Сказ о том, как Глорфиндель проснулся Всеславуром (гет)

В славном зелёном Шире живут ещё потомки семейства Гэмджи, и у правнуков златокудрой Эланор, дочери знаменитого тана Сэмуайза Гэмджи, хранится старинная Алая Книга. В той книге описано много всего замечательного, занимательного и удивительного — всё больше про хоббитов, но есть и про эльфов, и про людей, и про гномов.

Но нынче нас интересует история про эльфа. Очень странная и загадочная история. Записана она была Бильбо Бэггинсом в те времена, когда он жил в Имладрисе, у Эльронда Мудрого; в тот период своей необычной и полной приключений жизни Бильбо уже ушёл на покой и записал многое из того, что довелось ему самому пережить и увидеть; записал он так же и то, что рассказали ему другие — люди и эльфы. По большей части, конечно, эльфы, ведь эльфов в Имладрисе было больше всего.

История, о которой мы говорим, случилась задолго до того, как Бильбо появился в Имладрисе и, кажется, задолго до того, как сей почтенный хоббит вообще появился на свет. Зато слышал он её из уст главного героя дивного приключения.

Правда, не следует забывать, что Бильбо в то время был уже отнюдь не молод и порою мог чересчур глубоко задуматься — попросту говоря, задремать — под чарующее течение певучей и плавной эльфийской речи. К тому же стоит, пожалуй, упомянуть, что эльфы склонны к некоторой насмешливости и способны рассказывать небылицы с самым что ни на есть серьёзным и невинным выражением на прекрасном лице, дабы потом посмеяться над вашим легковерием.

Словом, хотите — верьте, хотите — нет, но вот она — история о том, как славный Глорфиндель проснулся Всеславуром.

* * *

Глорфиндель происходил из гордого народа нолдор; но текла в его жилах и кровь мудрых ваньяр. Лицо его было светлым и прекрасным, а волосы у него сияли золотом, словно лучи ясного солнца.

Долго жил Глорфиндель в чудесном городе Гондолине, скрытом от чужих глаз; но пробил чёрный час, и злодей Моргот прознал о том, где находится тайный город эльфов, и взял его стены приступом. Храбро сражались эльфы, и одним из отважнейших героев той битвы был Глорфиндель. Он сразился с одним из огнедышащих чудовищ, коих зовут балрогами, и ценою своей жизни защитил многих женщин и детей из Гондолина.

Итак, он погиб, и плакали и горевали о нём друзья и родичи. Но недолго им пришлось печалиться, ибо эльфы-то могут возвращаться вновь из чертогов Мандоса, куда отправляются их души, когда с телом случается подобное несчастье.

Словом, долго ли, коротко ли, да только мудрые Валар отпустили Глорфинделя из царства теней; в этом для эльфийского народа ещё нет ничего удивительного. Но вот что дивно — вернулся Глорфиндель не в сияющий Валинор, а обратно в Средиземье! Вот такое и впрямь редко случалось. Прямо сказать, так ни с кем больше этакой истории не происходило!

Как бы там ни было, но все, кто знал Глорфинделя в прежние времена, очень ему обрадовались. А те, кто не знал, обрадовались, когда с ним познакомились. Но и тем, и другим весьма любопытно было узнать, почему Валар отправили его в Средиземье? Какие великие дела должен он был совершить здесь?

Но никто так и не добился от него ничего путного.

Глорфиндель всегда как-то умудрялся увести разговор от этой волнующей темы. Иной раз он просто загадочно молчал и исчезал. Порою пожимал плечами...

Наконец, однажды по большому секрету Глорфиндель шепнул своему другу Эрестору, что ему и самому неведомо, какие такие замыслы у Валар на его счёт.

Может, он это выдумал, чтоб окружающие прекратили надоедные расспросы? Кто знает!

