О победе нолдор (джен)

Когда высадились нолдор на берег, Маэдрос, старший из сыновей Феанора, что был другом Фингона до того, как ложь Моргота разделила их, обратился к отцу со словами:

— Итак, какие корабли и каких гребцов отправишь ты назад, и кого они перевезут сюда первыми? Доблестного Фингона?

Тогда рассмеялся Феанор, словно одержимый, и воскликнул:

— Никого не отправлю и никого не перевезут! Не считаю я потерей тех, кто остались, они лишь обуза в пути. Пусть те, кто проклинал имя мое, проклинают и дальше, пусть плачем своим станут молить о дозволении вернуться в клетку Валар! Пусть корабли сгорят!

Но прежде, чем поджег он первый корабль, появилась из толпы фигура, и взмолилась:

— Стой!

И Феанор немедленно остановился, хотя никогда он не слушал ничьих советов и ничьих приказов; и все, кто был там, вздрогнули от изумления, ибо знали этот голос, принадлежащий их госпоже, супруге того, кто ныне называл себя королем нолдор, голос той, кто после смерти Финвэ отказалась от титула королевы.

Считалось, что осталась она в Тирионе, оставленном сородичами, не пожелав пойти против воли Валар. В погрузившемся во тьму городе, освещаемом лишь звездами, постоянно раздумывала она о сыновьях своих и уготованной им судьбе, и особенно о роке, преследующем ее младшего и самого любимого из них. По велению сердца все же покинула она город, в одиночестве и тайно; скрывая лицо свое и не произнося ненужных слов, присоединилась она к нолдор Финголфина, которые следовали вдоль побережья к Араману. После же, зная о склонности своего мужа к опрометчивым поступкам, заметила она, как корабли были тайно захвачены; и тайно взошла она на борт одного из них, когда они отплывали.

Теперь же она раскрыла себя, когда едва не свершилось непоправимое; ни слова больше не сказав, поднялась она на корабль, который собирался поджечь Феанор, и спустилась с него с сыном своим Амродом, что спал в нем.

— Узри, кем ты готов был пожертвовать в своем безумии! — упрекнула она Феанора. — Ты можешь считать, что создавал и нечто более значительное, но для меня нет ничего значимее сыновей моих. И хотя я не приносила клятвы, но на многое готова, чтобы ее исполнить ради них.

Услышав это, Феанор немного усмирил пламя гнева, глубоко в своем сердце устрашившись проклятия Мандоса, предназначенного нолдор; в гордости своей он не хотел признавать, что Валар еще способны изменить его путь и направить его волю. Ибо, и это правда, он считал своих сыновей величайшим из своих творений; и мысль о том, что он мог навредить кому-то из них или даже стать причиной их смерти, заставила его в конце концов задуматься о мудрости своих действий. Маэдрос, хорошо чувствовавший настроение своего отца, заметил его сомнения и сказал ему:

— Незачем отправлять корабли обратно через море, но незачем и так легко уничтожать то, что так дорого досталось нам ценой множества жизней. Пусть корабли останутся здесь, возможно, с небольшой охраной. Мы сможем воспользоваться ими, если будет в том необходимость, после того как настигнем Моргота и заберем у него то, что принадлежит нам.

Едва произнес он это, Куруфин, брат его, восклицанием поддержал Маэдроса, но преследовал он и свои собственные цели; ибо хотя ему и не хотелось спорить с отцом, но он тоже размышлял о том, как можно использовать корабли, и, кроме того, скучал по нескольким эльфам, оставшимся в Арамане.

Так большая часть войска Феанора двинулась в путь, оставив присматривать за кораблями лишь немногих, тех, кому он всецело мог довериться. Также с кораблями остались многие из тех, кто нуждался в лечении после трудной переправы и захвата кораблей; в числе коих были его сыновья Амрод и Амрос, оставленные им во главе этого отряда, ибо после как смерть едва не разлучила их, не хотели они расставаться друг с другом, а Нерданель — с ними. Феанор с остальными сыновьями повел вдоль залива Дренгист тех, кто был лучше всех готов к сражениям; внимательно высматривали они любые признаки присутствия Моргота или его созданий; хотя даже самые знающие из них, родившихся в Амане, слышали лишь рассказы о тех, кто завершил Великое путешествие на западе.

