторожной заинтересованностью, взгляд потеплел.

— Почему же, сэр, я всегда поощряю свободный выбор студентов. Если интерес...

— Даже к Запретной секции?

— Почему нет, в пределах разумного...

— Да, ведь вы раздвигаете рамки, конечно! И что мне нужно было бы сделать, если бы я хотел получить вашу визу? Всегда интересовался вампирами, а в Запретной секции как раз есть книга-кровопийца.

— Если бы вы были семикурсник, внятно обосновали бы свой интерес, и книга была бы мне знакома и сравнительно безопасна, я бы дал вам разрешение.

— И какие книги выбирали ваши студенты для обсуждения? Вы все их читали?

— Все прочитать невозможно.

— Значит, вы можете дать разрешение, исходя из доверия к благоразумию и вкусу студента?

— В этом отношении мои студенты действительно заслуживают доверия.

Тон Барлоу резко холодеет. Учитель останавливается и поднимает ясный взгляд.

— Вы пытаетесь понять, откуда преступник узнал о том, как проводить такой тёмный и сложный ритуал? Со мной нет надобности играть в игры, господин следователь. Спрашивайте меня прямо, я вам прямо отвечу. Я хочу помочь. Или это тоже выглядит подозрительным? Даю вам слово, я отвечу на любой ваш вопрос.

— Не спешите. Возможно, я задам вам вопрос, на который вы не захотите отвечать.

— Если это поможет найти профессора Вэйл и Майкла...

— Хорошо. Назовите мне имена студентов, кто посещал ваш исторический клуб и кто выбрал сдавать Историю и Защиту в качестве выпускного экзамена.

Барлоу глубоко вздыхает. Произносит ровно:

— Это отмечено в журнале.

— Я спросил вас.

— И я вам ответил.

Барлоу не опускает взгляда. Только брови хмурятся в укоризне.

— Причём здесь дети!..

— Разве я сказал, что я подозреваю детей?

Барлоу моргает растерянности.

— Но вы же...

— Вы предложили задать вам вопрос и дали слово ответить. Я так и сделал, только и всего.

Он еще секунду молча смотрит на Барлоу, а потом без лишних слов отворачивается и продолжает путь. Спустя пару мгновений Барлоу бросается догонять.

— Поймите мою реакцию, сэр, ни для кого не секрет, что среди выпускников немало детей... экстремистов. Они многое потеряли. Осиротели. Они выйдут в большой мир, который питает к ним огромное предубеждение. Я пытался помочь им выйти за пределы той гибельной идеологии, в которой они воспитывались. Я хотел, чтобы они знали, что могут выбрать другой путь и преуспеть на нем. Я поощрял их искать, читать, пробовать, открывать новое, обсуждать, опровергать... У отцов клеймо на руках, а у них — на умах. И, между прочим, дети другой стороны конфликта тоже ведь заклеймены нетерпимостью и ненавистью.

Изнасилованные, замученные и убитые — их господа историки тактично именуют «другой стороной конфликта».

— Значит, вы подозреваете детей?

Барлоу замирает, вконец обескураженный.

— Ни в коем случае! Я наоборот... Неужели это так прозвучало... Я сказал лишнего...

— Вы сказали достаточно, чтобы понять, что старшекурсники были в группе риска. По заключению нашего эксперта в проведении ритуала участвовало порядка тринадцати человек. В основном несовершеннолетние.

Теперь его черед бросать фразу висеть в воздухе, чтобы смысл ее постепенно оседал в голове слушателя. Свет палочки слепит белым, но Барлоу бледнеет до серости.

— Вы же не хотите сказать, что...

Он молчит. Смотрит. Ждет.

— Нет, это невозможно... Чтобы дети... Чтобы они сами...

Нагрудный карман нагревается. Пришло новое сообщение, и оно может быть самым незначительным, а может решить сразу все. А он должен стоять неподвижно и не спускать глаз с Конрада Барлоу. Не спугнуть.

— Полагаете, для такого им нужен был руководитель?

— Я... Очевидно, что этот ритуал — плод чьей-то злобы и дьявольского ума, но... Какого бы черта они ни пытались призвать...

Блокнот жжет грудь сквозь одежду.

— Призвать? Я разве говорил, что это был ритуал призыва темной силы?

— Нет, но... Я вообще понять не могу, зачем детям проводить какой бы то ни было ритуал, кроме призыва халявы на экзаменах!

— Вы сами сказали, этим студентам пришлось повзрослеть раньше срока. По всей видимости, их амбиции шли дальше отличного аттестата.

Блокнот жжется сильней. От Барлоу, кажется, больше ничего не добьёшься. Риск его положения — человека с тростью — доставать блокнот и держать в той же руке палочку значит быть не способным на мгновенную реакцию в случае нападения. И нельзя исключать, что Барлоу, который совсем не хочет развивать тему причастности студентов, может завершить разговор радикально.

И в который раз он пренебрегает осторожностью ради крохотной возможности, что в этот раз придет решающая весть.

«Сообщение от декана. Одна из студенток в истерике, созналась. Дальше с её слов: "Она сама туда прыгнула! Сама! Он хотел, но она ему запретила, обняла мальчика и прыгнула сама вместе с ним. И вдруг вспыхнул свет, очень ярко, и они приподнялись на воздух и исчезли, как будто их поглотил этот свет. Яма тоже исчезла, а нас разметало по углам, как только мы смогли встать, мы разбежались. Но мы не толкали ее туда. Она сама взяла мальчика и..." Декан назвать имя студентки отказывается».

Он перечитывает сообщение трижды. Ровный почерк Праудфут странно не вяжется с истеричным признанием студентки. Четкость букв не приносит ясности обрывистым фразам.

— Что?.. — голос Бароу, глухой и хрупкий, звучит словно внутри головы. — Там... про нее?

Он поднимает глаза от блокнота. Барлоу задерживает дыхание, ожидая ответа, но смотрит так, будто уже знает его.

— Почему вы так думаете?

Его голос нечеловечески ровен.

— Я... — Барлоу передергивает плечами, — не знаю, просто... Скажите, ради Бога!

А вот голос Барлоу звучит полногласно. Там и надежда, и страх, и мольба, и отчаяние. Наверное, это приносит облегчение, сама возможность так говорить.

Он дает Барлоу блокнот. Барлоу тянется, но вовремя понимает, что в руки блокнот ему не отдадут. Щурится, но вынужденно достает монокль. Читает, стискивая руки.

Все это время он не сводит глаз с лица Барлоу. Следит, как каждое слово отпечатывается на бледном лбу и горящих щеках. Как отпечаталось под его веками.

«Она обняла мальчика и прыгнула сама вместе с ним».

— Вот оно, — шепчет Барлоу, — добровольная жертва.

