Иногда Хогвартс - это просто Хогвартс (джен)

После ужина, когда первокурсников проводили в гостиную Гриффиндора, Гарри сидел у камина, перечитывая свои записи. Гермиона устроилась рядом с книгой, а потом к ним присоединился Рон, который дожёвывал печенье, захваченное с пира. Не успели они обсудить своё распределение, как прямо из стены на них вылетело гриффиндорское привидение — Почти Безголовый Ник. Он парил в трёх дюймах от пола, и выглядел так, будто хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать.

— Молодой Поттер, — произнёс он, склоняясь к Гарри так низко, что не до конца отрубленная голова закачалась. — Я видел, что вы долго разговаривали с Распределяющей шляпой. Это так... необычно.

— Я просто спросил, как она себя чувствует, — ответил Гарри, не отстраняясь. — Вы тоже хотите поговорить?

Ник замялся, что в его положении (без фиксации шеи) выглядело особенно выразительно.

— Понимаете... я здесь уже пятьсот лет. И никто, ни один живой, и ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Все спрашивают, как я потерял голову, но не о том, что я чувствую сейчас.

Гарри поднял голову, и в его глазах загорелся тот свет, который у других людей загорается, когда они находят в супе бриллиант.

— Рассказывайте.

— Меня обезглавили в 1492 году, — начал Ник. — Эта была чертовски неудачная смерть. Топор был тупой, палач пьяный, и вместо одной чистой линии получилось сорок пять ударов, но голова осталась висеть. Она держится на какой-то жилке. И из-за этого меня не принимают в Клуб безголовых охотников. Они играют в поло своими головами. А я... я не могу, потому что моя голова не отделяется.

— И вы хотите в этот клуб? — уточнил Гарри.

— Хочу! Пятьсот лет пытаюсь! Каждый год прихожу, прошусь, а они говорят: "Ник, ты не подходишь!". Это позор, моя трагедия. Я рыцарь, а меня не берут в благородное общество из-за какой-то жилки!

— А что вы там будете делать? — спросил Гарри.

— Играть! Отбивать головы! Ловить! Это же почётно!

— Почётно быть мячом? — Гарри поднял бровь. — Сэр Николас, вы единственное привидение в Хогвартсе, которое помнит имена всех студентов, вы уважаемое привидение: у вас есть имя, репутация, почёт. А в том клубе вы будете просто одним из многих. И вас будут пинать.

Ник замер, его лицо, и так прозрачное, стало ещё прозрачнее.

— Но я хочу принадлежать…

— К чему? К сообществу, где вас не ценят? Клубу, который пятьсот лет говорит вам "нет"? Вы достойны лучшего, сэр Николас.

— Это не просто клуб! — воскликнул Ник. — Это элита! Там сэр Патрик Делейни-Подмор, который сам казнил себя после того, как проиграл пари. Там барон де Бри, который голову оторвал себе дверью. Там...

— Там все, у кого голова отлетела с первого раза, а у вас с сорок пятого. Вы не проходите по техническим требованиям.

— И что же мне делать? — прошептал Ник.

— Создайте свой клуб, — сказал Гарри. — Для тех, у кого голова не отрублена чисто. Их много, наверное. Соберитесь, играйте в шахматы, рассказывайте истории, пейте... э-э-э, то есть, пойте. Будете петь старые баллады, или... что вы любите петь? Вы будете главным. И никто не скажет вам "нет".

Ник вдруг улыбнулся. Улыбка у него была кривая, потому что шея держала голову не совсем ровно, но в ней было что-то настоящее.

— Я люблю петь "Зелёные рукава", — сказал он. — Ещё "Воронью горку". И старую балладу о Салазаре Слизерине, которую никто не помнит целиком.

— Вот видите. У вас есть репертуар, у вас есть харизма, у вас есть голова, которая, между прочим, умеет держаться на плечах после сорока пяти ударов. Это говорит о прочности, о стойкости. Это не недостаток, сэр Николас, это подвиг. Вы выдержали сорок пять ударов топором и остались в строю. Кто из этих всадников может похвастаться тем же?

