Белая птица в тёмных тенетах (гет)

Тьма, темнота со всех сторон... ветви тесно сплелись над головой. Пышные кроны опутаны густой чёрной вуалью тьмы. Что-то белое — белые, белые крылья! — бьются, трепещут, и шорох крыльев звучит так громко, так близко, что от этого даже больно.

Нет, это не крылья; это просто кровь стучит в висках. Больно... всё как в огне. Пить!

Прохладная вода смочила пересохшие губы.

Арэдель медленно приподняла веки — тёмные ресницы чуть шевельнулись. Перед нею расплывался в сумраке светлый силуэт — белое лицо, окружённое сиянием золотых кудрей, светло-голубое платье... Идриль?

— Где?..

— Вы в Гондолине, милая Арэдель, — Идриль говорила совсем тихо, вполголоса, и Арэдель была ей за это благодарна, — вы среди друзей и родных⁽¹⁾.

Значит, всё, что было прежде — это лишь сон, мрачный, страшный сон: иногда Арэдель видела такие яркие и жуткие сны. Но белые крылья трепещут и бьются... где-то там, где-то в груди... и больно бьёт острый птичий клюв, врезается в плоть и терзает.

Идриль поднялась с места, исчезла на миг из виду. "Очнулась!" — сказала она кому-то, и чьё-то бледное, тонкое и знакомое, до боли знакомое лицо показалось рядом, чьи-то сильные руки сжали её руку — больно! Арэдель поморщилась. "Осторожнее!" — снова голос Идриль.

— Ломион... — прошептала Арэдель, последним — таким слабым! — пожатием встречая руку сына.

Нет, это был не сон. Белая птица запуталась в тёмных тенетах, налетела на отравленный шип, и теперь умирает.

"Вы можете быть убиты... погибнете..." — из далёкой дали громовым раскатом отдавался глас Намо. Высокая фигура на краю скалы...

Идриль прохладной рукой тронула щёку Арэдель, затем коснулась лба мягкими губами. Как холодны её губы... и руки... "Вы погибнете во льдах..." Золотые кудри, потемневшие вмиг от ледяной воды, отчаяние в синих глазах... Эленвэ... Эленвэ, откуда ты здесь? Ты же давно там, далеко, за Морем...

Вокруг лёд, а в горле пересохло и жжётся, жжётся. Воды!

Прохладное питье вновь смачивает губы. Немного легче.

Над нею вновь склонилась Идриль. Выпрямилась, коснулась лёгкой рукою плеча Ломиона — он вздрогнул — и растаяла в темноте.

Темнота! Не надо! Не уходи во тьму, Идриль, не верь тьме, не верь, ты же видишь, что сталось со мною?

— Свет... больше света...

Свет и впрямь стал ближе: золотистые волосы Идриль сияли в сумерках не хуже иного светильника.

— Сейчас, милая Арэдель, я принесу ещё светильники и свечи. Сейчас.

— Идриль... не уходи... во тьму.

— Нет-нет, конечно, нет. Я не ухожу далеко, я только принесу свечи. Мы же дома, в Гондолине. Всё хорошо...

Но белая птица бьётся в груди, и острый клюв терзает плечо Аредэль. И ничего не будет уже "хорошо" — ни для Арэдель, ни для Гондолина, ни для всех мятежных нолдор, ни для тебя, нежная Идриль...

* * *

Арэдель Ар-Фейниэль, Белая дева нолдор. Так звали её давным-давно. Ещё раньше её называли Ириссэ; но это время осталось далеко-далеко, так далеко, что казалось сном, и думать о самой себе как об Ириссэ⁽²⁾ она уже не могла...

Но когда-то Арэдель была ею... прекрасной и беспечной Белой девой, не знающей зла, не ведающей тьмы. Она носила белоснежные одеяния, и её широкие рукава развевались, как крылья, когда она танцевала или скакала верхом. Арэдель любила быструю скачку. Она была бесстрашной и дерзкой; в годы беспечного детства в Благословенной земле она далеко опережала братьев по части весёлых шалостей и проказ. Турукано, Финдекано и Аракано охотно уступали ей первенство. Они любили её, любили и уступали ей во всём, хотя мать не раз предупреждала их, что они избалуют её окончательно.

Арэдель знала, что может добиться от них всего, чего захочет; возможно, именно поэтому они не были её самыми близкими друзьями. Её лучшим другом был Тьелкормо, третий сын Феанора... от него лишней снисходительности не дождёшься, нет. Здесь его стали звать Келегорм; Арэдель слышала, что он сильно переменился теперь. Она тоже переменилась. Но им уже не встретиться в Средиземье, нет. Разве что в чертогах Намо, в сумрачном Мандосе.

Сумрак, сумрак! Довольно с неё сумрака... свет! Где свет?

— Вот, Арэдель, видишь? Смотри... сестра моя, моя сестра!

Сквозь полуопущенные ресницы Арэдель видела свет. На подсвечниках стояли тоненькие свечки, светились нежные огоньки, сладко пахло воском. В изящных светильниках горело масло. Здесь всё такое утончённое, так искусно украшены все предметы — орнамент, резьба, эмаль... почти как в Амане. Дома?.. А где же её дом, где гнездо белой птицы? Там, в золотом Тирионе? Здесь, в Гондолине, потаённом городе? Было время, когда она считала своим домом пещеры в глубине Нан Эльмота. Сын этого заблуждения замер у её изголовья; с другой стороны сидел брат.

— Сестра моя, сестра... — большая рука Турукано дрожала, когда он гладил её распущенные волосы.

— Почему... ты бы схватил меня за волосы и не пускал...

— Арэдель! — он содрогнулся всем своим могучим телом — её затухающий голос ударил его сильнее, чем огненный бич балрога. Идриль склонилась над отцом, поцеловала его в висок, беззвучно шепча слова утешения.

Ломион глядел на них жадными глазами; и Арэдель скорее ощутила, чем увидела, как скрестились их взгляды над ней. Ломион исходил завистью и жаждой; Идриль отпрянула в ужасе от этих — столь чуждых ей — чувств.

Нет, не Эленвэ — другую, совсем другую золотоволосую деву вспоминала в тот миг Арэдель. Артанис, дочь Финарфина. Она не рассказывала... не всё рассказывала Ломиону... но теперь уже поздно. Теперь...

Арэдель слабо пошевелила рукой — ей хотелось коснуться сына. Он поймал её холодеющие пальцы и крепко сжал. Странно... уже не больно. Жизнь уходила из её усталого тела.

— Ломион...

В свете ламп его лицо было особенно бледно. Арэдель уже не могла говорить; язык не слушался. "Не повторяй моих заблуждений, сын мой, мой сын! Ты только мой... но и этого достаточно..."

Он смотрел на неё своими тёмными глазами, и Арэдель услышала его ответ во тьме: "Я знаю всё, что ты хотела и не хотела рассказать мне. Не бойся. Все победы будут за мной. Я — не ты; у меня есть цель, у тебя же её не было. И вы научили меня многому... и ты, и отец — вы много преподали мне уроков, и я усвоил их..."

Арэдель застонала сквозь зубы. Белая птица почти не билась в груди, её слабеющие крылья лишь слегка трепетали. Но боль росла — горячая, жгучая.

— Сестра, моя сестра...

К её полуоткрытым губам вновь поднесли освежающее питье. Мысль ускользала...

Скоро, скоро Арэдель вернётся в Аман. Из четверых детей Финголфина Аракано ушёл первым. Он пал в битве с честью. Отчего ей досталась менее почётная гибель?..

* * *

Темно, темно вокруг! Сплетаются ветви... дышать тяжело. Душно. Жаркий, стоячий влажный воздух невозможно вдохнуть — он просачивается в лёгкие медленно, как густой вязкий туман, и оседает в груди странной тяжестью. Тяжело... тяжело дышать под луной и солнцем... как легко было дышать в Амане, в свете Древ... всё легко было в те времена, когда Арэдель звали Ириссэ.