Как бы там ни было, а Глорфиндель вновь храбро сражался в войне с Сауроном, когда люди и эльфы в последний раз объединились для борьбы с тёмными силами. Но на этот раз наш славный герой остался жив и более или менее цел, во всяком случае, от полученных в битвах ран он оправился, так что до чертогов Мандоса дело не дошло. Возможно, для участия в этой великой и страшной войне и вернулся Глорфиндель из Валинора? Так и стали все думать.

И установился в Средиземье мир; Глорфиндель поселился у Элронда Мудрого в Имладрисе, уютной крепости, где звенели струны и звучали песни, и жили эльфы весело и радостно. И Глорфиндель веселился и радовался, забыв свои прежние печали, и забавлялся, как дитя, вместе с маленькими сыновьями Элронда и его дочкой. Пока дети были совсем малы, они катались на спине и плечах самого Глорфинделя, а как подросли и стали несколько великоваты, то Глорфиндель катал их на своём верном и прекрасном коне Асфалоте...

Впрочем, мы пока ещё не слишком-то приблизились к тому приключению, о котором Глорфиндель однажды рассказал хоббиту Бильбо, сидя у огня в Каминном Зале!

Так вот.

Жили-были все они в Имладрисе весело и счастливо.

И вот однажды солнечным и ясным утром Глорфиндель проснулся Всеславуром.

Надо сказать, с того дня в Имладрисе было по-прежнему весело, а может — и ещё веселее стало. Тут уж кому как.

Итак, открыл Глорфиндель глаза ясным утром, когда солнышко осветило его подушку, и ощутил, что звать его отныне Всеславуром.

Вскочил он на ноги, потянулся от души — и-эх!

Взглянул на свои светло-зелёные одежды с золотистой отделкой и понял, что нынче они ему не годятся. Пришлось, конечно, пока что облачиться и в это.

Спустился Глорфиндель в зал к завтраку и увидел, что тонкие и воздушные блюда, что подавали в Имладрисе, для него теперь тоже не годятся. Но ничего, был он с утра голодный, как волк — съел, что подали. Только видит хозяйка Имладриса, госпожа Келебриан, что Глорфиндель ещё не наелся, сидит, голодными глазами смотрит. И спросила она, не хочется ли ему чего-нибудь ещё.

Тут Глорфиндель поначалу немножко замялся, а потом выдал дли-инный список того, чего хотелось бы ему отведать. Во-первых, каши из гречневой крупы со сливочным маслицем. Во-вторых, ржаного хлебушка с подсолнечным маслом и солью. В-третьих, пирожков с капустой, а ещё с картошкой, а ещё с яблочным повидлом... В-четвёртых, ку-ле-бяки с рыбой. В-пятых, такой суп с капустой и тёртой свеклой, что придаёт ему дивный яркий оттенок...

— А ты не лопнешь? — наконец спросили сыновья Элронда, Элладан и Элрохир. Кажется, и сам Элронд, и супруга его Келебриан хотели спросить то же самое, но они были уже взрослые и потому слишком вежливые.

— Не всё же сразу!

— И на том спасибо, — вздохнула Келебриан.

Правда, как приготовить все эти необычайные лакомства (кроме, пожалуй, ржаного хлеба), тут никто не знал. Но Глорфиндель недаром проснулся Всеславуром. Он самолично пришёл в великолепную кухню Имладриса и принялся руководить готовкой. Дети вертелись у него под ногами и веселились вовсю. Они вымазались свеклой, чуть-чуть не сели на чан, где подходило в тепле тесто, а Элладан едва не схватился голой рукой за горячую крышку. Впрочем, Глорфиндель успел его остановить, и всё обошлось.

Мальчики с большим удовольствием месили тесто для пирожков, правда, в конце концов начали ссориться из-за того, чья очередь месить, и чуть-чуть не подрались. Нет, верней будет сказать, что они чуть-чуть подрались. К счастью, пока они спорили, Арвен сунула нос в чан и сказала, что месить тесто уже хватит, не то оно станет совсем тяжёлое и плотное, и тогда не сгодится для пирожков.

— А ты-то откуда знаешь? — спросил Элрохир, пыхтя и пытаясь застегнуть пуговицу на воротнике рубашки — да только пуговица отсутствовала, Элладан её уже оторвал и уронил в тесто.