Ник потрогал свою голову, и вдруг рассмеялся. Смех у него был скрипучий, как несмазанная дверь, но в этом скрипе слышалось что-то освобождающее.

— Сорок пять ударов, — повторил он. — А я всё жаловался. Сорок пять ударов, и я всё ещё здесь. И голова моя, и я, и Хогвартс. А эти всадники могут... — он махнул рукой в сторону стены, за которой, наверное, где-то был их легендарный клуб. — Они могут катиться.

— Именно, — кивнул Гарри.

— А что, если я правда создам свой клуб? Клуб тех, у кого голова не отрублена чисто? Я знаю по крайней мере троих.

— Начните с них, — посоветовал Гарри. — Пригласите, поговорите, спойте свои песни.

Ник встал, поправил жабо, пристроил голову так, чтобы она смотрела прямо, и вдруг поклонился Гарри так низко, что голова снова едва не слетела.

— Спасибо, — сказал он. — Пятьсот лет я ждал, чтобы кто-то сказал мне эти слова. Я думал, они придут оттуда, — он кивнул в сторону воображаемого клуба, — а они пришли от мальчика, который только что поступил в школу.

— Иногда свежий взгляд видит то, что замылилось за века, — сказал Гарри.

— Вы точно станете великим волшебником, — сказал Ник, уже растворяясь в стене. — Или великим психологом.

Гарри записал в блокноте:

"Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон. Пятисотлетняя травма отвержения из-за физического недостатка (неотрубленная голова). Искал признания в чужом клубе, где его не ценили. Переориентирован на создание собственного сообщества. Результат: принятие, снижение тревоги. Вывод: важно не куда тебя принимают, а где ты нужен".

Гермиона восторженно молчала. Рон задумчиво крошил печенье. В гостиной было тихо, только дрова потрескивали, и где-то в стене скреблась мышь.

* * *

Первый учебный день начался с того, что Рон никак не мог проснуться. Гарри поднялся в семь, умылся, оделся, сложил блокнот в карман мантии, а Рон всё лежал лицом в подушку и ныл, что он не выспался.

— Рон, вставай, — позвал Гарри. — Завтрак через полчаса.

— Иди без меня, — простонал Рон. — Я не могу найти носки.

Гарри оглядел комнату. Одни носки Рона торчали из-под кровати, ещё один висел на лампе, а в его парном брате спала Короста, словно бы в спальном мешке.

— Твои носки везде, — сказал Гарри. — Просто надень любые.

— Мама всегда кладёт мне чистые носки на стул! — Рон сел на кровати, его волосы торчали во все стороны, как пучки сухой выгоревшей на солнце травы. — А тут... где стул?

Когда Рон всё же нашёл и натянул носки, то начал искать мантию (она валялась на подоконнике), потом галстук (лежал под кроватью), потом завтракал так медленно, будто у него впереди была вечность. Гарри, Невил и Гермиона сидели рядом, уже закончив, а Рон всё жевал сосиски, намазывая тосты маслом сантиметровым слоем.

— Рон, — не выдержала Гермиона. — Урок трансфигурации через десять минут. А до него ещё нужно добраться.

— Успею, — пробормотал Рон с набитым ртом. — Вы идите, я догоню.

Гарри переглянулся с Гермионой, и они вышли. На полпути к классу Гермиона сказала:

— Он опоздает.

— Опоздает, — согласился Гарри.

— И у него будут проблемы. — пискнул Невилл.

— Ты совершенно прав.

Они зашли в класс трансфигурации, сели за парты. Профессора Макгонагалл не было. На кафедре сидела кошка. Полосатая, с более светлыми пятнами вокруг глаз, которые блестели в свете свечей.

Тут дверь распахнулась, и в класс влетел Рон. Он был красный, запыхавшийся, галстук болтался на шее, как удавка, а мантия была застёгнута на две пуговицы из десяти.