Цветущие поля казались бескрайними, а зелёные леса ласково укрывали в своей тени; и листья в пышных древесных кронах приветливо шептались под ветерком, приносившим издали сладкие ароматы. Всё было прекрасно, так прекрасно, что и описать-то нельзя. Тогда Арэдель не задумывалась об этом — она жила и пила эту жизнь, в вечной скачке, вечной пляске — разлетались белые рукава!.. Разлетались на ветру светлые волосы Тьелкормо, ярко и весело блестели его глаза. Он был таким же, как она — жадным, и жадно пил он из своей чаши; и им не нужно было лишних слов. Арэдель смеялась, трепала кудри Тьелкормо и белую шерсть его великолепного пса Хуана, дара Оромэ. Как они были счастливы! Счастливей, чем тогда, Арэдель никогда не была — и уже не будет.

Они с Тьелкормо бок о бок скакали по широким полям и пользовались гостеприимством Оромэ; они охотились вместе, стерегли дичь, делили трофеи и рассказывали потом о своих подвигах, и их слушали, усмехаясь — ох уж эти бахвальства охотников, ах! Они были счастливы. Но им обоим казалось, что настоящее их счастье впереди, далеко впереди, за сияющей далью грёз.

С Тьелкормо Арэдель было легко. Не то что с Артанис, дочерью Финарфина. Артанис... с ней было трудно. Сверстницы, двоюродные сёстры, две прекрасные девы в белых одеждах, сильные и ловкие — они слыли подругами. Их матери удивлялись тому, сколько в них сходства. Но это было не так. У Арэдель были чёрные, как смоль, волосы, и тёмные глаза; а Артанис уродилась в род ваньяр, и её золотистые кудри сияли и светились вокруг неё подобно свету великих Древ; а взор её то становился мечтательным и задумчивым, то поражал своей пронзительностью; Арэдель не любила ни того, ни другого выражения на лице сестры.

Как и Арэдель, Артанис метко стреляла из лука, бегала быстрее ветра, лихо скакала верхом, а волнах морских и в водах речных чувствовала себя в родной стихии; в этих занятиях Артанис порою опережала своих братьев и многих блистательных мужей Эльдамара — не то что Арэдель. Артанис была тонка и изящна, но при этом сильна и вынослива. Артанис умела побеждать. Арэдель — не умела проигрывать.

Артанис училась у Йаванны и слушала речи Ауле; от Йаванны она переняла трепетную любовь ко всему живому, и увлечения Арэдель охотой не разделяла.

— Вы бьёте зверя лишь для развлечения, а не для пропитания. Это бесчестно, это... это от Врага, — и её нежные щёки вспыхивали румянцем, а глаза сверкали, — и ты, и Тьелкормо...

Артанис не любила Тьелкормо. Как и его отца, великого Феанора — едва принуждала себя быть вежливой с ним. Он был оскорблён таким проявлением непочтительности к старшему родственнику. Феанор высоко ставил себя и своё величие.

Но Арэдель в ответ на суровые слова Артанис лишь передёргивала плечами и убегала. Спорить с Артанис невозможно — она способна переупрямить кого угодно. Она была слишком серьёзна, и её взгляд на мир был твёрдым и прямым, как стальной клинок. Арэдель предпочитала извилистые тропки.

— Ты совсем… за что ты не любишь меня, Ириссэ? — спросила однажды Артанис.

…Это было позднее, много позже, в страшных Скрежещущих Льдах. В золотых волосах Артанис блестели снежинки, а губы её не слушались, едва шевелились — такой стоял лютый холод. В тот миг Арэдель пожалела обо всём: и о том, что скрывала свою неприязнь к сестре, предоставляя ей верить в их дружбу, и о том, что сейчас не в силах была сдерживать ни мыслей, ни чувств⁽³⁾. Кто ж знал, что для победы над Артанис — чтоб она побледнела, согнулась, будто от удара под дых, — надо было только раскрыть эту печальную правду? Но как же это было жестоко — глянуть с ненавистью и ревностью на сестру, которая только что не позволила тебе сорваться в пропасть, схватила и оттащила от скользкого ледяного края в последний миг...

Артанис повернулась и ушла, сгибаясь под ветром, грозившим сбить её с ног. И снова она была лучше!

Хотелось бы Арэдель превзойти Артанис — хоть в чём-нибудь. Она мечтала об этом... но и эта мечта разбилась, рассыпалась в прах — как и все мечты Арэдель. Все до единой.

О чём она мечтала? О воле, о бескрайних просторах, где замирает от восторга сердце, а ветер — свежий, не ледяной, треплет волосы и рукава... Взлететь белой птицей над цветущей землей — в голубое небо, в светлое сияние. И лететь, лететь куда вздумается, не оглядываясь, не боясь, не таясь. Тогда, давно, в Благословенных землях, она мечтала о битве. Бросить вызов — и вызов принять! Она мечтала о любви...

Всё рассыпалась в прах, всё стало пеплом. Арэдель и не подозревала, что тогда, в Благословенных землях, у неё было всё. Была в руках полная чаша — но она пролила на землю всю медовую сладость жизни... всю, до последней капли...

И теперь страдает от жажды. Пить, пить! Такой жажды не было тогда, в давние времена, в Свете Древ, когда её ещё звали Ириссэ.

— Тьелкормо!

Тогда он был её другом и братом. И все они ещё были дружны... и счастливы. Тогда она не предполагала того, что все их мечты растают, развеются, как дым. Она не знала... только парила в синем небе белоснежной вольной птицей — и не замечала, как сгущается тьма над сияющей нетленной землею Амана. Подобно многим, она не считала тьму — тьмой; порою тьма казалась ей светом. Тёмные речи — смутные слухи, передаваемые с оглядкой, шепотом, — волновали её сердце; они манили своей опасностью, эти запретные речи, винившие пресветлых Валар в самых чёрных замыслах. Сидя у костра рядом с Тьелкормо, Арэдель прислушивалась к его пылким словам, и жажда битвы, подлинной, не такой, как сражение с диким туром — переливалась из его сердца в её сердце, как льётся терпкое вино — из сосуда в сосуд. Голова Арэдель кружилась.

В отблесках костра светлая грива Тьелкормо отливала медью, а в глазах будто вспыхивало пламя. Арэдель невольно любовалась им — и замирала, сознавая, что пламя в его взоре порой было вызвано отнюдь не мятежными помыслами, а только близостью к Арэдель. Скажи она хоть слово... но она молчала. Их отцы были единокровными братьями, но... нет, дело было не в этом; просто она ещё не решилась избрать себе мужа.

А потом... тени сгустились.

Арэдель только вернулась из поездки с Тьелкормо; она легко взбежала по ступеням родного дома, звонким голосом призывая родных... и вдруг изумилась встретившей её настороженной тишине. Белая птица забила крыльями — сердце стеснила тревога. В большой комнате Арэдель встретилась взглядом с отцом — никогда ещё не видела она у него такого тяжёлого, потемневшего взгляда на бледном лице. "Всё переменилось... рухнуло и переменилось..." — говорил этот взгляд. И упрямо поджатые губы. Слова приветствия прозвучали глухо. Арэдель подошла ближе — Финголфин поцеловал её в лоб; и она замерла в ужасе, увидев тонкую красную полоску на его шее. Он ушёл. Арэдель изумлённо взглянула на сидевшую у очага мать, на стоявших подле неё Финдекано и Аракано. Турукано с Эленвэ ещё не знали...

— Феанор. Феанор обвинил твоего отца в притязаниях на его права, права старшего сына, — объяснила мать, — бросил ему эту гнусную клевету прямо перед Финвэ...

Арэдель живо представила себе эту сцену: Феанор у трона короля нолдор Финвэ бросает Финголфину вызов и приставляет к его беззащитному горлу сверкающий клинок. Она невольно сжала руки в кулаки.

...Потом был суд над Феанором. Валар судили его; требовали лишь одного — чтобы Феанор признал свою вину и попросил у отца и брата прощения за клевету и жестокую выходку. Но Феанор отказался, и его приговорили к изгнанию из эльфийской столицы, из блистательного Тириона, на двенадцать лет. И тогда Финвэ, король нолдор, тяжко вздохнул и решил принять наказание вместе с сыном: он делил с ним вину, а быть может — надеялся остановить его своим печальным решением. Но Феанор был не из тех, кто останавливается и сворачивает с избранной единожды дороги. И блистательный Тирион был охвачен лихорадкой; многие вместе с королём и его старшим сыном собирались в путь, на Север.