— А вот и знаю. И вы бы знали, если бы иногда наведывались на кухню не только затем, чтобы выпросить себе какое-нибудь лакомство.

— Ладно-ладно, дети, не ссорьтесь, давайте лучше пирожки лепить, — примирительно сказал Глорфиндель, то есть Всеславур. — Мальчики, будьте добры, насыпьте-ка на стол муки... ой, хватит, хватит! Стойте!

— Смотрите, у нас снегопад!

— Да уж. Наверно, и на Карадрасе таких снежных бурь не бывало, — фыркнула Арвен, сердито моргая — на неё тоже попало немножко муки, и её длинные ресницы стали совсем белые. Глорфинделю пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку — очень потешно она выглядела, сердитая, важная и припудренная мукой.

И они принялись лепить пирожки. Правда, сначала пирожки у них разваливались, и начинка вылезала то с одной, то с другой стороны, но потом все трое сообразили, что не надо быть жадинами, и тогда всё будет отлично.

И пирожки, и суп дивного свекольного оттенка удались на славу, как и всё прочее тоже. Казалось, Глорфиндель-Всеславур уже ничем не может удивить своих друзей, но, когда все сели пить чай с пирогами, он... вы подумайте только!.. насыпал себе в чашку пять, пять ложек сахару! И чашка у него была вполне обыкновенная, не лоханка какая-нибудь!..

— А что ещё интересное ты придумаешь? — спросила Арвен, с восхищением и ужасом глядя на то, как Глорфиндель-Всеславур пьёт свою сладкую-пресладкую жижу, которая когда-то была великолепным ароматным чёрным чаем.

Наш Всеславур поглядел на неё и кивнул.

— А пожалуй что придумаю, — сказал он, — только мне как раз твоя помощь потребна будет. Сам-то я не очень умею...

Арвен и Келебриан переглянулись: они знали, что если и есть дело, которое Глорфиндель "не очень умеет", то связано оно с шитьем. Глорфиндель только и умел, что протирать да продирать одежду в самых разных местах, а потом скреплять края дыры швом "через край": крупными стежками и непременно той ниткой, что очень сильно отличалась по цвету от материи, кою он, с позволения сказать, зашивал...

Можно сказать, что Арвен была наказана за своё любопытство, ибо теперь пришлось ей шить Глорфинделю новый наряд, сообразуясь с его весьма расплывчатыми описаниями. Но она была девочка трудолюбивая и к тому же большая рукодельница, и её сие сложное задание даже забавляло. Правда, вскоре от витиеватых речей Глорфинделя у неё немного закружилась голова.

— А ты нарисуй, какие тебе узоры во сне приснились, — сказала она и принесла ему кисточки, краски и бумагу.

Так дело пошло на лад. Долго ли, коротко ли, с немалой помощью госпожи Келебриан и других дам, а наряд для Глорфинделя был готов, и выглядел он в нём самым настоящим блистательным Всеславуром. В алой рубашке с золотой вышивкой, в расшитом кафтане с драгоценными пуговицами был он очень хорош.

Элронд посмотрел на него, хотел было спросить по примеру Арвен, что ещё их Глорфиндель придумает. Но недаром прозвали Владыку Имладриса Мудрым — он подумал-подумал, да и промолчал.

А у нашего Глорфинделя-Всеславура и впрямь на уме новая задумка была. Посоветовался он с Линдиром, одним из своих друзей, и отправились они в мастерскую, где эльфийские искусники создавали музыкальные инструменты — лютни, арфы и флейты. Все эти инструменты были дивной красоты и звучания великолепного. Но Глорфиндель корпел-корпел, трудился-трудился, да и создал кое-что новенькое — одну из тех вещиц, что привиделись ему в дивном сне. Назвал он сей струнный инструмент гуслями. И когда он принялся играть на них в Каминном зале, все слушали его игру и восхищались.