— Я не опоздал? — выдохнул он, оглядывая класс. — Профессора ещё нет? А это чья кошка? Драная, прямо как...

Кошка спрыгнула со стула, и в воздухе раздался хлопок. На кафедре стояла профессор Макгонагалл в полный рост, с лицом, которое могло заморозить ад.

— Почему вы опоздали, мистер Уизли? — спросила она ледяным тоном.

Рон побелел, как чистый пергамент.

— Я... я... это..., то есть вы... я не знал...

— Садитесь немедленно.

Рон плюхнулся на место рядом с Гарри, его уши горели, как два костра.

Гарри достал блокнот и написал:

"Рон Уизли. Хроническая несобранность. Не может найти вещи, даже если они на виду. Инфантилизм. Зависимость от матери, которой он стесняется и компенсирует её показной бравадой. Нарушение тайм-менеджмента. Ему нужен внешний контролёр. Импульсивность. Реакция на стресс: ступор. Побледнел, не мог выдавить ни слова. Защитный механизм — замирание. Это говорит о том, что в детстве его, вероятно, сильно ругали за ошибки.

Вывод: с ним работать и работать. Ему нужна терапия по выработке самодисциплины и самостоятельности."

Гарри захлопнул блокнот и покосился на Рона. Тот сидел, вжав голову в плечи, и смотрел на парту так, будто она могла его спрятать.

— Она меня убьёт, — тихо простонал Рон.

— Не убьёт. Попробуй на следующий урок прийти вовремя. И с застёгнутой мантией.

Рон кивнул, но в его глазах застыл ужас человека, который понял, что мамы рядом нет, а жизнь только начинается и она жёсткая. Как та железная иголка, в которую сейчас надо будет превратить спичку.

* * *

— Трансфигурация, — сказала Макгонагалл, и её голос резанул воздух, как линейка по костяшкам пальцев, — один из самых сложных и опасных видов магии. Те, кто возится с палочкой как с погремушкой, покинут мой класс навсегда. Или отправятся в больничное крыло.

Она обвела взглядом первокурсников, и Гарри поймал себя на мысли, что её глаза сканируют не лица, а потенциальные нарушения. Он начал мысленно делать наброски.

"Макгонагалл. Первое впечатление.

1. Внешность: строгая, подтянутая, в зелёной мантии, которая сидит как военная форма. Волосы собраны в узел, ни одного лишнего локона. Всё говорит о том, что она не терпит хаоса ни в одежде, ни в жизни.

2. Голос: низкий, строгий. Каждое слово — как приказ. Она не объясняет, а констатирует.

3. Поведение: не улыбнулась ни разу. А когда один из слизеринцев ответил правильно, она только кивнула, как будто не ожидала этого и разочарована, что не к чему придраться.

4. Предмет: трансфигурация, то есть, изменение свойств объекта. Символически это про контроль мысли и про умение навязать свою волю материи. Макгонагалл идеально подходит для этого: она сама — воплощение контроля".

— Сегодня, — сказала Макгонагалл, взмахнув палочкой, — вы превратите спичку в иголку.

Перед каждым учеником появилась обычная деревянная спичка. Гарри посмотрел на неё, потом на профессора, и снова продолжил мысленный анализ.

"Спичка в иголку. Метаморфоза от дерева к металлу, от мягкого к твёрдому, от горючего к колющему. Интересно, что Макгонагалл выбрала именно это (а не воду в вино, ха-ха). Иголка — символ шитья, соединения, но также и укола, боли. Она готовит нас к тому, что магия будет не только творить, но и ранить. Или она просто любит порядок и считает, что всё должно быть острым и функциональным?"

Гарри попробовал превратить спичку. Ничего не вышло, спичка осталась спичкой, только чуть почернела на конце.

— Поттер, — голос Макгонагалл прозвучал прямо над ухом. — Вы медитируете или колдуете?

— Колдую, профессор, — ответил Гарри, не поднимая головы. — Просто пока без результата.

— Примерное усердие без результата не бывает. Бывает недостаток концентрации или излишняя самоуверенность.