Однажды Арэдель лежала без сна в своей постели — был час смешения света — и вдруг ясно и отчётливо услышала зов Тьелкормо. Торопливо набросив на себя платье, она спустилась в сад, вышла из дома — и нашла Тьелкормо на тихой улице, у маленького фонтана, где мирно и нежно журчала вода. В чаше фонтана отражались серебряные звёзды. Звёзды Варды! Сердце Арэдель заколотилось отчаянно, болезненно — белая птица била крылами. Она увидела помрачневшего, непривычно собранного Тьелкормо — и вдруг поняла, что всё это — всерьёз.

— Ириссэ, — сказал он, — я тебя люблю, люблю давно, и ты это знаешь. Будь моей женой! Уйдём вместе на Север.

Она тяжко вздохнула. Он открыл ей своё сердце; и какая-то часть её существа жаждала откликнуться на его призыв, обвить руками могучую шею... и позволить ему усадить её впереди себя на коня и умчать далеко-далеко, куда угодно...

Он ждал, смотрел исподлобья.

Ей вспомнился потемневший взгляд отца, тонкий порез на его шее. Враги!

Она покачала головой. Тьелкормо опустил взгляд, резко повернулся и ушёл. Его шаги замирали в тишине. В небе сияли звёзды...

Потом... многое произошло потом, и одна боль так быстро сменяла другую, что трудно было её осознать. Враг уничтожил Великие Древа, убил Финвэ, украл кристаллы Сильмарили — великие творения искусных рук Феанора. Много пролилось слёз и крови. И вот уже дети Финголфина и почти весь его род шли из Амана в Средиземье — мстить, проливать кровь на тех землях, где их предки появились на свет, и завоёвывать славу. И, как предрёк им неумолимый провидец, властитель чертогов мёртвых — погибать среди измен, раздоров и чёрной тоски...

Арэдель с презрением смотрела вслед тем, кто, выслушав пророчество, вернулся в Аман. Ушёл Финарфин, отец Артанис. Его и его родных ждало прощение и милость Валар... Арэдель казалось, что она не боится их гнева. Артанис и её братья тоже не боялись. Они не желали расставаться с детьми Финголфина; велика была их дружба. Братья и впрямь были очень дружны...

И вот перед Финголфином и его близкими простирались смертоносносные и мрачные Скрежещущие Льды. Сухой треск льдин, дикий вой ледяного ветра... такого они не знали прежде, не узнают и впредь.

Там, в ледяном краю, Арэдель впервые разглядела золотоволосого Глорфинделя. Золотой Цветок сиял на его гербе. Он был могуч, силён и бесстрашен — и всё же было в нём что-то от нежного светозарного цветка. Даже ледяная тьма не казалась такой мрачной, когда он улыбался своей лучезарной улыбкой. У Арэдель перехватило дыхание, когда она поймала на себе его взгляд: полный света.

Они почти не говорили между собой, но он заслонял её от ледяного ветра, он был рядом, всегда готовый протянуть руку помощи и поделиться последним куском. Это от него Арэдель сбежала тогда, когда столкнулась с Артанис, и та, увидев ненависть во взоре сестры, задала тот страшный вопрос.

Наверно, ей следовало бы спросить о другом. Например, отчего чужая любовь такой тяжестью ложится на сердце? Почему не дарит она той радости, о которой поётся в песнях, которую делили отец и мать, делят Турукано и его милая Эленвэ? Мать осталась в Тирионе. Она считала страшным заблуждением Исход.

— Постой, Арэдель! Зачем тебе идти в Средиземье? Что ищешь ты там? — мать смотрела на неё отчаянными блестящими глазами.

— Разве я слаба и труслива, разве моё место у очага и прялки? Моё сердце жаждет борьбы, и мои руки сильны... — Арэдель осеклась, поняв, что этими словами обвинила мать в трусости и слабости.

Ей вспомнилось вдруг, как прежде, в годы их золотого детства, мать повторяла не раз: "не путай силу воли и своеволие..."

Но в тот час она не произнесла этих слов.

— Останься со мной, дочь моя. Прошу тебя. Боль и горе, горшее для женщины, ждут тебя за Морем. Феанор отчаянно заблуждается. Он погубит всех вас.

Мать была права... увидятся ли они когда-нибудь теперь?..

Белая птица сложила крылья в ледяной пустыне. Слабость охватывала её, сменяли друг друга волны жара и холода — иногда ей казалось, что она падает, падает с ледяного обрыва в тёмную воду... и некому её подхватить.

* * *

"Лаурэ... Лаурэфиндэ..." — отчего-то в памяти Арэдель всплыло его давнее имя на языке Благословенных земель. Он уже давно привык зваться Глорфинделем. Он здесь, рядом, она чувствовала его присутствие. Его любовь стала воспоминанием — подобным слабому аромату цветка, засушенного между страниц старинной книги. Его любовь стала воспоминанием... но он ещё помнил, что когда-то любил её.

Однажды, там, во льдах, эта любовь вернула её к жизни. А теперь он ничем, ничем не мог помочь ей.

...Льды, утраты и лишения казались бесконечными. В бледных лучах Итиля⁽⁴⁾ грозные громады ледяных скал отбрасывали длинные тени. После цветущих долин и лесов Амана белая пустыня навевала тоску. Как-то на привале Арэдель прислушалась — напрасно — к скорбному вою ветра. Будто кто-то большой и сильный, могучий и огромный, рыдал над горем, что было непосильно даже для него. И в её сердце закралась тоска — словно всё её существо покрылось инеем. И Арэдель незаметно ушла от своих, сама не ведая, куда и зачем идёт. Тоска застилала ей взор, она шла, как слепая.

— Ириссэ! Ириссэ!.. — донёсся до неё отчаянный крик. — Госпожа...

Она остановилась и увидела, что перед нею — в нескольких шагах — опасное место: острые, отточенные ветром лезвия льдин, и тонкий-тонкий лёд, под которым неслось стремительное течение тёмных вод. Но она не испугалась. Ей уже было всё равно. Они погибнут во льдах, будут убиты, истают с тоски, их сердца разорвутся от горя. Эленвэ приняла страшную гибель в ледяной воде. Турукано с тех пор был не похож сам на себя. Тоска и смерть — за спиной, вокруг, впереди...

Сильные руки схватили её за плечи, и Глорфиндель развернул её к себе.

— Ириссэ, моя госпожа!.. — он говорил что-то ещё, что-то о любви, такое тёплое, нежное, совсем не подходящее для жестокой морозной ночи. И объятия его были тёплыми, и губы — он целовал её, и казалось, что из его сердца в её оледеневшее сердце переливается золотым потоком жажда жизни, любви и счастья. Он поднял её на руки и отнёс к своим. Арэдель так и не узнала, что за разговор у них потом состоялся с Финголфином, но о чём-то они говорили... Глорфиндель не скрывал своей любви к ней.

Арэдель просила его подождать... он согласился.

А потом кончился их мучительный переход через Скрежещущие Льды, и изумлённым нолдор открылись небывало широкие, бескрайние просторы прекрасного Средиземья. Но среди величавой красоты дивной природы их встретили первые враги; и было много битв, и лилась кровь.

Но жизнь продолжалась. На чудесных землях росли новые блистательные королевства нолдор. Отец просил Арэдель оставаться с Турукано — с Тургоном, как его стали называть здесь.

— Желаешь, чтобы я оставалась под его защитой? — Арэдель вскинула подбородок. — Думаешь, я слаба и нуждаюсь в опеке брата?

Финголфин покачал головой, и в его глазах мелькнул отблеск прежней ласковой насмешки. Редко можно было увидеть это выражение на его лице с тех пор, как произошли все эти ужасные события, с тех пор, как ему пришлось оставить жену, видеть гибель Эленвэ и младшего сына.

— О нет, Арэдель, я не враг себе, чтобы высказывать такие предположения. Напротив, я надеюсь на твою силу, на то, что ты станешь опорой Тургону. Его сердце сковано печалью. И Идриль осталась без матери. А она ещё так юна... совсем дитя.

Арэдель кивнула.

— Полагаю, ты не забываешь и о том, что Глорфиндель — среди друзей и приближённых Тургона?

— Разве я мог бы забыть? — ответил Финголфин, посерьёзнев. — Если твоё сердце обратится к нему, я... буду рад. Но выбор всегда за тобой. Никто не неволит тебя.