Они разбили свой первый лагерь на берегу озера Митрим, как его называли жившие там, и не причинили им вреда прислужники Моргота, поскольку нолдор возвели все укрепления, какие только могли, при свете звезд, в новом для себя месте среди незнакомых деревьев и скал. Велик был шум, вызванный их прибытием, и эхом разносился он по холмам Ламмота, но вскоре он стих, и никак нельзя было узнать, что же случилось, и войска Моргота не знали, что предпринять, и выжидали, пока им не станет известно больше.

Однако вскоре орки преисполнились самоуверенности и, увидев, что строится в землях Митрима, напали на нолдор. Но все же их армии, хотя и были многочисленны, не могли сравниться с теми, что собрали нолдор; ибо эльдар не только искусно владели многими ремеслами, но и обладали силой тех, кто вырос в Валиноре, и память о свете Древ была в их глазах. На протяжении трех дней нолдор убивали орков, нападавших на них волна за волной, пока их тела не усеяли равнины Митрима. Даже те силы, что осаждали эльфов Кирдана, подошли с юга, и часть войска Феанора во главе с Келегормом отправилась им навстречу, и одержали они славную победу.

Феанор, желая как можно более пользы извлечь из этого успеха, готов был последовать по пятам до самых врат Ангбанда за оставшимися, бежавшими с поля боя; но страх, что он может потерять одного из своих сыновей, все еще терзал его сердце словно новая рана, и не позволил он начать это преследование. Беглецы, устремившись на север, быстро скрылись из виду. Поэтому, когда Моргот послал своих самых могущественных прислужников, своих балрогов с огненными кнутами, чтобы не дать нолдор приблизиться к основным силам, Феанор с сыновьями и небольшим отрядом убил многих из них, а остальных обратил в бегство — обратно к их хозяину. И снова Феанору хотелось отправиться за ними, остро чувствовал он близость драгоценностей, которые так жаждал вернуть; но он как всегда находился в самом пекле сражения и был тяжело ранен; только после долгих уговоров сыновья убедили его вернуться для отдыха в их лагерь в Митриме.

Даже величайший из эльдар, пламенеющий светом Амана и жаждой мести, мог лишь ускорить выздоровление своего тела; и пока Феанор лежал, набираясь сил, он размышлял о том, что знал о могуществе Моргота, и о том, как можно низвергнуть его. Тогда Маэдрос снова пришел к нему и произнес:

— Наш народ одержал великую победу и доказал свою силу, но нас мало, слишком мало, чтобы одолеть то, что, как мы увидели, собралось в Ангбанде. Нам нужно собрать союзников, чтобы исполнить нашу клятву. Население этих земель уже покорилось мраку Моргота; они предпочитают укрываться в безопасности, а не открыто бороться с ним. Сможем ли мы довериться им больше, чем нашим собственным сородичам, которые все еще ждут нас за морем? Они доблестные воины, и могли бы оказать большую помощь нашему делу.

Маэдрос знал, что в его словах была доля лукавства, ибо он действительно удивлялся смелости и отваге многих синдар, которые приходили им на помощь в битве. Но знал он и то, о чем думает его отец, а потому готов был использовать любые доводы, чтобы добиться его разрешения отправить корабли из Дренгиста и воссоединиться с эльфами Финголфина.

Хотя Феанор по-прежнему не питал особой любви к своему сводному брату, и еще меньше к тем, кто преданно следовал за ним, все же он оставался мастером и понимал, что не только в ремесле важно наилучшим образом распорядиться имеющимися ресурсами. Стоило его гневу немного остынуть, и Феанор начал раздумывать о том, как, избавившись от влияния Валар, он мог бы укрепиться в качестве короля всех нолдор, а не только лишь тех, кому он доверял настолько, чтобы взять с собой в плавание. Он отдал приказ, и Маэдрос с Маглором, а также с теми из нолдор, кто лучше остальных проявил способности к морскому делу (хотя даже самые умелые из них из не могли сравниться с самыми юными тэлери), отправились на кораблях к Аману.