Макгонагалл прищурилась и отошла к следующей парте, где Гермиона уже посеребрила кончик спички и сияла от гордости.

"Макгонагалл, — продолжил размышлять Гарри. — В её рациональности нет тепла. Она учит, но не вдохновляет, проверяет, но не хвалит. Её метод — страх и дисциплина. И это работает: никто не шумит, никто не балуется. Но работает ли это на творчество? Вряд ли. Трансфигурация это же не только правила. Это воображение. А воображение боится страха".

Он снова посмотрел на спичку. Представил, как она становится длинной, серебристой, острой, не просто иголкой, а такой, какой её хотела бы видеть Макгонагалл — идеальной, без заусенцев, без изъянов.

Спичка дёрнулась. Иголка не получилась, но на конце засветился металлический блеск.

— Прогресс, — сказала Макгонагалл, проходя мимо. — Ещё двадцать попыток — и, возможно, у вас получится.

Гарри кивнул. В её словах не было злобы, была правда. И эта правда была острее любой иголки.

"Вывод, — решил он в конце урока. — Макгонагалл перфекционистка, которая требует от других того же, что и от себя: полного контроля. И она права — магия без контроля опасна. Но если контроль душит веру, то магия становится мёртвой".

* * *

Подземелья дышали холодом. Гарри сидел за партой перед первым уроком зельеварения и понимал, что легко этот урок не пройдёт. И дело даже не в страшилках близнецов Уизли об "Ужасе Подземелий", а в тех уничтожительных взглядах преподавателя Северуса Снейпа, что юный психолог ловил на себе в Большом Зале. Поэтому-то Гарри и повторял про себя правила отца по поведению с превзято настроенными личностями.

"Сохраняй спокойствие. Не принимай на свой счёт. Задавай уточняющие вопросы. Устанавливай границы. Применяй технику "Муха под стаканом", — твердил он себе, чувствуя, что сегодня эти советы понадобятся.

Снейп вылетел из тени своей обычной походкой стремительной летучей мыши. Его мантия развевалась, весь его облик был пугающим и резким. Однако, голос, которым профессор начал урок был бархатно-низким, тихим и вкрадчивым.

— Поттер, — произнес Снейп обвиняющим тоном. — Наша новая знаменитость!

Гарри сделал вдох. "Спокоен. Я спокоен".

— Что получится, если добавить порошок корня асфоделя в настойку полыни?

— Я не знаю, профессор, но я готов это выучить.

Снейп не повысил голос, не изменил позу, только чуть склонил голову, как врач, который обнаружил у пациента редкую форму идиотизма.

— Видимо, слава это ещё не всё, — проговорил он, наслаждаясь своими словами. — А может, мистер Поттер знает где раздобыть безоаровый камень?

Это Гарри знал, но понял, что правильный ответ не отменит экзекуцию, тут что-то глубже, поэтому он продолжал твердить себе: "Не принимай на свой счёт. Его агрессия не про тебя."

— Не знаю, сэр, — сказал Гарри вслух, и в классе повисла тишина, готовая лопнуть от напряжения.

Гарри смотрел на Снейпа спокойно, не отводя глаз, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло профессора злиться ещё сильнее. Гермиона рядом уже тянула руку, но Снейп даже не смотрел в её сторону. Он смотрел на Гарри, и в его взгляде читалось: "Я тебя сейчас уничтожу".

— Не знает, — прошептал Снейп, и его голос стал мягким, как лезвие, которым вырезают что-то очень тонкое. — А может, Поттер соизволит мне объяснить, какая разница между волчьим корнем и аконитом?

— Тоже не знаю, сэр, — сказал Гарри, и по классу пронёсся вздох, похожий на шелест травы перед бурей.

Снейп сделал шаг вперёд, его мантия развевалась, как крыло нетопыря, и он навис над столом Гарри.

— Интересно. А может, Поттер вообще ничего не знает? Может, он просто тратит место в классе, которое могло бы занять более способное... создание?