В этом мягком взволнованном голосе будто благоговение. С каждым словом кадык над аккуратным шейным платком чуть подёргивается. Однажды он видел человека, которому вырвали кадык.

— Идемте, — говорит он и захлопывает блокнот.

— Да-да, идемте! — Барлоу поспешно убирает монокль. — Я уверен теперь, что они живы!

А он не может не то что сказать, даже подумать так же.

Они идут, и Барлоу ведет твердым шагом человека, у которого открылось второе дыхание. Он позволяет Барлоу обгонять его на несколько футов вперед, а сам, тяжелее припадая на трость, думает о том, что Барлоу так и не объяснил, откуда понял, что сообщение пришло про нее, и не спросил двух вещей: куда она прыгнула и кто такой «он», который хотел столкнуть ее «туда»? Слишком обрадовался, прочитав о таинственном свете, и не обратил внимания на эти мелочи? Но это не мелочь. Это прямо связано с тем, как их собирались убить. Он осознает, что сам до сих пор не находил в себе сил думать об этом. После слова «жертвоприношение» где-то на поверхности лежал образ ножа, и поэтому он усердно отводил взгляд. А там был не нож, а какая-то «яма»… Вспоминаются слова Праудфут, что на месте преступления что-то изменилось, что в полу нащупывается какой-то разлом... Нужно осмотреть там все заново. Самому. Хоть пол раскопать. Хоть когтями. Нужно...

И он исподлобья смотрит на широкую спину Конрада Барлоу и думает, не уводит ли тот его прочь от догадки нарочно. И осознает, что давно уже понятия не имеет, где они бредут по сиреневой мгле.

— Скажите, мистер Скримджер, — обращается к нему Барлоу очень сдержанным тоном, — что будет со студентами, которые могут быть причастны к диверсии?

— Совершеннолетние подлежат суду. Несовершеннолетние поступят на учет и будут привлечены к ответственности по окончании школы.

— Сомневаюсь. Видите ли, школа обладает всей полнотой академических свобод. Она автономна, в том числе и как судебная система. Все происшествия, которые случаются в границах школы, разбираются в ее стенах. Директор — председатель суда. Только он может определить меру наказания.

— Да, он напомнил мне об этом.

Барлоу выжидающе молчит. Он позволяет молчанию затянуться. Он тоже умеет набрасывать удавки. Через несколько шагов Барлоу не выдерживает:

— Так что же…

— Господин Директор забыл одну деталь. Все это работает до тех пор, пока его компетентность не вызывает сомнений. В противном случае Попечительский совет с участием Министра может потребовать отставки Директора.

— Позвольте, тот факт, что на территории школы произошло злодеяние, еще не делает Альбуса Дамблдора некомпетентным…

Какое горячее заступничество!

— Конечно, нет. Альбуса Дамблдора некомпетентным может сделать, положим, попустительство, или халатность, или сокрытие улик, или… соучастие.

— Сокрытие улик? Соучастие?.. О чем вы говорите!..

Какое искреннее возмущение!

— А кто может поручиться, что он не был на месте преступления? Портреты в его кабинете?

— Позвольте, сэр, но это полнейшая чушь! Скажу откровенно, вы зря так враждебны к Альбусу. Да, его политика, его методы, весьма экспериментальны, но… Зачем перегибать палку?

И правда, зачем? Чтобы услышать, как она трещит.

— Я не допущу, чтобы это дело было похоронено здесь, как, к примеру, трагическая смерть вашего предшественника. О, вы не обсуждали это с Дамблдором при собеседовании на освободившуюся должность? Есть все основания полагать, что гибель Салливана Норхема была насильственной. Увы, дело закрыли за недостатком улик, а негласно — потому что Дамблдор настаивал на несчастном случае.

Барлоу молчит долго. Обдумывает. Сомневается.

— Альбус не сделал бы это без крайней нужды. А нужда была. Если бы установили, что в школе убили преподавателя, что сталось бы с детьми? Куда их… девать?.. В самый разгар террора!

Барлоу все-таки сердится, и ему это нравится, как если бы они наконец-то нашли общий язык.

— Вы полагаете, профессор Норхем дал бы согласие на такое обхождение с фактом его кончины?

— Полагаю, в суровые времена приходится думать о живых, а не о мертвых. И Салли, уверен, это понимал.

О суровых-то временах удобно было, наверное, рассуждать в теплом Египте.

— Вы видите главной целью справедливость, так велит вам долг, — продолжает Барлоу, — но долг Директора несколько иного толка. Он должен думать сразу о всех своих подопечных…

— И о тех, кто подготовил теракт, организовал похищение и предпринял покушение на убийство?

Барлоу бледнеет, но держит взгляд.

— Да, и о них.

— И вы о них думаете?

...Я хочу защитить детей. Даже детей террористов защищать хотите? Если скажу, что да, вы скажете, что я изменница? Или что я дура и совсем ничего не понимаю? Или, может, это вы не понимаете, что они дети? А не террористы!

Барлоу не медлит и секунды:

— Да, разумеется.

— Конечно, потому и задали мне тот вопрос. А давайте я вам задам похожий. Что вы бы хотели для них? Что, по-вашему, будет справедливо?

Барлоу снова дает себе время на рассудительный ответ.

— Они должны понести наказание, но их судьбы не должны быть разрушены, — взгляд Барлоу весьма красноречив. — Наша судебная система все еще работает на военный лад и попросту перемолет детей… В семнадцать лет — в Азкабан, вы подумайте!

О, он думал. Думал.

— В конце концов, мистер Скримджер, наша главная задача — найти пропавших. Здесь ваша помощь неоспорима. Если они живы, а я верю, что они живы, дело и не пройдет по самой тяжкой статье, не так ли?

— Как посмотреть.

— Я просто хочу напомнить вам, что вы и ваши люди заступили на территорию школы только с позволения Директора и…

— Верно, заступил. И Директору придется с этим считаться.

Лицо Барлоу застывает. Учитель наконец-то понял то, что вынужден был уяснить Директор. Он уйдет отсюда, только забрав свое. Если только сам не пропадет без вести за время бесплодных поисков.

Постепенно светает. Туман уходит в землю, в траве чаще попадаются камни и мшистые валуны. Здесь почти нет следов неугомонных детских ног; школьники сюда едва ли добегают в обеденный перерыв, их излюбленные места — вокруг озера, у квиддичного поля, рядом с хижиной лесника, а здесь... Едва заметная тропа, безликие луга, тут и там кусты, которые приходится методично осматривать уже безо всякой веры в результат, безо всякого страха. Умственная усталость в первую очередь чревата отупением чувств.

Он открывает блокнот. На этот раз поперек страницы крупный почерк Сэвиджа. Все очевидно с первого раза, но он перечитывает еще дважды, будто надеясь, что за небрежными буквами скрывается какой-то особый шифр. Ждет. Хоть чего-то. Снаружи или внутри.