Эльдар Финголфина, поняв, что корабли ушли без них, сначала ждали, хотя многие роптали и говорили, что их предали. Прошло уже много времени, но никто не мог точно сказать, вернутся ли за ними корабли, или же Феанор действительно бросил их, оставив молить Валар о прощении — если те захотят его даровать. Тогда мнения эльфов разделились: одни говорили, что с самого начала было безумием следовать за Феанором и лучше всего вернуться в Тирион, как уже сделал Финарфин и его нолдор; вторые говорили, что еще рано думать о таком, и им следует подождать еще хотя бы несколько дней (хотя их припасы не бесконечны); третьи же говорили, что корабли не придут, и нолдор Феанора бросили их, или даже, вероятно, погибли при переправе; но у них достаточно припасов и свои причины оставить Валинор, поэтому они скорее рискнут перейти Скрежещущий Лед, чем вернутся с позором. Финголфин выслушал все эти соображения и провел много часов, размышляя в уединении и стараясь решить, в чьих словах больше правоты и какой путь избрать наиболее мудро.

Наконец Финголфин собрал всех нолдор, кто следовал за ним, и сказал им такие слова:

— Мы не можем точно знать, что сталось с нашими братьями, кроме того, что ушли они не как друзья, но как воры, и с каждым днем сердце мое все больше сомневается, что когда-нибудь они вернутся за нами, чтобы тоже привести туда, куда сами они ушли. Мы не можем больше ждать, пора идти дальше или вернуться. Преодолеть льды будет трудно и, возможно, это путь к нашей гибели, но обратный путь лежит через нашу гордость, и он может оказаться еще труднее. Я не могу сделать этот выбор за вас и оставляю всем вам право вернуться, если вы этого желаете. Но мой выбор следовать тем путем, на который я уже ступил, несмотря на все тяготы, что могут ждать.

Услышав это, большая часть войска Финголфина решила последовать за своим господином, даже многие из тех, кто ранее говорил о возвращении. Лишь десятая часть из них воспользовалась этим последним шансом, чтобы выйти из числа мятежников и отправиться обратно на юг вслед за эльфами Финарфина. Но лишь несколько часов минуло с их ухода, как были замечены вдали возвращающиеся корабли. И те эльфы, что остались, разразились такими радостными возгласами, что даже ушедшие услышали их, обернулись и тоже увидели корабли; ибо в те дни, даже в большей степени, чем теперь, эльфы обладали способностью видеть на большие расстояния даже в темноте, поэтому корабли были еще далеко, когда их заметили. Тогда ушедшие посоветовались между собой и решили, что им следует вернуться и присоединиться к оставшимся, если, конечно, им дозволят пересечь море. Поэтому, когда корабли снова причалили к берегам Амана, Маэдроса, Маглора и их экипажи приветствовали все, кого они оставили здесь.

Трижды кораблям приходилось отправляться и возвращаться, чтобы переправить всех нолдор Финголфина, их оружие, доспехи и припасы; с каждым разом путь через море становился все более опасным, поднялся густой туман, настолько плотный, что заслонял звезды и осложнял навигацию, а кроме него появлялись огромные киты и морские змеи, которые следовали за ними, будто собираясь напасть, но не нападали, только лишь пугали их. Гнев Валар будто ощущался в воздухе, так что когда они в третий раз отправляли корабли, никто не сомневался, что вернуться им больше не позволят. Поэтому нагрузили они корабли так сильно, что те едва не ушли под воду вместе со всеми, кто собирался плыть; многое из того, что они хотели взять с собой, пришлось им оставить на берегу Амана.

Многочисленны и счастливы были встречи эльфов Феанора и Финголфина — наконец-то благополучно воссоединились они в Средиземье; ибо многие из них принадлежали к одному роду или были связаны тесной дружбой, но вынуждены были разлучиться из-за верности одному из братьев. Хотя и оставались подозрения из-за захвата кораблей обманом, все же Финголфин лично объявил перед всеми, что не держит зла на брата, поскольку тот пусть и не сразу, но прислал корабли за ними; успешно преодолев море, он простил все, что было в прошлом. Финголфин поклялся следовать за Феанором, как следовал прежде в Валиноре, и хоть не все из его нолдор были с ним согласны, они все же повиновались своему господину и признали первенца Финвэ законным королем нолдор. Нерданель так же сказала свое слово и присоединилась к ним, смилостивившись, она даже позволила им называть себя королевой; но все же между ней и Феанором сохранились отчуждение и холод; жили они раздельно.