Он говорил, и в его голосе было то, что у других людей называется ненавистью, но у него это было чем-то более сложным, чем ненависть. Гарри смотрел на него, и в голове у него щёлкал внутренний переключатель, тот самый, который включался, когда он видел перед собой не врага, а пациента.

— Профессор Снейп, — сказал Гарри, и его голос был спокойным, как вода в пруду, где никто не ловит рыбу. — Вы задаёте мне вопросы, на темы, которые мы ещё не проходили. Вы делаете это перед всем классом. И вы явно получаете удовольствие от моего незнания. Но я хочу спросить: это удовольствие от того, что я не знаю, или от того, что я — Поттер?

Снейп замер. Так замирает паук, когда вместо мухи в паутину попадается что-то, что может порвать сеть.

— Объяснитесь, — выдавил он, и его голос стал тише, но опаснее.

— Я только поступил в Хогвартс, — сказал Гарри, не повышая тона. — Вы меня не знаете, я не сделал вам ничего плохого, но вы смотрите на меня так, будто я лично отравил зелье в вашем котле. Значит, дело не во мне, дело в том, кого я вам напоминаю. Я не знаю кого, но я точно знаю, что вы переносите на меня свои старые счёты. И мне кажется, это не совсем честно по отношению ко мне... и к вам тоже.

Снейп молчал. Его лицо, всегда бледное, стало белым, как пергамент, на котором пишут завещания. Пальцы, лежащие на столе, дрожали.

— Двадцать баллов с Гриффиндора, — сказал он, и его голос звучал так, будто он выдавливал из себя слова через силу. — За наглость.

Гарри почувствовал, как внутри закипает раздражение, но он подавил его. "Муха под стаканом", — повторил он мысленно. Он представил Снейпа под стеклянным колпаком, но колпак не помогал. Снейп был не мухой, он был тем, кто сам накрывает стаканом.

Тогда Гарри замолчал до конца урока, он понял, что любые слова будут восприняты как враждебные. Он промолчал даже когда его обвинили в неудаче неуклюжего Невилла, и только выйдя из кабинета зельеварения в коридор, выдохнул, достал блокнот и записал:

"Снейп. Параноидный тип.

1. Всё, что я делаю, он интерпретирует как угрозу или манипуляцию. Даже моё молчание.

2. Его подозрительность зашкаливает: он не верит, что я могу хотеть учиться, он верит, что я хочу его обмануть.

3. Он не агрессор в привычном смысле, а холодная, непроницаемая стена, с которой нельзя договориться, её нельзя обезоружить. Её можно только признать.

Принимаю это как факт. Буду анализировать дальше."

Гарри закрыл блокнот и посмотрел на дверь подземелий. Снейп остался внутри со своей подозрительностью, холодностью, со своей искажённой правотой.

* * *

Вечером, когда в гостиной Гриффиндора уютно пылал камин, Гарри проанализировал сегодняшний урок зельеварения и теперь сидел в кресле с таким выражением лица, будто только что выиграл лотерею. Рон, Гермиона и Невилл расположились вокруг, глядя на него с подозрением.

— Ты чего такой довольный? — спросил Рон. — Снейп снял с тебя двадцать баллов, чуть не отправил тебя в котёл и сказал, что твоё лицо — ошибка природы.

— Именно! — Гарри просиял. — Вы не понимаете, это же гениально! Он идеальный пациент! Я такого ещё не встречал!

Гермиона нахмурилась.

— Ты радуешься тому, что тебя унизили?

— Я радуюсь тому, что увидел вживую такой сложный и интересный параноидный тип личности! — Гарри перевернул страницу блокнота. — Слушайте, это же чистая клиника!

— А по мне он просто злой гад, — буркнул Рон. — Зачем ему диагнозы?

— Затем, что злость — это симптом, а не причина. — Гарри перевернул страницу блокнота. — Он не просто злой, он страдает и, кажется, получает от этого страдания какое-то извращённое удовольствие. "Я несчастен, значит, я прав". Это опасно, это делает его неуязвимым для помощи. Слушайте внимательно, я сейчас разложу его по косточкам.