Впервые за долгие месяцы он испытывает неловкость, почти стыд от молчания пустоты, которая разъела его душу. Чтобы хоть что-то сделать, он читает вслух:

— «Мальчик нашелся. Жив, без сознания. Видимых повреждений нет».

Он ведь должен испытать хотя бы облегчение, что ребенок нашелся, нашелся живым?..

— Слава Богу! — восклицает Барлоу. Подходит ближе, но он заставляет себя смотреть в блокнот. Неужели ему стыдно встретиться взглядом с Конрадом Барлоу?.. — Бедный Майкл… Слава Богу!

— Да, — произносит он, неспособный сказать что-либо еще, даже повторить благодарение Всевышнему.

— А Росаура? Я хотел сказать, профессор Вэйл?

Он вскидывает голову, будто почуяв кровь.

Барлоу слишком воодушевлен, чтобы смутиться. Только щеки его чуть краснеют. Впрочем, то можно списать на долгий, утомительный путь.

— Она… она с Майклом? — Барлоу начинает угнетать его молчание и долгий, пронзительный взгляд. — Или…

Он ловит себя на странном чувстве, которое возникает, когда читаешь увлекательную книгу и в персонаже видишь себя самого; автор угадывает твои чувства, описывает их с предельной точностью и вкладывает в сердце героя. Так он смотрит на Конрада Барлоу, который может позволить себе надеяться и сомневаться, спрашивать и требовать ответа, дрожать от желания правды и страхом перед ней же.

— Нет, — говорит он бесцветно, — ее там нет.

Барлоу глубоко вздыхает. В глазах что-то меркнет. Лоб хмурится, губы сжимаются, голова мотнулась в суровой решимости.

— Значит, идем дальше?

Блокнот ошпаривает пальцы. Внизу страницы Сэвидж приписывает:

«Мальчик очнулся. С его слов: "Меня забрал профессор Барлоу"».

— Конечно, — легко кивает он, — идемте.

Он прячет блокнот под полу мантии, позволяет Барлоу опередить его на пару шагов и читает дальше:

«…Профессор Вэйл догнала нас и пыталась его остановить, но он заставил ее идти с нами. Он привел нас в то место, там ждали другие, все в капюшонах. Они стали колдовать, сделали дыру в полу и бросили туда моего Нюхлика…»

Под ногами все больше крупных камней. Пару раз он чуть не спотыкается.

«Пацан раскис окончательно. Целительница напоила его успокоительным до отключки, а меня прогнала. Думаю, первый раз достаточно. Распоряжения?»

Самое разумное решение — оставить Сэвиджа на поисках и определить ему приоритетный маршрут, тот, с которого его увел Барлоу. Сэвидж уже преуспел и нашел мальчика. Сэвидж бодр, эффективен и удачлив, собака. Сэвидж может быть тем, кто найдет ее быстрее, чем он.

И все-таки он пишет два слова:

«Займись студентами».

Потому что еще вернее Сэвидж сможет выйти того, кто виноват.

Остается надеяться, Сэвиджу хватит профессионализма и апломба справиться с этим так, чтобы не спровоцировать Дамблдора запереть его в чулане для швабр.

Он вздрагивает, почувствовав кожей взгляд Барлоу.

— Мальчик что-то сказал?

Какой точный вопрос.

— Увы, нет, — он старается, чтобы в голосе его звучало сожаление и что-то вроде беспокойства, — тяжелые последствия. Кажется, у него серьезно повреждена память. Даже не мог вспомнить своего имени.

Барлоу в большом сокрушении качает головой.

— Бедняга… Хотя… прозвучит странно, но в его случае это можно счесть за диковиный подарок судьбы.

— Что вы имеете в виду?

Он прихрамывает ближе к Барлоу. Теперь ему как никогда хочется не просто видеть, а разглядеть его лицо.

— После всего, что выпало на долю этого ребенка… — Барлоу неопределенно взмахивает рукой, — и взрослого бы такое сломало, но он ведь совсем дитя. Потерять все в одночасье... Не просто семью, но саму веру в дом, в любовь, в справедливость...

— В справедливость? Его отец был террористом.

— И был убит при задержании.

— Он оказал сопротивление.

— Вот как это у вас называется.

Они смотрят друг другу в глаза, и Барлоу не трудится скрыть отвращение. Это портит его благообразное лицо больше, чем испортил бы удар кулака. Пока он думает об этом, Барлоу поворачивается к нему спиной и продолжает путь, уже не стараясь сдерживать шаг, будто ничуть не заботясь, что оставляет позади не просто спутника, но руководителя этих поисков.

Он облизывает искусанные, пересохшие губы, прежде чем пойти следом. Он убеждает себя, что еще способен держать темп, хотя каждый шаг требует особого усилия — когда знаешь, что сейчас будет больно, и все равно заставляешь себя совершить телодвижение. И еще. Ещё. Каждый раз это требует воли, мысленного расчленения себя на ту часть, где устремление, и ту, где сплошная боль.

Может, он неправ. Может, боль не только там, где нет его воли, и разума, и чувства палящего гнева.

— Вы назвали ее по имени.

Барлоу замедляется, но не оборачивается.

— Это преступление?

— Наблюдение. Вас она тоже назвала по имени.

Барлоу останавливается, но так и не оглядывается.

— Какое это имеет отношение к делу?

Тон Барлоу слишком ровен, и эта так о многом говорит...

— Прямое. Она назвала вас по имени, когда ее последний раз видели живой.

Барлоу оборачивается, лицо попадает под слепящий свет палочки. Барлоу жмурится, на его лице запечатлено потрясение.

— Вы просили не играть с вами в игры, профессор. Оставьте и вы эти привычки. Вас видел портрет в ее кабинете.

Он блефует, но так и ставки высоки.

Барлоу открывает глаза, маленькие и беспомощные под ярким светом.

— Портрет не мог меня видеть.

На миг он уже верит, что победил. Сейчас Барлоу проговорится про слепую зону на пороге класса... Но голос Барлоу неожиданно тверд:

— Потому что я не заходил к ней этим вечером.

Упорствует. Ладно.

— Я знаю, что у меня нет алиби, — говорит Барлоу, не пытаясь загородиться от света. — Я знаю, что за меня некому поручиться. И я также знаю, что я не видел Росауру Вэйл со вчерашнего обеденного перерыва. И в моих показаниях ничего не изменится от того, что я ослепну от вашего света, сэр.

— Мальчик сказал, что это вы увели его.

Барлоу осекается. На лице неверие. В глазах проблеск беспомощности.

— Этого не может быть... Вы... вы же сказали, что он без сознания. Что он не помнит собственного имени...