И Арэдель осталась с Тургоном и Идриль, а затем вместе с ними поселилась за семью воротами в белокаменных стенах потаённого града Гондолина. Прекрасен был этот город, дивно прекрасен, и многое в нём напоминало родной Тирион, столицу эльфов в Благословенных землях. Даже два юных дерева — белое и золотое — цвели на главной площади перед дворцом Тургона. Не было и не будет в Средиземье города красивее, чем Гондолин.

Но взор Арэдель то и дело обращался вдаль, за границу сияющих белых стен. Тургон нашёл больше утешения в дочери, чем в сестре; пережитые в ранней юности тяготы наложили на неё свою печать — она была мудра и серьёзна не по годам, и чем-то напоминала не только нежную Эленвэ, но и гордую Артанис. Такая же прямая, как клинок. Арэдель взялась было учить Идриль стрелять из лука и владеть мечом, и ученица грозила вот-вот превзойти наставницу...

А в Розовой аллее цветущие ветви плетистых роз смыкались над головой, и там Глорфиндель ждал её... он ждал. Его любовь расцветала медовым цветком. Тихими и долгими были их беседы. И мелькали порою мгновения — мелькали и исчезали, будто блики солнца в кронах деревьев, — когда Арэдель думала о том, что однажды Глорфиндель приведёт её из Розовой аллеи на Свадебную площадь. И всё же... Он не знал её, как не знала некогда Артанис.

Её взор то и дело устремлялся за границы крепостных стен. Арэдель вспоминала безмятежное летящее счастье Благословенных земель. Стремительная скачка — бок о бок с Тьелкормо, вперёд и вперёд! Азарт охоты, весёлая ярость битвы с диким зверем. И беседы у костра. Как блестели его глаза в сумерках — ярче звёзд. Стоило ей тогда сказать хоть слово... но те времена прошли. Прошли без возврата. Или же?..

Как-то ночью Арэдель подошла к окну — и тоска по ушедшему обуяла её с такой силой, что по щекам потекли невольные слёзы.

— Тьелкормо! Тьелкормо! — звала она, не размыкая губ — сердцем, душой, всем своим существом она его призывала — жестокого, упрямого, смелого, того, кого желала видеть сейчас — больше всего на свете. Он должен был слышать её зов. Казалось, тихий вздох был ей ответом сквозь дикие дали... "Я — Келегорм!" — донеслось странное эхо.

Наутро Арэдель твёрдо решила покинуть белые стены Гондолина. Она имеет право навестить родных. Тургон не откажет ей... и впрямь, услышав эти слова, он опечалился, но обещал подумать и найти тех, кто согласится сопровождать её в поездке в отдалённые земли. Арэдель не могла думать и говорить ни о чём другом.

— Прежде, в Благословенных землях, я ездила и ходила куда вздумается, и никто — ни ты, ни отец или мать, никто не волновался из-за этого. А с тех пор я стала лишь старше и сильней.

— В Средиземье много опасностей, которых мы не ведали в Благословенном краю, — возразил Тургон, но всё же не отказал ей окончательно.

Однажды её сравнили с белой птицей... белая птица задыхалась в роскошной клетке, её крылья жаждали простора, и она возненавидела Розовую аллею, нежные лепестки, осыпавшиеся под ноги, возненавидела Глорфинделя с его терпеливой, преданной любовью.

— Поднимемся на башню, Глорфиндель, — сказала Арэдель — вскоре после той ночи, когда звала в тишине Тьелкормо. С отчаянием глядела она на окружавшие их цветущие стены. В алых, розовых, жёлтых и белых цветах жужжали пчёлы; сладкий аромат кружил голову. Арэдель казалось, что она вот-вот поддастся очарованию этого места.

На высокой башне королевского дворца свежий ветер трепал им волосы. Внизу с весёлым свистом проносились ласточки и стрижи, свободные, вольные птицы.

— Не так уж они свободны, — мягко возразил Глорфиндель, — ведь птицы эти вовсе не летают куда вздумается, а ищут пропитание для себя и своих птенцов.

Арэдель отвернулась.

— Ириссэ, — негромко произнёс Глорфиндель, — Ириссэ, я отпускаю тебя.

Она обернулась, и в его глазах почудилась ей тень той жестокой тоски, что однажды овладела ею в Скрежещущих Льдах. Арэдель невольно качнулась к нему навстречу — ей стало жаль той любви, которой она мгновение назад так тяготилась.

— Ириссэ... Арэдель... — он мягко провёл рукою по её волосам, а затем наклонился и поцеловал. Совсем не так, как тогда, во льдах — так нежно, невесомо, легко. Он прощался с ней — и со своей мечтой о ней. "Ты тяготишься мной... ты всё ещё любишь — если любишь — другого. Ты несчастна, Арэдель... а твоего несчастья я не хочу..."

Вслух Глорфиндель сказал лишь:

— Ты говорила, что желаешь покинуть Гондолин, навестить Фингона и Финголфина. Позволь мне быть среди тех, кто будет охранять тебя в пути. Поверь, я не стану докучать тебе. Но в случае опасности...

— Вы все говорите об опасностях и страхах, вы, сильные мужи, — она встряхнула головой, сердито сверкая глазами, — вы всё чего-то боитесь!.. А я не боюсь. В моей душе нет страха. В Валиноре...

Хоть бы он разозлился! Но Глорфиндель лишь тихо вздохнул.

— Прекрасен Гондолин, но всё же уступает Тириону. И Средиземье далеко не так безопасно, как Валинор... И мне не стыдно признать, что я боюсь и тревожусь за тебя, Арэдель. Но больше ты не услышишь об этом.

Арэдель наотрез отказалась от того, чтобы Глорфиндель сопровождал её в пути. Она знала, что он не станет докучать ей, не станет даже говорить с нею — но тем сильнее будет злить и омрачать её душу. Вместе с нею поехали другие эльфы. Она простилась с Тургоном и Идриль, с многочисленными друзьями и родичами — зная, что долго ещё не увидит их.

И вот её отряд миновал — одни за другим — семь ворот. В лицо пахнуло вольным ветром Средиземья, речной водой и влажной от росы травой, ароматом диких полевых цветов и дорожной пыли, чуть смоченной ночным дождём.

Белая птица расправила крылья... чтобы запутаться в тёмных тенетах и налететь на отравленный шип. Темно... темно и уже почти не больно...

"Лаурэфиндэ... Глорфиндель!.."

Он был рядом, всё ещё рядом. Золотой свет, который она уже не могла различить в сгущающейся душной тьме.

* * *

Летели дни, петляли дороги. Не Фингона и не Финголфина, не брата и не отца желала Арэдель увидеть в первую очередь.

И вот отряд Арэдель достиг Химлада, где жили Тьелкормо... то есть Келегорм и Куруфин, два почти неразлучных брата из семи таких разных сыновей Феанора. "Тьелкормо!.. Тьелкормо! Келегорм! Я еду к тебе... я вернулась! Теперь... другой ответ, быть может, дала бы я тебе теперь..." — думала она, и звала его — наяву и во сне.

Но в крепости её встретили лишь многочисленные слуги и приближённые братьев, да Келебримбор, сын Куруфина. А рядом с ним улыбалась Иримэ — и радость встречи смешалась в её лице с грустью, ибо она поняла, что привело Арэдель в Химлад.

Но виду Иримэ не подала; легко текла направляемая ею беседа. Не дождаясь вопросов, Иримэ рассказала племяннице все новости о Финголфине и Фингоне, и обо всех знакомых; затем она расспросила её о Тургоне и Идриль.

Арэдель отвечала неохотно. Как мог Тьелкормо уехать к Карантиру — так объяснили отсутствие братьев Иримэ и Келебримбор — когда она так мчалась к нему? Неужели...

Нет...

Нет.

— А Артанис вышла замуж. Там, в Дориате, — звучал ровный, радушно-весёлый голос Иримэ.

Арэдель поморщилась: её отряд не смог пройти через Завесу и войти в Дориат. Ведь они нолдор! А Артанис живёт там себе ученицей и подругой королевы Мелиан.

— Муж зовёт её Галадриэль. Все теперь так её зовут... ей идёт это имя.

— Вот уж не позволила бы мужу выбирать, как называть меня, — пожала плечами Арэдель.