Финголфин и его эльфы присоединились к эльфам Феанора на озере Митрим и значительно увеличили численность его войска; построили они множество жилищ и укреплений как на северном, так и на южном берегу, узнав об уже произошедших битвах и подвигах, совершенных их сородичами, а также обо всем, что им стало известно о силе Моргота и его войсках. Ибо пока корабли пересекали море, явились к Феанору в Митрим посланцы от Моргота, сообщившие, что признает он могущество нолдор и готов встретиться с ними, чтобы обсудить если не капитуляцию, то по крайней мере перемирие; но когда сказали ему, что Сильмарилл станет частью сделки, Феанор велел немедленно предать посланников смерти, ибо не мог он даже слышать имя своего творения из их грязных уст. Но все же не мог он во исполнение своей клятвы отказаться от возможности вернуть хотя бы один из драгоценных камней. Отправил он на переговоры сына своего Келегорма во главе большего войска, что было оговорено, и был с ним волкодав Хуан, крупнейший из псов Келегорма, подаренный ему Оромэ. Именно Хуан по запаху первым понял, что Моргот так же послал войско гораздо большее, чем оговаривалось, и что были с ним балроги; будучи предупреждены, Келегорм и воины его подстерегли их и убили, кого смогли, а затем отступили — прежде, чем кто-либо из них был убит.

Тогда поняли нолдор, что никогда им переговорами не добиться желаемого, а только лишь хитростью, хищением или силой. Выслушал Финголфин все, что было сказано, и предостерег брата, сказав:

— Мы можем косить ряды орков, словно траву, и охотиться на балрогов, словно на дичь, но Моргот, как ты сам говорил, один из Валар, и может случиться так, что сил всех эльдар не достанет победить его. Известно, что в древние времена Манвэ вместе Вардой, Йаванной и Тулкасом, использовали все свое искусство, и едва удалось им победить его, и от гнева их изменился сам облик земли, на которой они сражались. Но не думай, что надежды наши тщетны! Ибо Эру наделил детей своих многими дарами, мудрость и мастерство могут торжествовать там, где это не удалось силе.

Тогда Феанор больше всего на свете захотел узнать, какие тайны скрывает Моргот в Ангбанде и под какой защитой хранит Сильмариллы; это могло бы позволить хотя бы немного представить, чего же боялись величайшие из Валар, и обладал ли он какой-либо слабостью, какой эльфы могли бы воспользоваться. Самым ценным из сокровищ Форменоса после Сильмариллов были Палантиры, большие круглые камни, с помощью которых можно было взглянуть на сокрытые вдали предметы; к ним в первую очередь обратился Феанор, чтобы добыть нужные сведения. С помощью Палантиров много он узнал о Белерианде, об очертаниях земли и ее народах; о гномах, что жили в горах далеко на востоке, о реке Гелион и семи других, впадающих в нее, о нандор Оссирианда и о могучей южной реке Сирион, впадающей в великий Залив Балар, где жили эльфы Кирдана. Но когда обратил он взгляд свой на север и попытался заглянуть в крепость врага, не преуспел он, ибо за утесами Тангородрима все было окутано непроглядной тьмой, и еще скрытым от него остался Дориат, владение Элу Тингола — то уже было искусство Мелиан, его жены. На запад он не смотрел, ибо по его словам там не осталось ничего из того, что он любил и построил, ничего что не смог бы создать заново и много лучше; но некоторые говорили, что он лишь опасался привлечь внимание Валар.

Столкнувшись с таким воспрепятствованием своим замыслам, Феанор не отступил, но удвоил усилия и направил всю свою волю на то, чтобы проникнуть за темную завесу, что мешала ему. И так сосредоточился он на том, чтобы узнать сокрытое от него, что пренебрегал почти всеми обязанностями, которые народ ожидал от своего короля; и нолдор полагались скорее на Финголфина, когда начали обживаться в этих землях и принялись строить жилища, в которых можно было бы жить долгое время. Именно Финголфин послал детей Финарфина в качестве посланников к Тинголу; поскольку их мать была дочерью его брата Ольвэ, они были его близкими родичами; таким образом Финголфин надеялся заключить могущественный союз или, по крайней мере, получить право занять окрестные земли, где прежде мало кто жил, кроме последователей Моргота.