— Я солгал.

Удивительно, но только теперь Барлоу выглядит по-настоящему потрясенным.

— Но... зачем?.. Так ведь... Так нельзя.

Кажется, он впервые за много месяцев, с тех пор как душил Беллатрису Лестрейндж, готов рассмеяться.

Барлоу чувствует что-то, чему он сам бы поостерегся давать определение. Дышит неровно и сжимает кулаки.

— Значит, с мальчиком все хорошо?

На секунду он все-таки удивляется. Барлоу спросился о самочувствии мальчика, когда услышал практически свой приговор... Это искренняя забота учителя или последняя надежда преступника, что свидетель может не дожить до суда?

— С ним все будет в порядке.

— Слава Богу! Прекрасно! Раз с ним все хорошо, то и с ней все должно быть в порядке. Когда мы найдем ее, она тоже все вспомнит и расскажет, как все было на самом деле! Расскажет, что меня не было там!

— Вы забыли, профессор? Она назвала имя того, кто увел мальчика. Ваше имя. Портрет слышал, как она назвала ваше имя.

— Портрет мог ошибиться, — с отчаянной твердостью повторяет Барлоу. — Меня не было там. А даже если портрет не ослышался, у нее могла быть иная причина вспомнить мое имя. Она могла принять за меня кого-то другого. Кто-нибудь проходил мимо, и...

Барлоу сам замолкает, понимая, как жалко это звучит. Он ничего не говорит. Дает время молчанию разъесть панцирь самооправданий и ложных надежд. Барлоу понимает, что счет идет на секунды. Глубоко вздыхает и пытается звучать разумно:

— Послушайте. Допустим, мальчик прав. Ему же нет смысла лгать, не так ли? Значит, он видел меня. Допустим, и профессор Вэйл назвала мое имя. Потому что тоже видела меня. Но меня не было там. Значит... Там мог быть тот, кто выглядел так, как я, — медленно проговаривает Барлоу, как особенно сложную формулу, которую готовится записать на доске.

Он смотрит на эту формулу. Ждет. Учитель сам должен давать пояснения.

— Кто-то мог подделать мою внешность. Или заимствовать ее. Все преступление выглядит хорошо продуманным и подготовленным заранее. Не думаю, что для того, кто решился осквернить школу темномагическим ритуалом, стало бы большой проблемой заполучить Оборотное зелье.

Так, Барлоу сам предлагает ему решение непростой ситуации, в которой оказался.

— Допустим, — с кажущейся легкостью соглашается он, только чтобы посмотреть, как с плеч Барлоу будто упадет мельничный жернов. — Но почему выбрали именно вашу внешность?

Барлоу пожимает плечами. Потом вспоминает, что в его положении нужно быть как можно более убедительным и настойчивым, поэтому говорит поспешно:

— Потому что они охотились на нее, а мы с ней... Все знали, что мы тесно общаемся.

Барлоу так хочет убедить его в этой версии, что даже забывает покраснеть хотя бы ради приличий.

— Ни у кого бы не возникло подозрений, что я зашел к ней после уроков.

— И даже после отбоя.

Барлоу наконец-то краснеет.

— Мистер Скримджер, ваши инсинуации неуместны. Вы сами не понимаете, о ком говорите. Росаура Вэйл... Нет, я не позволю оскорблять ее даже подозрением... Здесь не было ничего... Я не могу пытаться оправдать себя, бросая тень на честь моей коллеги и друга!

— Да я ведь не настаиваю, — говорит он чуть погодя, и сам не знает, что имеет в виду. — Как вы думаете, кто мог воспользоваться вашей внешностью?

— Кто угодно, если бы задался целью...

— Хорошо, кто мог бы задаться такой целью? — Барлоу молчит в замешательстве или в сомнении, не разобрать, и он надавливает: — У вас есть недоброжелатели? Завистники? Кто-то из коллег? Вы появились в школе посреди учебного года, но сразу завоевали симпатии студентов. Вы не были здесь в худшие времена. Вы близки с Директором. Вы попытались реформировать косную систему, вы идете против шаблонов...

— Да, — с горечью усмехается Барлоу, — все, что я полагал своими достоинствами, оборачивается против меня.

— Кто вам завидует? Противоборствует?

— Да что вы, ничего такого. Между коллегами всегда бывают недопонимания, но, поверьте, учителя так заняты собственной работой, что нам просто некогда высунуть нос из кабинета ради интриг или интрижек.

— Тогда кто-то видит в вас идеологического врага? Снейп? Он — зельевар, он мог приготовить сам это сложнейшее зелье и...

— Снова вы копаете под профессор Снейпа!

— Да какой он профессор, вам самому не смешно?

— У меня нет никаких оснований подозревать его. Дамблдор ему доверяет, он взял его в школу под свою ответственность...

— Вся школа — под ответственностью Дамблдора, и вот что сегодня произошло!

Он, конечно, срывается. И наконец-то не пытается даже скрыть негодования. Он осознает, что злится на Дамблдора как на Бога. В которого слишком многие все еще верят несмотря ни на что.

— Нет, — негромко, почти неслышно после его рыка говорит Барлоу и смотрит внимательно, снова недопустимо глубоко. — Профессор Снейп тут ни при чем. Как и другие мои коллеги. Мне не в чем их обвинить и даже подозревать. Если это и сделал кто-то из них, то без личных причин.

— Ясно. Что можете сказать о студентах?

— Студентах?..

— Да, особенно о тех, кто был на вашем уроке о смерти Миртл. О тех, кто получил вашу подпись для книг из Запретной секции. О тех, кто был достаточно внимателен, чтобы увидеть вашу... тесную дружбу с профессором Вэйл.

Барлоу вдруг цепенеет, как зверь, заслышавший собак.

— Я... Никак не могу прокомментировать это, сэр.

— Не можете или не хотите? — ярость дает ему силы, голосу — звучания, взгляду — настойчивости. Он чувствует, что близок. Очень близок. Только дрогни. Только скажи. Только поддайся! — Кого вы защищаете, Барлоу? Пусть на себя вам наплевать, но они сделали это с ребёнком. Они сделали это с ней!

Барлоу вздрагивает. Лицо очень бледно, на лбу вздулась вена. Губы сомкнуты в молчании, которое жжет ему рот.

— Даже если бы у меня были подозрения, — медленно произносит Конрад Барлоу, — в тот миг, когда я озвучу их, вы используете их как обвинение. Я не смею рисковать честью и жизнью детей, которые вверены моей совести.

«Детей»!..

Он отшатывается от учителя в бессильной ярости. Какие самоотверженные, высокие речи... Либо глупца, либо лжеца.

Возможно, больше всего в тот миг ему хочется ударить этого человека. Не свалить, не загрызть, а отвесить оплеуху. Встряхнуть за плечи, в конце концов.