— А как же песня? — спросил Линдир. — Почему ты никакой песни не сочинишь для этой дивной мелодии?

Задумался Глорфиндель-Всеславур, вздохнул и ничего не сказал.

Отправился бродить он по окрестностям Имладриса. Бродил он под соснами, слушал, как вздыхает в их верхушках ветер; стоял долго на берегу реки и любовался её серебристыми волнами, сияющими на солнце. И не ведало его сердце покоя.

Потом отправился он в берёзовую рощу, и шелест нежно-зелёной листвы над головой будто бы унял непонятную его тоску; ходил он среди берёз, касаясь кончиками пальцев светлой коры, и шептали ему деревья какую-то странную, странную сказку. И ещё много-много веков предстояло этой сказке шелестеть в листве, шуметь в морских волнах да звучать в трелях жаворонков и в журавлином клёкоте, прежде чем облечься в слова и стать известной смертным. А бессмертных к тому времени в Средиземье уж и не останется...

Слушал Всеславур отзвуки этой сказки — да поймать и переложить в песню никак не мог. Уселся он на зелёную траву, а затем улёгся, вытянулся во весь свой немалый рост — да и задремал. Приснился ему новый сон — какой, он никому не сказывал; да только посерьёзнел он и перестал дурачиться. Отправился он прямиком в кузницу и долго, усердно трудился там — ковал себе новый меч, и новые доспехи, под стать чудно́му своему новому имени. Притихшие Элладан с Элрохиром наблюдали за ним издали. Арвен не наблюдала — вместе с матерью она шила новый плащ, и кафтан под доспех, и рубашку. И знали все, что скоро будут собирать Глорфинделя-Всеславура в дальнюю дорогу.

И вот однажды на рассвете на узкий мост Имладриса выехал золотоволосый витязь необычайной красоты; сиял его шлем, сияли доспехи. Помахал он рукою всем друзьям, что высыпали на башни попрощаться с ним — и ускакал навстречу приключениям.

А приключений ему предстояло изведать немало.

Дело в том, что объявился в дальних краях ужасный дракон, один из выкормышей ныне изгнанного из Арды Моргота. Особенный то был дракон: мало того, что броня на нём была крепкая, толстая, и росту он был немалого, так ещё и голов у него было целых три, а не одна, как у всех живых существ, будь они даже драконами. И бед эти три головы творили немало: жгли всё вокруг страшным огнём, оглушали всех рыком чудовищным. Как и у всех драконов, была у него тяга собирать сокровища. Но мало ему было золота, серебра и драгоценных камней; решил он собирать прекрасных девушек. Обложил он селенья человеческие такою данью; не хватало ему только красавицы эльфийской, но, говорят, и такую он недавно заполучил. Видели люди, как нёс дракон в когтях своих красавицу, и длинные светлые волосы её струились по ветру. И с тех пор из глубокой пещеры, где окопался дракон, слышалась тоскливая, дивно-прекрасная песня.

Скачет Всеславур по дорогам Средиземья на своём прекрасном коне Асфалоте — и доносятся до него такие слухи. Плачут люди и сокрушаются; и многие мужчины уже собирались биться с тем драконом, и многие отважные воины из древних родов погибли, пытаясь победить чудовище и освободить его несчастных пленниц.

— Вот за этим и ехал я сюда, в эти края дальние, — сказал Всеславур, — чтобы сразиться с трёхглавым драконом. Не впервой мне биться с огнедышащим чудищем. Покажите мне, добрые люди, дорогу!

Люди подумали-подумали, да и указали Всеславуру путь к пещере, хоть и многие жалели такого прекрасного витязя, которому суждено было, верно, погибнуть в драконьем пламени.

А Всеславур лишь засмеялся своим звонким эльфийским смехом, помахал людям рукою — и ускакал по указанной дороге. Едет-едет, темнеет вокруг земля, мрачнеет край. Показалась река бурливая, показались и горы, и вход в пещеру. Солнце садилось за тучи, и услышал Всеславур прекрасную печальную песню. "Видно, неизвестная эльфийская дева поёт..." — подумал он и прислушался. И вот что услышал он — диво дивное: пела она не на синдарине и не на одном из наречий авари, а на чистейшем квэнья. Такую речь, такую песнь услышишь разве что в Валиноре Благословенном!