Когда миновал год (насколько они могли судить по движению звезд, ибо много времени еще оставалось до первого появления Солнца и Луны), нолдор распространились повсюду, заполнив собою Хифлум; некоторые же из них принялись исследовать земли южнее и восточнее. Тогда Ангорд, сын Финарфина, вернулся из Дориата с известием от короля тех мест; стало известно, что не питал Тингол ни особой любви, ни даже теплоты к пришельцам с запада, за исключением лишь своих родичей, которых почитал гостями, но и не имел он власти заставить их покинуть свои земли, хотя и претендовал на господство над всем Белериандом. Нолдор довольно честно и учтиво вели себя с синдар Хитлума и искали их дружбы; даже выучили их язык и использовали его во всех отношениях между народами; и если синдар еще не доверяли неожиданно прибывшим чужакам, то не говорили этого. Встретили они так же и гномов, тех, что забрались далеко на запад от своей горной родины; и хотя некоторые нолдор видели лишь грубость их телесной формы и недолюбливали гномов, другие восхищались их мастерством в ремеслах и обработке металлов, и многому научились у них.

Но Феанор все еще не мог издали узнать больше о своем враге; и тогда сыновья его пришли к нему, будучи во всем согласны между собой, и сообщили план, который придумали: по этому плану, небольшой отряд должен был проникнуть в крепость Моргота, как не удалось бы целой армии; они намеревались если не вернуть Сильмариллы, то, по крайней мере, узнать достаточно, чтобы можно было составить новый план против Врага. Сначала Феанор не хотел даже слушать их, ибо хотели они совершить это сами; вероятно, только с несколькими соратниками, кто поддержал бы их, полагаясь лишь на братскую близость и навыки, которыми, как им хорошо было известно, обладал каждый из них. Нерданель впервые за долгое время была согласна с мужем, ибо тоже не хотела она рисковать своими сыновьями в столь опасном походе. И все же, после долгих споров, в которых каждый стоял на своем, уступил Феанор; ибо клятва тяжким бременем лежала на всех давших ее, и их судьба была следовать тем путем, что вел к ее исполнению. Нерданель была по-прежнему обеспокоена этим решением сыновей, но когда поняла, что их не переубедить, приложила все свои умения, чтобы дать каждому из них всю защиту, какую только могла, и уберечь их в мрачных владениях Врага.

Так, когда все было готово и над Средиземьем все еще сияли одни звезды, семеро сыновей Феанора отправились на Север, в Ангбанд, вместе с двенадцатью спутниками, которым Феанор доверял сильнее всего (Фингон, их двоюродный брат, не спроста прозванный Доблестным, страстно желал присоединиться к ним, но Маэдрос запретил ему). Они путешествовали со всей осторожностью, прячась в глубоких ущельях и под густыми деревьями, где не мог их разглядеть ни один из шпионов Моргота, если таковые не были обнаружены и убиты их собственными разведчиками. Маэдрос возглавлял их и часто давал мудрые советы в трудную минуту. Когда же они оказались в бесплодных местах дальнего севера, где не было ни одного дерева, чтобы укрыться за ним, Маглор сотворил вокруг них могущественные чары, чтобы скрыть их облик и сбить с толку любого, кто мог на них взглянуть. Келегорм и не пожелавший его оставить в этом путешествии Хуан были настороже, ожидая любого знака, что их заметили, и учили своих спутников всем хитростям оленей и зайцев, лис и кабанов; старались они избежать поимки подобно этим зверям, на которых охотились прежде в лесах Оромэ. Во время встреч с гномами Карантир узнал о них и их обычаях больше, чем кто-либо другой, и когда отряд обошел Ангбанд со всех сторон, не на найдя входа, он воспользовался своими знаниями о скалах и пещерах, именно он обнаружил тайные туннели, по которым армии орков отправлялись с поручениями от своего хозяина. Добравшись наконец до вражеской цитадели, Куруфин, который из всех братьев больше всего походил на отца не только умом, но и характером, и лучше всего понимал ход его мысли, безошибочно провел отряд к главной цели через извилистые катакомбы и тесные туннели, обширные пещеры и огромные огненные ямы; он надеялся, что если им и не удастся сейчас завладеть Сильмариллами, то он хотя бы сможет рассказать об этом отцу и вместе с ним найти способ, как это знание обратить против Моргота. Когда миновали они сие адское место, Амрод, который с момента их появления в Белерианде сильно преуспел в топографии и составлении карт, точно записывал их путь, чтобы они не заблудились, даже если им спешно придется отступать. В подземельях они часто сталкивались с различными отравами и ядовитыми испарениями, но Амрос узнал от синдар многое о целебных растениях и лекарствах, и ничто не могло причинить им такой вред, какой он не был способен исцелить.