А Барлоу стоит недвижим и смотрит в сильной усталости, со всей прозорливостью зрелого ума.

— Я понимаю, — тихо говорит Барлоу, не опуская взгляда, — я никак не могу помочь вам свидетельством против других, и мне нечем доказать свою невиновность... Но послушайте меня. Я никогда ни за что не причинил бы ей вреда.

В этих отчаянных словах он обретает доказательство. Не вины или невиновности, нет. Чего-то, что оказывается более важным.

Доказательство близости.

— Ну разумеется.

И лицо Барлоу разглаживается в облегчении. Голова склоняется в благодарности. А он, возможно, даже кивает в ответ.

Разумеется, это еще ничего не решает. «Я бы не тронул ее и пальцем», — так говорят почти все мужья, в аффекте задушив своих жен. И в то же время решилось что-то основополагающее, глубинное. То, что, в общем-то, не должно его удивлять или волновать.

Тогда отчего так темнеет в глазах?

Может, поэтому он и не стал ей мужем. Он никогда бы не заявил, что не причинил ей вреда. С ним ей было плохо. С ним она плакала. Она правильно сделала, что ушла. Он правильно сделал, что сказал ей уйти.

Так как можно было допустить, что она понимает, о чем говорит, когда сказала:

…А если я останусь теперь?

Не мог он понять. Все искал объяснение. Привычка? Блажь? Непредвиденное обстоятельство? И спросился о ребенке как о худшем варианте из возможных.

Какая бы женщина хотела ребенка от него? Питая к нему отвращение, видя, кем он стал, зная, что он сделал, какая захотела бы носить часть его в себе, терпеть боль, рисковать жизнью, чтобы родить на свет вечное напоминание о нем же? И связать себя с ним навсегда, без возможности уйти, начать новую жизнь, вздохнуть спокойно? В ребенке была бы его кровь, его имя, его наклонности, его след — все, что подлежало уничтожению и забвению, получило бы продолжение.

В чем провинился ребенок, чтобы заслужить такое? Немыслимо было и предположить, что она бы хотела такого ребенка. Может, его было бы справедливо назвать чудовищем за все, что он сделал. Но такого он бы никому никогда не желал. Тем более, ей.

И когда она ответила тихо и мертво: «Нет», он вздохнул в облегчении. Она и без того оказалась так близко, что едва не угодила в эпицентр взрыва. Ну не мог он допустить, чтобы она оказалась связана с ним...

Но разве не усомнился он тогда на крохотную секунду, а не сломал ли он в тот миг этим малодушным облегчением что-то окончательно, как ломают тонкую, хрупкую косточку в позвоночнике, после чего человек больше не может дышать?.. Ведь он помнил, как она на него посмотрела.

Тем более. Тем более ей следовало забыть его.

Тогда почему так тяжело признать, что она нашла кого-то, с кем обрела счастье или хотя бы покой?.. Разве не этого он ей желал?

Конрад Барлоу (если все, что он говорит, правда), наверное, достойный человек. Порядочный. Искренний. Самоотверженный и честный настолько, что сам себе роет могилу. Такой человек, с которым она, конечно, могла говорить бесконечно. Который видел, что с ней происходит, и не терялся при виде ее слез. Который знал, как ее утешить. С которым они понимали друг друга с полуслова и питали одни и те же невозможно наивные идеалы, отличающие ремесленников от художников.

Да, версию с Оборотным зельем нельзя исключать. Такого человека легко могли бы подставить коллеги, обмануть студенты. Такой человек мог нуждаться в защите не меньше, чем она, но первый подставил бы себя под удар, чтобы отстоять ее доброе имя. Такой человек обошелся бы с нею так, как она была достойна, терпеливо и бережно, и не сделал бы ничего, что бы хоть как-то её опорочило.

И все прочее в самом прекрасном и выспреннем духе. К горлу подкатывает дурнота.

Вот только почему он должен верить Конраду Барлоу вопреки всем уликам, свидетельствам, зацепкам и здравому смыслу? Только потому что верила она? Потому что звала по имени?..

И где она теперь?

Они ненадолго останавливаются у подножия большого холма. Барлоу приманивает ветку и прикосновением палочки превращает ее в крепкий посох. Говорит участливо, что подъём будет не из лёгких, но потом они будут «уже близко». Он не задумывается, чтобы спросить: к чему — близко? Ему кажется только, что они бесконечно далеко. От школы, от людей, от цели, от взаимопонимания, от смысла, от правды. От нее.

Но он покорно идёт за Конрадом Барлоу. Тот хотя бы ещё убежден, будто знает, куда идти.

Догадывался ли обо всем этом Дамблдор, когда настоял на том, чтобы его сопровождал никто иной как Конрад Барлоу? Не просто догадывался — знал. И если раньше он думал, что Дамблдор направил с ним своего человека для слежки, то теперь все выглядело немного иначе. Возможно, старик хотел, чтобы оба они, ведомые горем, забыли о преступлении и «искали правды», прежде всего — о себе самих. А может, старик хотел, чтобы он видел в Барлоу не преступника, а соперника. В любом случае, старик покрывает студентов, старик сделает все, лишь бы не допустить скандала, лишь бы не поставить школу под угрозу закрытия, а себя — увольнения, и единственное, что старика удовлетворит — это чтобы жертвы нашлись чудесно живыми или уж благополучно мёртвыми подальше от школы, а он бы от отчаяния, в ожесточении или по ревности сорвался и дал им повод заявить, что следствие было пристрастно, что протокол был нарушен, что все заключения недействительны. И тогда господин Директор вежливо поблагодарит господина начальника Мракобрческого отдела за сотрудничество и наглухо закроет двери школы, за которыми устроит свой самосуд.

А спустя сорок лет скажут, что это был несчастный случай. И всем так будет спокойнее.

Он вспоминает один из самых скверных их дней. Он вернулся домой, не предупредив, а на ее ожесточившимся лице слишком явно было написано, что она его не ждала. Слишком поспешно прикрыла рукой длинное, неоконченное письмо. На спинке кресла сидел чужой чинный ворон с невозможно внимательным взглядом.

...Это птица моего коллеги. Он поздравил меня с днём рождения. Очень мило с его стороны, не находишь? Это тот, который спас меня от того мальчишки с «Круциатусом», я не рассказывала?..

Он понял тогда, что она нарочно пытается ужалить его побольней, но был сам ожесточен до предела, чтобы придать этому какое-то значение; дальнейшие события заслонили этот незначительный, казалось, эпизод, но вот...