— Но ей нравится это имя, — возразил Келебримбор.

Далёкое воспоминание мелькнуло в памяти Арэдель: гордая и грозная некогда Артанис нежно воркует над колыбелью маленького племянника. Она была дружна с его матерью, женой Куруфина, и Келебримбора она ласкала и баловала, и играла с ним, сама как дитя. Он отвечал ей привязанностью не менее крепкой. Вот и теперь, видимо, оставался на стороне Артанис.

— Кто же он, её муж? Где его королевство? — спросила Арэдель.

— Он не король, — улыбнулась Иримэ, — он синда, родич Элу Тингола. Многие не понимают, отчего наша блистательная Артанис остановила на нём свой выбор.

— Он любит её, — негромко, но серьёзно сказал Келебримбор, — он предан ей всей душой. Разве этого мало для вас?

Иримэ и Арэдель несколько принуждённо рассмеялись. Речи Келебримбора казались им слишком серьёзными: он был так юн, настолько моложе их — мальчик, дитя перед женщинами, умудрёнными опытом многих столетий. Но юноша посмотрел на них внимательно и строго — и поднялся с места.

— Извините меня, Иримэ, Арэдель, — он поклонился и вышел из комнаты.

Иримэ вздохнула.

— Прости нас. Все мы здесь немножко сердиты, Арэдель. Они с Куруфином часто ссорятся. Дурно на нас влияют эти места... Ох, Келебримбор сказал бы, что дело не в местах, а в нас самих. Он слишком много перенял от Артанис.

— Наверно. А как же Тьелкормо? Тоже спорит и ссорится?

— Нет... не слишком. У него одна цель, одна мечта теперь: собрать все силы — и все народы Средиземья поднять на борьбу с Морготом. Он готов сделать всё ради этого: и ждать, и трудиться, и даже дышать.

— Только одна цель? — спросила Арэдель, подняв на Иримэ вопросительный взор.

Та повернулась к ней, грустно взяла её лицо в ладони:

— Моя Арэдель! Неужели ты?..

Арэдель невольно кивнула. Иримэ поцеловала её в лоб.

— Кто знает? Может быть, ты — его спасение. Благородная Белая дева... как же ты прекрасна! Я нарисую тебя такой, как ты сейчас, хорошо?

Иримэ была искусной художницей. Келегорм и Куруфин для того и призвали её в Химлад, чтобы она нарисовала их портреты, чтобы расцветила своими чудесными фресками стены их дворца-крепости.

Когда Арэдель вошла в расписанный ею зал, то невольно ахнула от восторга и странной тоски, сжавшей ей сердце: на миг почудилось Арэдель, как эти стены лижут языки пламени, застилает дым, а затем навеки скрывают зеленоватые морские воды...

— Я тоже иногда вижу это, Арэдель, — негромко произнесла Иримэ, — и всё же я не сожалею. Такова судьба Средиземья⁽⁵⁾.

Арэдель подошла к портрету хозяев дома. Привычно-мрачное лицо Куруфина казалось ещё более замкнутым. А рядом с ним прямо на зрителя глядел ясным и холодным взором Келегорм; что-то жёсткое, безжалостное и тёмное появилось в его лице, в тонкой линии крепко сжатых губ. Упорная, непреклонная сила чувствовалась во всей его фигуре, в складках одежд; яростно-весёлый охотник превратился в сурового воителя, не знающего иной судьбы и иной цели.

Портреты кисти Иримэ никогда не лгали.

Арэдель отвернулась и, пройдя мимо притихшей художницы, вышла в сад. Там она нашла Келебримбора.

— Прости, что так покинул вас. В здешних краях, среди войн и битв, мы становимся дикарями.

Арэдель грустно улыбнулась и покачала головой: пустое. Свежий ветер играл её длинными волосами и плащом Келебримбора. Высокие зелёные дубы шумели над их головами. Гондолин с его грациозным изяществом казался игрушечным среди этих могучих деревьев и великолепных пейзажей. Арэдель вдруг стало почти весело. Пусть! Будь что будет! Вокруг неё — воля, воля и простор, новые и новые чудеса вот-вот откроются изумлённому взору...

— После белых стен потаённого града я счастлива видеть великий простор, — сказала она, — я хочу скакать верхом по полям, хочу забираться в тёмные чащи, преследовать зверя! Как прежде!

Келебримбор оживился.

— Мы соберём охоту... — начал было он.

— Нет! Больше не желаю я выездов парадной охоты. Хочу ехать одна, одна! Как прежде, в цветущих полях Валинора.

Тогда Келебримбор, помрачнев, повторил ей те слова, какие уже она слышала из уст Тургона и Глорфинделя.

— Увы, Арэдель, как прежде не будет. Это не Валинор. Здесь много опасностей. Знаешь ли ты, с чем мы сталкиваемся здесь каждый день? Сознаёшь ли ты, Арэдель, какое чудо — то, что ты и твои спутники добрались до нас живыми и невредимыми?

И Келебримбор поведал ей о волколаках-оборотнях, об отрядах орков и, наконец, о людях-разбойниках, что от орков отличались лишь чертами лица. Тихо и внушительно звучал его голос, но Арэдель не желала слушать этот мрачный рассказ, и она прервала его речь, указав на громаду видневшегося вдалеке тёмного леса.

— Ладно. Тогда расскажи мне, что за опасность, например, кроется в этом лесу?

— Нан Эльмот? Там, говорят, Элу Тингол повстречал Мелиан...

— Разве это опасное приключение?

— Нет, конечно. Но теперь там живёт родич Тингола, Эол Тёмный эльф.

— Почему Тёмный? Он что, предан Тьме?

— Не думаю. Напротив, он считает тёмными нас. Я едва унёс от него ноги!

— Ты?

— Да, я. Видишь, Эол славен своим искусством в обработке металлов. Он многие секреты мастерства узнал от гномов... Они очень искусны во всём, что касается работы с металлом и камнем. Меня всё это тоже занимает, и очень живо. Но Эол готов настроить гномов против нас. Он ненавидит нолдор...

Кровавая тень Альквалондэ пронеслась между ними. Там от рук Феанора пал Ольвэ, брат Тингола и родич Эола; и много тэлери полегло тогда под мечами нолдор. Арэдель предпочитала не вспоминать об этом⁽⁶⁾, не желал бередить тяжкое прошлое и Келебримбор. Они заговорили о другом.

На следующее утро Арэдель поднялась с постели раньше всех и незаметно пробралась на конюшню. В прозрачном утреннем тумане она выехала за пределы сада; она не думала о том, куда приведёт её дорога — она желала лишь ощутить за спиной свободные лёгкие крылья...

И когда извилистая тропка привела её под тёмную сень Нан Эльмот, Арэдель бестрепетно вступила во владения Тёмного Эльфа, и сознание собственной дерзости веселило её сердце, развеивало тоску и печаль.

Тёмные ветви смыкались над головой. В лес не проникал солнечный свет, и после долгой скачки по полям тень была даже приятна. Бледные маленькие цветы росли по краям едва угадывающихся тропок; мелькали в сумраке мохнатые белые бабочки. Мхи пышными бородами свисали с ветвей; непролазный густой кустарник дышал прохладной лесной влагой. Пышные листья папоротников разрослись до размеров поистине великанских. Темна и мрачна, но по-своему великолепна была эта дикая лесная чаща.

Древним, очень древним был этот лес. Ветви цеплялись за подол платья Арэдель, поваленные временем и бурями стволы преграждали её коню путь. Еловые лапы почти ласково гладили её по лицу, по плечам; подлесок льнул к коленям. Конь фыркал и храпел, словно чуял недоброе. Арэдель искала дорогу, поворачивала, сбивалась — снова и снова, вновь и вновь.

Наконец она совсем обессилела и опустила поводья. Влажная духота камнем давила на грудь, терзала жажда. Сквозь дерзкое ликование постепенно, росток за ростком, прорастал страх. Чем окончится это приключение?

И тут, когда отчаяние едва не овладело ею, полузаросшая тропка расширилась и превратилась в дорогу; деревья расступились будто по чьему-то приказу — и первое, что увидела Арэдель, было бледное и красивое лицо эльфа. Серебристо-пепельные волосы падали ему на плечи, серые глаза блестели и глядели пронзительно, почти дерзко.