За время своего путешествия они заметили и поняли многое относительно численности и рода войск противника, а так же припасов и сокровищ, что хранились здесь. Завершив свой путь, который мог занять часы или даже многие дни в этих темных местах, они оказались недалеко от трона самого Моргота; и восседал он на троне в железной короне, в которую вставлены были Сильмариллы. Затем чары, укрывавшие их, были развеяны силой, намного превосходившей любую из их сил, и поняли они, что обнаружены. Немедленно братья повернули назад и, следуя указаниям Амрода, спешно отступили тем же путем, что и пришли; но теперь их преследовали по пятам; Куруфин даже за короткое время, что было у них, успел узнать достаточно о том, что нужно для победы над врагом. Трудным было их бегство, и многочисленны были неотрывно преследующие их враги; однако хитрость, которой они вошли сюда, помогла им и выбраться обратно. Конечно, они получили множество тяжелых ранений, и Маэдрос не позволил никому другому возглавить арьергард; но со временем они смогли снова вдохнуть чистый воздух и увидеть над собой свет звезд, не потеряв никого. Медленно и осторожно возвращались они в Митрим, ухаживая за ранеными и скрываясь от орков, которые разыскивали скрывающихся эльфов. Когда наконец-то братья вернулись, то встречены были с великими радостью и торжеством.

Затем Куруфин долго беседовал с отцом и рассказал ему обо всем, что узнали они о Морготе, его войсках и особенно о Сильмариллах. После Феанор размышлял об этом еще дольше, в одиночестве, а затем использовал все свои знания и мастерство, коими создал некогда столь великие творения — но в это раз для создания оружия, которым надеялся поразить даже одного из Валар. Много лет он провел в изысканиях и тяжком труде, пока нолдор росли числом и силой, но и мощь Моргота, без сомнения, также росла. Новое творение его по форме напоминало копье, ибо должно оно было глубоко вонзиться в определенное место на теле Моргота; и имело наконечник из силимы, того же материала, из которого были созданы Сильмариллы. Так Феанор надеялся получить возможность добраться до истинной силы созданных им камней, известной ему одному, и уничтожить Моргота, по крайней мере, физически, чтобы исполнить клятву и вернуть Сильмариллы.

И все же он понимал, что вызвать Моргота на поединок будет очень непросто, понимал он и то, что нужно быть готовыми к встрече со всеми полчищами орков, балрогами и прочими духами, и со множеством мерзких созданий, которых создал Враг и которые служили ему. Возможно, будет недостаточно разрушить лишь врата Ангбанда, чтобы добраться до того, кто не желает покидать это безопасное место. Тогда Феанор задумался, не зная, будет ли разумно подождать, собирая союзников из народа Тингола и королевств гномов. Не нужно ли сильнее укрепить свою власть, придумать и создать более совершенное оружие и доспехи, нежели те, что есть у них сейчас; но тогда не использует ли Моргот эту отсрочку с большей выгодой для себя... Не следует ли нанести удар, пока у них ещё есть преимущество?

В этот момент сомнений проявились первые плоды Рока, нависшего над нолдор; хотя они в большинстве своем уже стали забывать о случившемся, стали распространяться слухи об их ужасных деяниях в Альквалондэ. И невозможно узнать, происки это Врага или лишь причудливо переплетенные нити судьбы. Все же знание это со временем достигло и короля Тиногола; и был он разгневан, настолько, что даже ради детей Финарфина, не участвовавших в той резне, он не пожелал вступать в союз с теми, кого полагал убийцами родичей; он не только отказался направить войска против Моргота, но и наглухо закрыл границы Дориата, доверив чарам Мелиан защитить его народ. И все же Дейгонд Непреклонный, один из его военачальников, не исполнил приказ короля вернуться из лагеря в Хифлуме, ибо же женился на Куиленд, женщине из нолдор Феанора; был он убежден, что лишь в открытом бою с Морготом единственная надежда для их народов, и многие из тех, кто ему подчинялся, считали так же — и потому последовали за ним.