Она была в своем праве. Всегда, потому что и сам он ни в чем ей не клялся. Если так ей было спокойнее... Если так было лучше... Так было лучше. Так лучше. Он повторяет это шаг за шагом ответом на каждый прострел боли, вышибает клин клином. Если так ей было лучше. Так было лучше. Так лучше. Так…

Он уже не идёт, а просто переставляет ноги и трость в каком-то сбивчивом ритме, пока тело горит, а руки леденеют, виски вот-вот лопнут от набухшей крови, на губах пот, перед глазами плавится тьма.

Он смотрит на фигуру Конрада Барлоу и понимает, что безнадёжно отстал. Тропа берет выше, склон становится круче. Не раз он шел так за дедом, неважно, в дождь или в снег, и даже летом всегда было промозгло и холодно, и ветер продувал до костей, и они всегда шли натощак, он — еще полусонный, слишком легко одетый, с содранными локтями и ушибленными ногами, а дед — в привычном бесстрастии с волынкой под мышкой, седая грива развевалась, полы килта хлопали на ветру, а молчание его вторило величественному спокойствию нагорья, и шаг его был ровен, как у великанов, давно погребенных, по чьим курганам они взбирались все выше в предрассветной дымке. И угрюмый мальчишка с грязными ладонями всегда выдыхался первым, отставал, цеплялся за кусты чертополоха и вздохнуть не мог от набухшей в груди обиды, которую пытался спрятать в серой темноте отступающей ночи. А дед шел и шел впереди, непоколебимый и недосягаемый, и никогда не позволил бы себе обернуться.

...Ты никогда не говорил, что любишь меня.

Но ведь она знала, что это был не тот язык, на котором он умел говорить!

Значит, ему стоило научиться.

Дай мне найти тебя. Дай мне найти тебя. Больше ничего не нужно, просто дай мне найти тебя.

Думаешь, она хотела бы, чтобы ее нашел ты?..

Они достигают вершины холма с первой зарей.

Если Барлоу нарочно вел его так, чтобы измотать, и завел сюда, чтобы прикончить, план выполнен безукоризненно. Их путь не отмечен на карте. На их запястьях браслеты для слежения, но что мешает Барлоу превратить его тело в черенок и положить в карман?.. Сказано же: он умрёт без погребения.

Он мотает отяжелевшей головой, пытаясь отогнать мысли, которые все равно ничего не изменят.

— Мы ищем не там.

Барлоу оборачивается на него в недоумении. Приглядывается, лицо принимает обеспокоенное выражение.

— Мне кажется, сэр, вам надо отдохнуть. Присядьте хотя бы ненадолго... Нам предстоит спуститься вон туда, к реке, видите? Ей очень нравилось там.

Он смотрит на крутой спуск, под которым переливается серебристая лента тонкой речки. По берегам растут кусты, на них поздние цветы. Пряный запах густится в низине, воспаряет ввысь с брызгами воды. Да, это место она могла бы счесть живописным, но…

— Нет. Ее там нет.

— Как вы можете быть уверены? — тут лицо Барлоу сминает тревога. — Вы получили известие?..

— Нет.

Барлоу хмурится. Явно сдерживает резкость.

— Извините, мистер Скримджер, но вы, кажется, совсем вымотались. Зря я повел вас в гору, но в обход было бы слишком долго... Хотите, подождите здесь, а я схожу посмотрю один...

— Ни в коем случае.

— Тогда отдохните немного и послушайте меня. Мы должны спуститься туда. Я помню, как она сказала мне, что этот вид напоминает ей любимую картину. Она смотрела на детей, которые играли там, у воды, и видела то, ради чего стоит жить. Она была счастлива, я видел...

— Нет, — он хотел бы объяснить сам себе, но не может, и просто повторяет: — Нет.

Он понимает, как глупо это звучит. Еще он понимает, что если спустится туда, то уже не поднимется. Неужели в нем говорит слабость? Как бы в подтверждение бессилие гнет его к земле. Он опирается о низкую ветку и оседает на поваленное дерево. Вытягивает ногу, та трясется. Закусив губу, дотрагивается до бедра. Брючина влажная, на ладони остается кровь. Боли он почти не чувствует, а может, уже совсем к ней привык, хуже, что его тело разлагает немощь. Движения вялые, пальцы как оледенели, руки и ноги точно свинцовые, в голове монотонный звон, взгляд застывает на одной точке, и никак не выровнять дыхания…

Очень хочется закрыть глаза.

А что, собственно, изменится, если он это сделает? Он держал их открытыми так долго, уже больше суток, да и когда он смыкал их во снах, но разве это помогло ему найти ее? Все безрезультатно. Бессмысленно.

Он — тот, кто находит тела.

Веки смыкаются.

Он видит край платья. Завиток волос. Уголок губ, заостренный в улыбке. Дрожь ресниц. Руку, протянутую из темноты.

Дай мне найти тебя. Прошу, дай мне найти тебя. Помоги мне. Прошу, помоги. Даже если ты не хочешь, чтобы тебя искал я… Прости меня и помоги мне это сделать. Помоги мне найти тебя.

Росаура. Росаура. Росаура.

…А вокруг озера погулять мы успеем? Тетради я как-нибудь утром проверю.

Он открывает глаза и поднимается. Резко, быстро, как будто его невесомо подхватили под руки.

— Возвращаемся к озеру.

Барлоу, верно, оглядывается на него в замешательстве, но он и не смотрит на Барлоу — берет трость и поворачивает назад, прочь с холма.

— Но ведь это направление уже исследовали! — окликает его Барлоу. — Мистер Скримджер, нельзя…

— Мы идем к озеру.

Барлоу смотрит на него с настороженностью. Так, как смотрят на пьяных или душевнобольных.

— Это неразумно. Мистер Скримджер, послушайте меня. Сюда никто, кроме нас, не дошел. Только я знаю, что ей стало нравиться здесь, мы должны…

Вот именно, стало нравиться. Но прежде она любила озеро. Она стала ходить сюда, чтобы уйти дальше от озера, чтобы не смотреть на озеро, не вспоминать о том, что было ей дорого.

И все же, если именно об этом она и вспомнила перед тем, как…

…Он взял её под локоть и провёл на несколько шагов вперёд. Поднял трость и очертил пространство между чёрным небом и белым льдом. Она все поняла и обрадовалась. Ты запомнил ту картину? Я запомнил тебя рядом с ней. Точно ты шагнула за раму и оказалась на воде под радугой. Он не отпускал её локоть, но прикосновение его было очень мягким, почти невесомым. Похолодевшими пальцами она дотронулась до пуговицы на его груди. Он посмотрел на неё со всей серьёзностью. Такая серьёзность стала возможной, потому что они стояли одни на берегу озера, кроме них никого не осталось.

Прости меня, Росаура. Прости. Я простила, простила тебя!

Она плакала и улыбалась ему. Положила горячую ладонь на его холодную руку, которой он опирался о трость.