На эльфе были тёмно-серые одежды, гораздо более простые по сравнению с той роскошью, к которой привыкла Арэдель. И тем не менее он был красив, статен и величав, этот король Тёмного леса.

Арэдель не сомневалась, что это он и есть. Она выпрямилась в седле и улыбнулась, не желая и подавать виду, что перепугана и измучена.

Эльф подошёл к ней и почтительно поклонился.

— Арэдель, Белая дева, — произнёс он негромким, будто отвыкшим от речей голосом, — добро пожаловать в королевство лесных эльфов. Я — Эол.

Арэдель взглянула на него сверху вниз, но он улыбнулся так, что она всё же ощутила его превосходство. Он протянул руки, и она, помедлив мгновение, приняла его помощь и соскользнула с коня прямо в объятия Эола.

Белая птица запуталась в тёмных тенетах.

* * *

Особенная, лесная тишина стояла и в чертогах Эола; молчаливы и почти безмолвны были его приближённые и слуги. Позднее Арэдель поняла, что они привыкли к беседам без слов. Дом Эола был украшен не столь изящно, как замок в Химладе и тем более дворцы Гондолина, но повсюду чувствовалось, что живут здесь искусные мастера.

Эол принял её радушно; и во взгляде его серых глаз читалось восхищение. После утомительных блужданий по лесу так сладко было отдохнуть и сложить усталые крылья в тени его дома.

— А мне говорили, будто ты не любишь нолдор... — произнесла она с лёгкой улыбкой.

— Я ненавижу нолдор. Но тебя, Арэдель, я полюбил, — ответил он серьёзно и спокойно.

Арэдель вспыхнула от его прямого, пронзительного взгляда. Ей хотелось закрыться руками — она чувствовала себя обнажённой перед ним. Вспомнились тёмные, петляющие тропы в густой чащобе... мелькнула догадка.

— Ты!.. Ты нарочно завлёк меня сюда. Это ты путал дорогу...

Эол кивнул и улыбнулся — он ничуть не был смущён, и ему ничуть не было стыдно. Арэдель же чувствовала, как сквозь охвативший её гнев пробивается иное, странное чувство... она была одновременно возмущена... и польщена тем, что он оказался до такой степени очарован ею.

— Ты прекрасна, Арэдель; я не видел женщины прекрасней. И ради тебя стоит пойти на безумство, — сказал он, — мои подданные про себя изумлялись, отчего я до сих пор не нашёл им королеву, а себе — жену. Но я ждал тебя. Теперь я это понял.

— А если я не соглашусь? — Арэдель вскинула голову.

Он шагнул к ней ближе, слегка наклоняясь вперёд. В мягком полумраке лесных покоев его глаза ярко блестели.

— Ты согласишься, — произнёс он, — ты станешь моей женой. Я заставлю тебя забыть о других, о тех, кто упустил тебя, прекрасную белую птицу... о тех, кто желал запереть тебя в золочёную клетку. Ты будешь королевой здесь, в моих лесах. И никто не будет любить тебя так, как я люблю. Уж я не упущу тебя... соглашайся, Арэдель.

В его словах чарующе-странно смешивались просьба и приказ, и взор его одновременно молил и повелевал. Сердце Арэдель болезненно-жарко колотилось. Если Артанис вышла замуж за родича Тингола, отчего бы и ей не избрать себе мужа из этого древнего рода? Только её пожелал взять в жены король... пусть даже король сумеречного королевства.

Но ведь она не любила его... быть может, можно найти счастье и без любви? Может быть, она полюбит его позже... Возможно, судьба привела её в этот край сумерек, чтобы принести сюда свет? Эол ненавидит нолдор, но её с первого взгляда полюбил. Кто знает, что будет дальше?..

— Нет, — покачал головой Эол, — не думай об этом, Арэдель. Моя ненависть к убийцам останется неизменной.

Арэдель поднесла руку к губам. Она вовсе не желала, чтобы Эол знал об этих мечтах, случайно пронёсшихся перед её внутренним взором.

— О, не надейся скрыть от меня ничего, Арэдель, — усмехнулся он, — я вижу тебя — всю, и я люблю тебя. Останься со мной... останься, Арэдель.

Эол коснулся её щеки, и она легко положила руку на его запястье, закрыла глаза — и он поцеловал её.

Эол надел на её голову тонкий серебряный венец, застегнул на её шее сверкающее самоцветами ожерелье. На её палец скользнуло прохладное тяжёлое кольцо. На свадебном пиру, на освещённой серебряными звёздами поляне лесные эльфы пели красивую протяжную песнь...

Рука Арэдель покоилась в твёрдой руке Эола.

В глубине полутёмных чертогов их ждало пышное ложе. Арэдель целовала Эола, ласкала длинные пепельно-серебристые волосы, и видела улыбку на его губах. Ни о чём не сожалела она в ту ночь, ни о чём. Ей казалось даже, что она любила его...

...Но те мгновения миновали, растаяли в душном сумраке — навек. Как же это случилось?..

Тихие дни и долгие звёздные ночи проходили, словно сон. Эол водил новоявленную королеву по своему лесному королевству. Теперь скрюченные ветви не норовили схватить её, кустарники не сплетались ловчей сетью: лес почтительно расступался перед ними. Эол любил свой лес, свои сумрачные владения, любил своё ремесло — как и говорил Келебримбор, он водил дружбу с гномами, многое перенял от них касательно обработки камней и металлов. Но о достижениях нолдор Эол и слушать не желал: он их по-прежнему ненавидел.

Однажды лунной ночью их настигли знакомые голоса, знакомые звуки рога. Келегорм! Сердце Арэдель зашлось, взметнулись сложенные было крылья.

Они встретились у оврага, на дне которого шумел быстрый студёный ручей. На одной стороне — Арэдель и Эол верхом на белых конях; в тени леса пряталась их свита; на другой стороне — Келегорм, Куруфин, Келебримбор и ещё несколько эльфов, имен которых Арэдель не знала.

— Что вам нужно в чужих землях? — крикнул Эол.

— Мы ищем нашу сестру, — ответил Куруфин, глядя на Эола исподлобья, — Арэдель! Мы сбились с ног, мы думали, ты погибла. У тебя нет ни капли совести, Арэдель.

Арэдель смотрела, как светится в лунных лучах белокурая грива Келегорма, как блестят его глаза. Он был таким, как изобразила его Иримэ на фреске, только вместо величавого упрямого спокойствия гневное волнение сверкало в его взоре. Он тяжело дышал и с ненавистью глядел на Эола. Он понял всё.

— Вашу сестру? — переспросил Эол. — Зачем? Чтобы запереть её в золочёную клетку?

— А ты — ты вознамерился заключить её в своих тёмных сырых погребах? — не остался в долгу Куруфин.

Глаза Эола сверкнули, и ноздри его раздувались, но он овладел собой.

— Нолдор, — надменно вздохнул Эол, — что ещё ждать от вашего племени, кроме оскорблений?

Келегорм молчал, и это молчанье было красноречивей любых пламенных речей. Келебримбор положил руку ему на плечо, словно останавливая и успокаивая. Между ними была пропасть, а на дне её шумел поток, но Арэдель знала — ей ничего не стоит перемахнуть через эту пропасть к братьям. И тогда...

Куруфин мрачно усмехнулся. Арэдель — неожиданно для самой себя — усмехнулась в ответ.

— Вы все забыли спросить меня, где я пожелаю остаться, — воскликнула она, — меня утомили ваши споры. Можете ругаться здесь хоть сто лет, если у вас есть на то желание.

Она поворотила коня и умчалась вглубь леса.

Эол нагнал её вскоре; он взглянул на неё и торжествующе рассмеялся.

Тёмные, тёмные ветви смыкались над их головами, и сквозь густое переплетение крон едва-едва проникал лунный свет и свет звёздный.

* * *

Тьма, темнота со всех сторон... ветви тесно сплелись над головой. Едва видны в просветы светлые звёзды... кружатся, кружатся звёзды, сливаясь, удаляясь и исчезая, и исчезает весь мир. Блестящие глаза белой птицы затянулись пеленой.

...Когда же это началось? Когда свершилось? Когда её настиг Рок? "Вы все погибнете... будете убиты..."