Узнав об этом, Финголфин был встревожен и задался вопросом, не суждено ли им снова и снова сталкиваться с последствиями их злодеяний, расстраивающими их планы. Но все же когда в Белегост и Ногорт были отправлены послы, они узнали, что гномов мало заботили эльфийские междоусобицы; прислушавшись к словам Феанора, многие из гномов были готовы сражаться в этой войне на стороне нолдор, ибо так же хорошо понимали, что значит любить творение своих рук, и не могли позволить вору вроде Моргота безнаказанно оставаться на свободе.

Когда явились все пожелавшие присоединиться к ним, нолдор и их союзники выдвинулись на Ангбанд; хотя Феанор и желал продолжить подготовку, сердце Финголфина говорило ему, что дальнейшее промедление может обернуться катастрофой. И как раз в тот момент, когда зазвучали их трубы, взошла первая Луна, озаряя все вокруг серебряным светом, как некогда Тельперион; и нолдор воспрянули духом, а войска Моргота пришли в смятение.

И все же армии орков выдвинулись им навстречу; но благодаря стараниям сыновей Феанора союзным войскам было известно о численности и расположении неприятеля. Орки оказались зажаты между силами нолдор и гномов, и ослеплены сиянием, более ярким, нежели все, что когда-либо доводилось видеть жителям Средиземья. Лишь немногие из орков избежали смерти от топора или меча. Боясь своего ужасного повелителя, они не посмели отступить и бежали в дикие места севера.

Перед воротами Ангбанда на страже стояли балроги, и некоторые из эльдар действительно пали перед их огненными кнутами, прежде чем сокрушили врагов. Немало подвигов тогда было совершено, таких, о которых в последствии долго помнили, но главный из них совершил Фингон — он поразил Готмога, повелителя балрогов.

Затем появился самый ужасный из помощников Моргота, тот, кто носил имя Саурон (что значит Вызывающий Отвращение), с которым явилась орда огромных клыкастых оборотней, о существовании которых нолдор и не подозревали. Многих из них уничтожил Хуан, помогая Келегорму, а так же Амроду и Амросу, которые сражались рядом с ним; и хотя пасти грозных волков оставляли медленно заживающие отравленные раны, все оборотни были истреблены столь великими охотниками. Но Саурон устоял, и такова была сила его песни, что нолдор и их союзники впали в сомнения и отчаяние, услышав ее. Но среди всеобщего смятения нашелся и твердый голос — того, кто оказался способен противостоять Саурону. Именно Финрод попробовал сплести песнь Саурона со своей собственной, и пока грохот сражения разносился по полю, каждый из них пытался подчинить своей воле другого. Когда даже Финрод заколебался, его сестра Галадриэль, одна из самых стойких женщин нолдор, встала рядом, чтобы поддержать брата, и поделилась с ним своей силой; перед их объединенной мощью Саурон не мог устоять. Он был бы скован и выдал все тайные знания, которыми обладал, но будучи майа, оставил свое тело, как змея кожу; он стал бесплотным духом и улетел далеко на восток. Там Саурон долгие годы скрывался в глубокой тени, восстанавливая силы, и в других легендах говорится, какие злые дела творил он в последующие дни.

Не осталось врагов, которые преградили бы нолдор путь; они разрушили ворота Ангбанда и вошли внутрь, а Феанор мчался изо всех сил и так далеко опередил свой отряд, что вскоре лишь Финголфин мог следовать за ним. Проходя коридорами Ангбанда, Феанор то и дело взывал к Морготу и требовал поединка лицом к лицу; но Моргот не отвечал ему, то ли из страха, то ли по какой-то другой, непостижимой причине. Так братья вошли в тронный зал и обнаружили там Моргота в короне с Сильмариллами; и тогда наконец враг поднялся навстречу им. Он взял в руку свой огромный молот и произнес:

— Я уже имел удовольствие слышать предсмертный вопль вашего отца, а вы явились затем, чтобы я смог услышать и ваш?