Наклонись ко мне.

Толща льда, в который закована его душа, содрогается от тяжелого толчка. Лед разламывается. Расщелину стремительно заполняет кипящая вода с самых глубин… Бурлит, поднимается, выплескивается, разливается и застилает собою все в весеннем половодье. Он чувствует все. Чувствует упоительную свежесть рассвета, пение птиц, шепот листьев, запах земли и цветов, звон летнего утра, ветер в волосах и мед на губах… и особенно — ее отсутствие.

Она растворена в лучах восходящего солнца, и это пугает больше всего.

Она должна быть рядом с ним. Он должен взять ее за руку.

Невозможность этого причиняет физическую боль в области сердца.

Несколько секунд он борется с этой болью чрезмерно бодрым, чеканным шагом, какой бывает, когда дьявольски напьешься, и от ступни до шеи простреливает, но боль нарастает и жжет, жжет…

Он кладет руку на грудь. Это жжет блокнот.

«Декан сообщил о признании студентки. "Мы сделали это сегодня ночью, потому что условия самые благоприятные. Мы долго готовились, около полугода. Мы собирались по четвергам вечером, все выглядело как занятия, но на самом деле мы все больше обсуждали то, что он считал нужным. Мы не знали, что все зайдет так далеко. Он очень убедителен. Он нам очень нравился. Мы ему доверяли. Его лекции можно слушать так, что забываешь, где находишься. Он всем давал простор для мышления, не было запретных тем, он давал нам почувствовать себя взрослыми и сильными. Мы все были увлечены. Мы его обожали. Когда он сказал, что собирает команду для особого научного эксперимента, мы все захотели участвовать. Мы старались показать лучшие результаты, чтобы он выбрал нас в помощники. Он отобрал нас… Я не могу сказать, сколько человек. Не могу сказать, кто именно. Он не раз говорил, что мы живем в грозные времена, и мы хотели быть причастны к чему-то великому. Он сказал, наши родители совершили много ошибок, но мы можем начать с чистого листа. Для этого нужно сделать кое-что особенное. Кое-что, о чем раньше времени лучше никому не говорить. Мы не подозревали ничего плохого. Мы все хотели делать то, что он нам говорил. А он говорил, что это пойдет на пользу всем, что это ради нашего будущего. У него есть своя теория, он сказал, это необходимая жертва. Мы приступили к приготовлениям, мы не думали, что это опасно в плохом смысле, мы знали, что это будет сложно и рискованно, но мы готовы были идти за ним, потому что никто так не вдохновлял, как он. Он сказал, это выглядит странно, но здесь нет ничего дурного. А когда у кого-то появились сомнения, когда мы начали задавать вопросы, он сказал, что отказаться мы уже не можем. Он связал нас клятвой. Мы до последнего не знали, что он собирается сделать с мальчиком. Мы не знали, что он приведет профессора Вэйл и сделает это с ней. Мы не можем назвать его имя, не можем сказать, что именно мы делали, не можем назвать, кто еще был участником… Я только скажу, что… все началось с того занятия в конце января, когда он предложил нам задуматься о том, как погибла Миртл"».

Он сумел прочитать все, не сбавляя шага. С каждой фразой, с каждым словом в голове проясняется, в груди что-то расправляется. Он перечитывает только одно предложение и ощущает, как кровь насыщается незамутненной ненавистью.

«Он приведет профессора Вэйл и сделает это с ней».

Он замедляется, позволяя Барлоу думать, что его вновь мучает боль в ноге, останавливается, сделав вид, что тяжело опирается на трость, на деле — собранный и как никогда бодрый, хищник, готовый к прыжку. Барлоу оглядывается. Он неспешно достает сигарету. Закуривает. Барлоу чуть дергает ртом, будто его коробит такое приземленное желание, однако сам Барлоу тоже нуждается в передышке. Лицо раскраснелось от ходьбы, под глазами тени, плечи вздымаются с тяжелым дыханием. Барлоу наколдовывает себе стакан воды, предлагает ему, он кратко мотает головой и затягивается. Барлоу пьет.

Он смотрит, как дергается кадык.

— Как думаете, Барлоу, почему выбрали именно ее?

Барлоу утирает рот и смотрит на него так, как будто ждал этого вопроса. Говорит твердо, точно давно приготовил ответ:

— Потому что она была чиста сердцем.

Пожалуй, это лучший ответ, какой можно было дать. И все же, он снова затягивается и в мучительном притворстве безразлично пожимает плечами.

— Слишком абстрактно. Под это определение подойдет кто угодно.

— Нет, вы не понимаете, — возражает Барлоу. — Она была особенной. Я не говорю, что она была святой или невинной. Но она была способна на подлинное раскаяние. Она умела любить.

Как легко этот человек сумел сказать то, что он никогда бы не смог и подумать… Слова эти меж ними как хрупкий хрусталь. Тронешь — разобьется вдребезги. Из таких слов слагают молитвы. И Конрад Барлоу, видимо, оскорблен до глубины души, как это можно — стоять и курить, когда служится панихида.

Как и подобает, надгробная речь произнесена в прошедшем времени.

— Конечно, это не для вашего протокола, — с горечью добавляет Барлоу, и в глазах его на миг появляется что-то сродни снисхождению, — для вас это просто красивые слова, — Барлоу устремляет взор к озеру, и в его голосе звучит сокровенное ликование победителя: — Вы не знали ее…

Он прижигает сигарету о тыльную сторону руки.

…Не стоит ждать многого. — Я жду тебя.

Он смотрит на озеро и не обнаруживает в себе способности удивиться, когда видит ее в воде.

Он бросается с высокого берега прямиком вниз. Ноги тут же подламываются — и здоровый бы человек не удержался — и он срывается по отвесному склону почти кубарем, цепляясь рукой за ветки и корни, пучки травы, под сапогами осыпается земля, вздымается песок. Барлоу что-то кричит ему вслед, но он ничего не слышит, кроме свиста в груди.

В воду он прыгает, даже не сняв сапог. После изматывающего пути холодная вода смывает всю усталость и боль. Он больше не чувствует рези в бедре. Широко загребает руками, и хотя глубина здесь сразу по плечи, а плащ намокает и сапоги вязнут в иле, его тело заполняет легкость на грани головокружения и сила, присущая агонии или тому, что приходит после.

Когда он уже близко, рука путается в чем-то длинном, и он встряхивает ею, думая, что это водоросли, но приглядывается и видит, что это волосы. Ее волосы. Его вдруг скручивает животный ужас, как бывает, когда коснешься чего-то почти живого, а точнее, того, что совсем недавно было живым.

А под ладонями уже ткань ее одежд. Уже и холод рук. Невесомая тяжесть тела, которое долго было в воде.