Арэдель почти забыла этот скорбный глас в те годы, что провела в сумеречных лесах Нан Эльмот. Она была королевой и госпожой внутри границ, оплетённых зарослями колючих кустарников, но покинуть их не имела права. Эол верил, что она забудет своих жестоких и вероломных родичей — особенно когда родится их сын; ведь в нём будет течь кровь тэлери. Арэдель верила, что Эол однажды обернётся к её народу — ведь в жилах его сына будет течь кровь нолдор.

В тихий сумеречный час мальчик появился на свет. По обычаю тэлери, Эол не дал ему никакого имени; пусть прежде повзрослеет — и проявит себя.

Арэдель в сердце своём нарекла сына Ломионом: Сыном Сумерек.

Странное творилось с нею; прежде она много раз наблюдала нежную радость на лице Эленвэ, когда Тургон склонялся над маленькой Идриль, ласкал её и укачивал на своих сильных руках; но сама она, глядя на замершего над колыбелью Эола, чувствовала лишь острую, злую ревность. Маленький принц тэлери был её, только её — она носила его под сердцем, она родила его в муках, и он по праву принадлежал ей и только ей. Но сын ещё не знал об этом: он улыбался отцу и тянул к нему руки. Эол торжествующе смеялся в ответ.

Тёмная ревность пронзала сердце Арэдель, как отравленный шип, и по жилам разливался яд, и этот яд переливался в грудь Эола. Яд туманил головы, как дурное вино. Дитя, что должно было соединить сердца Арэдель и Эола крепче всяких иных уз, разлучило их навеки.

"Вы погибнете... будете убиты..." — глас Намо не вспоминался в тёплой сумрачной тишине. Арэдель помнила лишь сияние и свет, и свободу, и вольный простор цветущих полей Валинора. Она пела Ломиону песни на языке Благословенных земель и рассказывала древние, как мир, предания и сказки. Она поведала ему о блистательном Тирионе и его "младшем брате" в Средиземье — чудесном Гондолине, скрытом среди высоких гор и чистых рек. Она поведала сыну об искусных мастерах и храбрых воинах, о дивных творениях их рук и необычайных подвигах нолдор. И образы Финголфина и его сыновей оживали перед изумлённым мальчиком в сиянии серебряно-голубых знамён.

— Ты, Ломион, сын нолдор, — говорила ему Арэдель, — ты наследник их славы и доблести. Я вижу в тебе черты наших благородных родичей. Великие дела тебе предстоят.

Эол говорил ему:

— Ты, сын мой, тэлери. Ты — принц лесного королевства. Мы родились здесь и здесь живём, и так будет вовек. Мы — дети этой земли, и знаем все её щедрые дары. Я научу тебя всему, что знаю.

Ломион вырос из младенческих одежд и детских игр. Ему исполнилось двенадцать лет, и не по годам ловок и сообразителен он стал. И однажды в вечерней тишине, когда вдалеке лишь перекликались птицы, Маэглин взглянул на Эола и сказал:

— Отец, я хотел бы увидеть королевство гномов и их кузницы и шахты. Если ты решишь взять меня с собою, я выдержу долгий путь, не сомневайся.

Эол оглянулся на него удивлённо и хмурое его лицо осветилось улыбкой. Он поднялся с кресла, где сидел; поднялся и Ломион, и встал перед ним. Эол положил руки на плечи мальчика и торжественно произнёс:

— Ты действительно вырос, сын мой. Маэглин — такое имя я даю тебе. Ты заслужил его своим острым взглядом!

Во взоре Эола, обращённом к Арэдель, мелькнуло нечто похожее на злорадство. Она отвернулась.

С тех пор Арэдель часто вздыхала в тишине лесных чертогов, когда Эол уводил сына в лесные чащи, в шахты, где трудились и эльфы, и гномы; уводил за собою в кузницы и мастерские.

Но семена, посеянные ею, прорастали в душе Ломиона, и честолюбивые мечты росли вместе с ним.

— Правда ли, что у Тургона нет наследника? У него есть только дочь.

— Правда, — отвечала Арэдель, — и ты, племянник Тургона, мог бы стать первым принцем Гондолина.

Ломион ласкался к ней, и пел с нею песни Валинора. И Арэдель знала, что с Эолом он пел песни тэлери и учился всему, чему тот мог научить его. И каждый из них думал, что сын на самом деле принадлежит лишь одному из родителей, одному народу и одной мечте.

А мечты у Ломиона были собственные, и ни к одному из народов он не принадлежал. Сын Сумерек — ни день, ни ночь, ни нолдо, ни тэлери...

Как ни проницателен был Ломион, а всё же и он ошибся в Эоле, как некогда ошиблась в нём Арэдель; быть может, Ломион лишь переоценил свои силы и влияние на отца, ибо над обоими родителями обрёл он особую власть, и знал, как добиться от обоих исполнения своих желаний. Но Эол был прочней и упрямей знаменитого сплава, который изобрёл; не металл, что плавится от жара, а нерушимый камень мог стать символом Эола.

Однажды Эол, взбешённый, широкими шагами вошёл в покои Арэдель. Его лицо было белее мела.

— Ты отравила его, — сказал он, — внушила ему эти бредни! Коварство нолдор, лживая спесь кровавых гордецов! Но я не позволю. Этот туман, которым ты окружила его, ещё развеется.

Арэдель молчала, скрестив руки на груди. Эол ходил по комнате, будто зверь, запертый в клетке. В воздухе звенело что-то — будто стон порванной струны. Эол оглянулся на неё — холодными, пустыми и злыми глазами. Лопнула струна, порвалась последняя нить.

— Знал я, что ты погубишь меня, — тихо сказал он, — но ещё посмотрим, чья возьмёт!

Он вылетел из покоев — взметнулись полы плаща, хлопнула дверь.

Арэдель упала на постель и закрыла лицо руками. Ей казалось, что она видит, как смыкаются над головой ветви, цепляются за платье, преграждают путь, душат, давят, ловят, будто в расставленные сети. Белая птица ещё билась — отчаянно, ломая широкие крылья.

* * *

Душно и тяжко было в лесу, и будто нехотя расступались деревья и кустарники перед путниками. Но Нан Эльмот не мог не пропустить королеву и принца. Арэдель и Ломион бежали прочь из королевства сумерек — навстречу серебряно-золотой славе, яркому свету солнца, шелесту знамён и песне охотничьего рога.

— Он обещал заковать меня в цепи⁽⁷⁾, — цедил сквозь зубы Ломион, — нет! Этому не бывать.

В нём и впрямь клокотала гордыня нолдор. А ноздри раздувались — точь-в-точь как у Эола, когда тот ещё пытался сдержать ярость. Но нынче Эол был далеко, в королевстве гномов на их гномьем пиру, а Арэдель и Ломион мчались прочь из сумеречного королевства. Арэдель смеялась — сухо и горько. Она победила.

Как необъятно широки просторы Средиземья! Как высоко лазурное небо с белыми облаками! Как сладко вдыхать свежий воздух цветущих полей, запах речной воды и травы, нагретой и высушенной солнцем.

И семь врат Гондолина раскрылись перед ними. Мелькнуло яркое сияние в просвете между сплетённых веток, но ветки были покрыты шипами, и с шипов этих капал яд.

В Розовой аллее осыпались лепестки и жужжали пчёлы. Звенели переливчатые, певучие голоса эльфов над Малым и Большим рынком, над Королевской площадью. Тургон в своём светлом дворце встретил сестру и племянника с радостью; Арэдель с улыбкой смотрела на Ломиона, изумлённого окружавшей его красотой.

— Маэглин! — в негромком голосе Эола слышался рёв раненого зверя; кровью налились его глаза. В своих чёрных доспехах и тёмном плаще он шагал по бело-золотому дворцу Тургона — будто капля чёрных чернил на белоснежной бумаге.

— Маэглин! — так ревёт и так глядит затравленный зверь, в последний миг кидающийся на охотников. Но разве не он сам преследовал жену и сына, не он сам проник против их воли в Гондолин? Никто не звал его сюда. Никто его не ждал здесь.

— Добро пожаловать в Гондолин, родич, — спокойно и величаво произнёс Тургон, — ты нашёл дорогу к потаённому граду, а значит, отныне жить нам здесь всем вместе. Ибо никто не имеет права покинуть Гондолин и раскрыть его тайну. Но об этом после; прежде тебе следует отдохнуть с дороги, родич.