Он начал загибать пальцы;

— Первое: тотальная подозрительность. Он считает, что все вокруг враги. Его мир — это мир зажатости и сверхконтроля. Даже когда я просто сижу и молчу, он уверен, что я виноват. Моё молчание для него не уважение, а скрытая угроза. Мир для него это очень опасное место, поле битвы, где нужно постоянно ожидать подвоха. Сами видели, что каждый мой жест, каждое слово воспринимается им враждебно, кажется, он готов был снять с меня баллы за то, что я дышал. Это оно.

— Он и с меня снял, — вздохнул Невилл.

— Вот именно, и это не потому, что он плохой учитель, это потому, что его психика настроена на поиск угрозы.

— А второе? — спросила Гермиона с интересом, уже доставая свой блокнот.

— Второе: Замкнутый и малообщительный, в панцире своей грубости, Снейп делит людей на "своих" (слизеринцев) и "чужих" (всех остальных), но даже своих он не подпускает близко.

— Ты его анализируешь, а он тебя ненавидит, — резюмировал Рон.

— Именно! И это делает его ещё интереснее! — Гарри сел обратно в кресло.

— Это не страшно? — спросил Невилл.

— Это печально, — сказал Гарри, и его восторг чуть угас. — Такой человек не имел безопасности в детском возрасте, жил в небезопасной среде среди травли, давления, угроз, был как остров в океане врагов и создал эти доспехи, эту защитный механизм. Когда-то эта защитная реакция спасла ему жизнь, а теперь она срабатывает на мельчайшие угрозы, на пролетающую мимо бабочку, что мгновенно включает реакцию от ледяного презрения до яростной атаки. Он застрял в прошлом, не может двигаться дальше.

Ребята слушали с открытыми ртами.

— Третье — признаки депрессии. Кто-нибудь видел когда-то, чтобы он улыбался? Чтобы радовался чему-то? Его страсть к зельеварению не считается, это не радость, это ритуал. Он не заботится о том, как выглядит. Это признаки того, что человек перестал ценить себя. Такой человек помнит обиды годами, иногда всю жизнь, любая несправедливость (реальная или мнимая) заносится в бессрочный архив и хранится всю жизнь. Он презирает любое проявление чувств, так как считает, что это делает его уязвимым, но внутри у него хрупкая самооценка под панцирем жёстких принципов.

— Бедный Снейп, — вдруг сказал Невилл, и все на него уставились.

— Что? — он покраснел. — Ну, если так подумать...

— Кошмар, — подвёл итог Рон. — И как с таким жить?

— А он и не живёт, он выживает, и это, пожалуй, самое печальное.

— И ты хочешь его спасти? — спросила Гермиона.

— Я хочу его понять, — поправил Гарри. — Спасти его может только он сам, но если я его пойму, я смогу защитить себя от его атак, и, возможно, однажды он поймёт, что я не враг.

— А когда это случится? — спросил Рон.

— Лет через десять, — усмехнулся Гарри. — Или никогда, но это не важно. Важно, что он уникальный психологический случай. Можно писать о нём диссертацию.

В его глазах горел огонь исследователя, который только что обнаружил новый вид бабочки. И эта бабочка была ядовитой, опасной и абсолютно прекрасной в своей патологии.

— Ты на первом курсе, — напомнила Гермиона.

— Начну на седьмом. У меня есть время. Но главный вывод: Снейп не ненавидит меня, он ненавидит того, кого я ему напоминаю, будто он видит во мне кого-то другого, кого-то, кого он не может забыть.

Гарри встал, потянулся и подошёл к окну. В замке было тихо. Где-то в подземельях Снейп, наверное, проверял котлы или варил очередное зелье, которое не принесёт ему радости.

— Ладно, — сказал Гарри, оборачиваясь к друзьям. — Завтра новый день, пора спать. Нам ещё завтра превращать спички в иголки.