Течению он не может сопротивляться, и оно выводит их ниже того места, где он бросился в озеро, к укромному тенистому склону, и вода до последнего помогает ему управиться с его ношей.

Он кладет ее на берег под ивами и, приклонив колени, опускается подле.

Когда он снова касается ее, хватает за плечи, прижимает к груди, его прошибает судорога как никогда острого желания обладать, защищать, взять зубами и не отпускать, в логово свое уволочь и беречь, а лучше — здесь же, сразу же, рядом лечь, и забудется все, и настанет покой, обещанный ему за все годы, уже дарованный ему в те быстрые ночи, когда он не мог сомкнуть глаз и все смотрел, как она спит на его груди и дышит, чуть приоткрыв спелые губы.

...Родная. Как будто всю жизнь.

Тяжелее всего не кричать.

Лицо ее чистое, умытое, очень спокойное. Тихим румянцем рдеют щеки. И губы как налились!.. А волосы, волосы, ее дивные волосы, каким-то чудом снова прекрасные и золотые, она лежит на них, как на ложе, сотканном из звездной пыли.

Кое-что он знает наверное: мертвые не выглядят так.

Он приникает ухом к ее груди, но кровь до того стучит в висках, что он ничего больше не слышит. Кладет ладонь ей на живот, но рука так дрожит, что он не может понять, чувствует ли он ее дыхание. Прижимает пальцы к ее шее. Мучительно долго нащупывает слабую ниточку пульса. Улавливает далекую дробь сердцебиения. Наконец, вспоминает о палочке, кратко взмахивает ею и получает подтверждение всем высказанным опасениям: жизнь в ней еще теплится, но волшебной силы в ней больше нет. Только вокруг нее та ничему неподвластная магия, которая словно заключила ее в прозрачный саван.

Нет-нет. Не мертва! Спит.

Зачем-то сжимает ее холодную безвольную ладонь. Мы успеем. Мы еще успеем, потерпи совсем чуть-чуть! Рывком расстегивает ворот ее платья, тянет за тяжелый и мокрый рукав мантии, и тут пальцы колет что-то маленькое и острое у нее на груди.

Серебряное соцветие и бутон из аметиста.

…Он склонился к ней и коснулся мягкой кожи под платьем, чтобы не уколоть булавкой. Его руки чуть дрожали, когда он закалывал брошь.

Значит, она носила ее. Носила, как он и просил.

И важно, конечно, вовсе не то, что она не снимала ее, несмотря ни на что, не убрала на дно чемодана, не выкинула в окно, а то, что эта брошь — наследная, древняя, зачарованная развеивать мороки и иллюзии, позволяет видеть вещи такими, какие они есть. Человека, на чьей груди эта брошь, невозможно сбить с толку или подчинить чужой воле.

А значит, она вышла из класса и последовала за тем, кого окликнула по имени «Конрад» добровольно, не была заколдована, принуждена или обманута, и видела перед собой того, кто там действительно был.

Значит, не было никакого «Империуса». Не было Оборотного зелья. Никакого обмана и принуждения, кроме тех, которые происходят от излишней доверчивости.

А она доверяла ему. Звала по имени.

В глазах белеет от всепопаляющей ярости.

На секунду он выпрямляется и проводит рукой по лицу. Плещется вода, шумит ветер в ивах, птицы поют новый день, и где-то чуть выше по берегу слышны поспешные шаги.

Ближе. Ближе.

Времени на раздумья он лишен.

Он вынимает палочку и приставляет к ее груди.

Проснись. Оживи!

Сколько бы сил в нем ни осталось, он отдает все их ей, желая одного — вновь увидеть ее глаза. И глаза ее распахиваются, такие синие, будто в них опрокинулось небо. Опрокинулось и раздавило ее. Ей очень больно. И сейчас будет еще больней.

Она даже не успевает увидеть его. Он приставляет острие палочки к ее виску, а другой рукой сжимает подбородок. Наклоняется к самым ее губам.

— Покажи мне того, кто сделал это с тобой! — шепчет он. — Покажи!

Его взгляд входит в ее голову как нож.

Белокурый юноша, чье лицо обезображено страхом и унизительной мольбой. Он едва узнает в нём мальчишку... Барти Крауча-младшего! И таким-то она запомнила его... Почему? Верно, в тот день, когда его повязали по ее свидетельству. И сразу — краткая заметка в газете: «Б. Крауч-мл. скончался в заключении ночью 26-го мая. Тело обнаружил...» Зачем, зачем ты думаешь об этом теперь? Собаке собачья смерть! И такая смерть еще милосердна.

Он чувствует, как ее тело дергается под ним, но он только крепче сдавливает ее лицо. Под его пальцем жилка на ее белой шее пульсирует неистово. Всей воли ему стоит продолжать. Он должен увидеть. Должен узнать. Должен получить подтверждение…

Бледный высокий юноша. Девочка с черными косами. И еще, еще школьники, которых она и сейчас назвала бы «детьми». Вот только лица их все размытые, как если бы она хотела оставить эти образы при себе. Нет, он не позволит ей это сделать. Не позволит упорствовать в том, будто они «не ведают, что творят»! С тех пор, как они решили убить вас, они перестали быть «детьми», пойми же! Пусть и должен быть тот, кто их совратил.

— Покажи!

Явно видно лишь одно лицо — перепуганного мальчика, весь нос в чернилах, слезы по щекам. Затасканный плюшевый зверек в дрожащих руках. Кто-то отбирает игрушку, задирает высоко, чтоб мальчик не дотянулся, и швыряет в глубокую черную яму. И яма все ближе. И перед тем, как…

Он видит улыбку Конрада Барлоу.

— Что вы делаете?! Остановитесь! Вы…

Учитель спешит к ним, подняв высоко руку, в которой зажата палочка. Он реагирует мгновенно. Даже не успевает подняться с колен.

Выстрела он не слышит. Только покачивается от сильнейшей отдачи в плечо. Во рту свинцовый вкус крови. Не своей — чужой.

— Конрад Барлоу, вы арестованы по обвинению в подготовке теракта, похищении и покушении на убийство. Вы в праве хранить молчание…

Молчание, которое Конрад Барлоу уже никогда не нарушит.

Осознание приносит невероятное облегчение. А может, у него уже не осталось никаких сил. Его клонит вбок. Приходится выставить руки, опереться о влажную черную землю, лбом к ней припасть, чтобы перевести дыхание, унять головокружение. Под его грязными пальцами прядь золотых волос. Миг он жмурится от их сияния.

Теперь он скажет ей: я здесь, я рядом, я с тобой. Тебе больше ничего не угрожает.

И наконец-то позовет ее по имени.

Он поднимает голову, и на губах замирает вздох.

Он хорошо знал, как выглядят мертвые. Нет смысла их окликать.