— Ради нашего отца и всех, кто погиб из-за твоего злодеяния, ради всего, что мне когда-либо было дорого, я быстро приму эту смерть. В этом тебе клянусь я, Феанор, сын Финвэ, — ответил ему король нолдор и прыгнул вперед, чтобы пронзить врага своим оружием.

Но Моргот сделался фигурой колоссальных размеров и нанес ему ответный удар своим молотом — и Феанора отбросило в сторону.

Тогда Финголфин, с мечом по имени Рингель в руке, тоже бросился на Моргота; будучи лишь немного осторожнее своего брата, он избежал всех смертельных ударов и так умело атаковал врага в ответ, что все внимание Моргота обратилось к нему. Тогда Феанор поднялся с того места, где лежал, ибо как ни страшна была его рана — еще страшнее был огонь, пылающий в нем; снова подняв оружие, он попробовал воспользоваться им. Но с такой яростью бились Моргот и Финголфин, так стремительны были их движения, что не было никакой возможности нанести удар.

Наконец Финголфин сильно ранил Моргота в ногу, а затем окончательно сбил его с ног, и земля содрогнулась от этого падения. Тогда Финголфин пронзил своим мечом руку Моргота, которую тот поднял, защищаясь; собрав все свои силы, Финголфин навалился на него и задержал, чтобы Феанор смог нанести последний удар. Но Феанор колебался, ибо тело брата прикрывало то место на шее, которое было его целью, однако он понимал — если помедлит, Морогот сбежит и одолеет их. Тогда Финголфин обернулся к Феанору:

— Бей, сейчас! — воскликнул он, готовый пожертвовать даже собственной жизнью ради победы над Врагом.

Но сейчас Феанору не хотелось совершать то, что когда-то в гневе он угрожал сотворить, и теперь в оставшиеся у него немногие мгновения искал любой способ добиться давно желаемого и при этом не причинить вреда брату. Тогда он понял, что если встанет с другой стороны от них двоих, то угол атаки изменится настолько, что Финголфин пострадает меньше или же вовсе не будет задет; но когда он исполнял задуманное, Моргот свободной рукой замахнулся, чтобы ударить Феанора. Тот не пытался увернуться, подставил себя под удар и позволил Врагу направиться в нужную сторону. Тогда Феанор понял, что не причинит Финголфину большого вреда, но все же заденет его; и все же он больше не колебался и вонзил в цель свое копье с наконечником из силимы, ранив бок Финголфина и глубоко вонзив копье в шею Моргота. Тогда Сильмариллы, словно напитавшись от наконечника копья, усилили свой блеск — ведь некогда Варда благословила их вредить всему, что несет в себе зло; и яркостью своей камни обратили тело Моргота в пепел, а его железную корону расплавилась вокруг них.

Феанор, поняв, что его клятва исполнена, перевязал рану брата, хотя и собственная причиняла ему сильную боль; вскоре явились в зал сыновья Феанора, а с ними и воины нолдор, и все они дивились тому, что увидели. С триумфом возвращались они в Митрим, неся с собой Сильмариллы; на западе возник новый свет, золотой и ещё более яркий, чем серебряный диск Луны; он озарял Средиземье сиянием, похожим на то, что было в Амане в древности, ведь истинный свет Древ сохранили только Сильмариллы. Все создания Моргота, которые еще не были уничтожены, бежали от света и скрылись от него в самых темных уголках земли.

Затем настали дни славы нолдор, ибо, победив Моргота и вернув себе Сильмариллы, они зажили в мире и свободе — об этом они мечтали и на это надеялись, когда отправлялись на восток. И справили они множество свадеб; нолдор женились как между собой, так и часто заключали браки с синдар или с авари Белерианда; и появилось у них много детей, и было создано много новых произведений искусства необычайной красоты; вели они и торговлю с теми, кого считали своими друзьями.

Когда же Эонвэ, вестник Манвэ, прибыл наконец в Средиземье, чтобы после сообщить Валар что случилось с Изгнанниками, Феанор прогнал его, сказав, что нолдор не раскаиваются в своем отказе от защиты Валар и не нуждаются в них.

Если благодаря этому избежали они гибели, однажды предреченной им Мандосом, то можно сказать, что загадочны те дары, что Эру посылает своим детям, дабы они распорядились ими по своему желанию. И многие темы его музыки недоступны пониманию Валар от самого создания мира.