Тургон ещё надеялся на примирение, хоть эта надежда и была слаба. Арэдель же чувствовала, как входит в сердце отравленный острый шип. И холодный ужас змеей обвивался вокруг неё, и душный страх давил на грудь, когда она слушала запальчивую речь Эола.

— Мне нет дела до твоих законов и до твоих секретов, и не шпионить я пришёл за тобой, — отвечал он Тургону, — и ты не родня мне. Эти земли — вотчина тэлери, и ни ты, ни кто другой из твоего рода не вправе устанавливать здесь границы и запреты. А я пришёл забрать то, что принадлежит мне. И если на сестру у тебя есть права, то пусть остаётся, пусть птица вернётся в клетку, где чахла прежде. Но сын — мой! И вы его у меня не отнимете. Маэглин, сын Эола, идём со мной! Твой отец приказывает тебе. Оставь дом его врагов и братоубийц. Или — будь проклят!

Ломион стоял у трона Тургона, скрестив на груди руки и вскинув голову. Он не собирался двигаться с места. Долгим, тяжёлым взглядом глядел на него Эол. А в следующий миг через бело-золотой зал просвистел метко брошенный дротик. Белой птицей Арэдель рванулась из тенет — навстречу верной смерти.

* * *

Тьма, темнота со всех сторон... ветви тесно сплелись над головой. Тьма колышется густой чёрной вуалью, окутывает распростёртые по земле белые крылья, скрывает и поглощает их.

Больше не ранит острый клюв тщетно бьющейся в тенетах птицы, и нет у неё более голоса, чтобы петь — или чтоб прокричать, предрекая судьбу, слова тщетных предостережений... всё бесполезно, всё тает во тьме.

Над белой птицей носятся видения. Проносятся и исчезают в густой непроглядной тьме.

"Не путай силу воли со своеволием..."

"Вы бьёте зверя лишь для развлечения, а не для пропитания. Это бесчестно, это... это от Врага!"

"Останься со мной, дочь моя..."

"Вы погибнете... будете убиты..."

"За что ты не любишь меня, Ириссэ?.."

"Здесь не Валинор..."

"Эти птицы вовсе не летают, куда им вздумается, а ищут пропитание..."

"У тебя нет совести, Арэдель!"

"Ты погубишь меня... но ещё посмотрим, чья возьмёт!"

"Значит, смерть!"

Бело-золотой зал исчезает, как в тумане, марево боли застилает глаза. Белая птица бьётся... уже не терзает плечо острый клюв.

Золотоволосая Идриль склоняется над Тургоном, уронившим голову на постель сестры. Вздрагивают его плечи.

С яростной жадностью смотрит на Идриль Ломион, Сын Сумерек. "Я усвоил все уроки, что вы преподали мне..."

Наутро в Гондолине состоится первая и последняя казнь. Арэдель, пока могла, молила о пощаде для Эола; и нежная Идриль присоединила свой голос к её мольбам — мысль о казни была противна её доброй и светлой душе.

Но после этой ночи, полной душной и душащей тьмы, ни в чьём сердце не останется места для жалости к убийце. Даже в сердце Ломиона, уже отмеченного печатью гибели скорой и позорной. Но у Арэдель нет больше голоса, чтобы его предостеречь⁽⁸⁾.

И белые крылья поднялись в последний раз.

Раскрылось окно, порыв ветра взметнул прозрачную узорчатую занавесь, и всем, кто был в комнате, показалось, будто они видели воздушный лёгкий силуэт.

Идриль обернулась к постели, тихо вскрикнула, поднеся руку к губам.

Тургон взглянул в лицо Арэдель — и медленно закрыл ей глаза. Затем молча обнял за плечи оледеневшего Ломиона, погладил, как маленького, по склонённой темноволосой голове.

Белая птица растворилась в лунном и звёздном свете, улетела во тьму.

...Где-то в необъятной дали, в сумрачных чертогах, ждал Судья с закрытым лицом⁽⁹⁾.

1) Для удобства распишу здесь родственные связи упомянутых в фанфике персонажей, дабы далее не пересказывать "Сильмариллион".

Итак, у короля нолдор Финвэ от первой жены Мириэль был сын Феанор. У Феанора было семеро сыновей, один из них — Келегорм (Тьелкормо).

От второй жены, Индис, у Финвэ было четверо детей:

— старшие дочери Финдис и Иримэ;

— и ещё сыновья Финголфин и Финарфин.

Финголфин — отец Арэдель, Тургона, Фингона и Аргона.

Феанор был против второй женитьбы отца и потомков Индис сильно не любил. Этим воспользовался враг — Мелькор: раздул из этой неприязни ненависть, развил подозрительность, усугубил рознь, что в итоге привело к кощунственной и губительной Клятве Феанора и его сыновей, а также к Исходу нолдор из Амана в Средиземье. Там, в Средиземье, Арэдель жила у своего брата Тургона в потаённом городе Гондолине, пока не... а дальше уже в фанфике)

Вернуться к тексту

2) В Амане эльфы говорили на языке квэнья; в Средиземье было распространен другой язык — синдарин. Поэтому свои имена они перевели с квэнья на синдарин.

Вернуться к тексту

3) Здесь и далее следует учитывать особенности эльфийского общения — осанвэ. Эльфы и другие бессмертные существа Арды могли обходиться и без слов, передавая друг другу напрямую чувства, мысли и ощущения. Но от такого общения можно было и закрыться при желании. Арэдель закрывалась, не показывая своих истинных чувств Артанис. Впрочем, уже став Галадриэлью, Артанис овладела искусством "чтения мыслей" в совершенстве. Здесь же она и не подозревала ещё подвоха...

Вернуться к тексту

4) Итиль — так эльфы называли Луну.

Вернуться к тексту

5) Видения эти пророческие: Химлад, как и весь Белерианд, будет затоплен в ходе Войны Гнева.

Вернуться к тексту

6) Феанор убил Ольвэ за отказ предоставить ему бесценные корабли. Ольвэ был против бунта нолдор и пытался отговорить Феанора, за что и был убит. Когда в Альквалондэ пришёл Финголфин со своим домом, там уже вовсю шла резня. Кто её начал — стало понятно потом. А ещё позднее выяснилось, что не все эльфы хотят видеть Феанора королём, многие предпочитают более уравновешенного Финголфина. В итоге Феанор забрал все корабли себе и, достигнув Средиземья, сжёг их вместо того, чтоб отправить обратно за остальными эльфами. Поэтому Финголфин и остальные двинулись в путь через жуткие Скрежещущие Льды... Когда же Тингол, который приходился Ольвэ братом, узнал о Резне в Альквалондэ, его гневу и горю не было предела. Он запретил говорить на квэнья — языке нолдор — в его владениях и возненавидел сыновей Феанора. По тем же причинам ненавидел нолдор и Эол, который к тому же считал их захватчиками и узурпаторами. На самом деле нолдор заняли пустующие земли, где до них никто не жил, но Эола это не трогало: захватчики, и всё тут! Короче, они все стоили друг друга.

Вернуться к тексту

7) Когда Ломион заявил Эолу, что хочет познакомиться со своими родственниками, сыновьями Феанора, Эол ответил, что скорее закуёт сына в цепи, чем позволит общаться с этими убийцами и т.д. и т.п.

Вернуться к тексту

8) О скорой (по меркам эльфов) гибели Ломиона предостережёт сам Эол. Ломион будет молча наблюдать, как его отца сбрасывают со скалы, и тот предскажет, что сам Ломион найдёт здесь точно такую же гибель. И, действительно, Ломион выдаст Гондолин врагу и во время битвы за город будет сброшен со скалы.

Вернуться к тексту

9) Намо Мандос, повелитель царства мёртвых. И провидец. Именно он предсказал нолдор их судьбу в Средиземье (знаменитое Пророчество Мандоса, Рок нолдор: "вы погибнете... будете убиты..."). Он судит души умерших эльфов и либо оставляет их в своих чертогах, либо выдаёт им новое тело взамен погибшего и отправляет в мир живых. В Мандосе оставались или очень уж уставшие от мира эльфы (как Мириэль, первая жена Финвэ), либо преступники. Эолу светит долгое пребывание среди душ умерших...

Вернуться к тексту