Подивился Всеславур, да прислушался к словам: а пела дева о том, что у змея три головы, и только тот, у кого силы хватит и храбрости срубить их трижды, победит чудовище и освободит его пленниц, которым тяжко, так тяжко томиться в неволе, во тьме да печали подле страшного чудища. И вот песня стихла, и установилась над рекою и горою тревожная тишина. Плыли по небу серые тучи, то скрывая белый лунный диск, то вновь открывая его взору; и тогда холодные лунные лучи заливали всю местность своим печальным светом.

А Всеславур на своём прекрасном Асфалоте стоял перед входом в пещеру и весь сиял золотом: и кудри его, и доспехи, и щит — всё сияло тёплым сиянием.

— Эй, ты, червь о трёх головах, выползай из-под земли! — крикнул Всеславур, и далеко разнёсся его громкий голос. — Вылезай! Тварь трусливая!

И послышалось из-под земли шипение злое. Зашуршало чешуйчатое тело — скрёб змей брюхом по земле. И вот показались из тьмы его злые жёлтые глаза — аж три пары! Но если он думал устрашить своим видом Всеславура, то ошибся. Если Асфалот и заплясал на месте, и раздулись его ноздри — фу, мерзкий драконий дух! — то Всеславур в седле и не дрогнул. Успокоил он своего коня, выхватил меч — и бросился на битву с драконом.

Три дня и три ночи бились Всеславур и трёхглавый змей. Ох и кровавая, и жестокая была битва! Отсечёт Всеславур крепким ударом одну голову дракону — вырастает тут же другая на её месте, и так было трижды. Наконец совсем умаялся Всеславур, силы его почти на исходе уж были, и совсем бы он отчаялся, но помнил о том, что в услыхал в песне, и не сдавался. Собрал он всю волю, все силы — и отрубил крепким ударом последнюю голову, и упал дракон бездыханным. А рядом с ним свалился без чувств и сам победитель. Хлестала из ран драконьих ядовитая кровь, и не принимала её земля; захлебнулся бы наш герой в этой кровавой реке, да только пришла к нему помощь.

Сквозь забытье услышал он тот же дивный голос, что пел на квэнья накануне; и разверзлась земля по просьбе красавицы, и приняла драконью кровь.

Очнулся Всеславур среди людей, в человечьем селении; скромным был дом, где приняла его, не чета расчудесному Имладрису, но после всех испытаний Вселавуру любая хижинка казалась дворцом сказочным.

Но главное — сидела рядом с ним прекрасная эльфийская дева, и хотя она не успела молвить ни слова, как он догадался: перед ним была обладательница дивного голоса, её была песня на квэнья. Прекрасная, как день, с пышными светлыми волосами и серо-зелёными глазами, казалась она ему краше всех на свете. И так Всеславур и влюбился в неё — не зная ещё имени.

Но это дело поправимое: сразу он её о том и спросил.

— Как зовут тебя, прекрасная госпожа?

— Лаурэтари⁽¹⁾, храбрый Всеславур, — ответила красавица и улыбнулась в ответ на его улыбку.

— Лаурэтари, ты прекрасна, — сказал Всеславур, — и я полюбил тебя, как услышал, а уж как увидел — то полюбил ещё больше. Выходи за меня замуж!

Но она вновь грустно улыбнулась и покачала головой.

— Ты ведь не знаешь, кто я такая.

— Знаю, ведь мне дана мудрость эльдар, — возразил Всеславур, — вижу я, что ты добра и прекрасна. К тому же ты спасла меня — ведь утоп бы я в драконьей крови, если бы ты не пришла мне на помощь. И вижу я, что теперь ты ухаживаешь за мною.

— Хорошо, милый Всеславур, выйду я за тебя замуж, ведь и ты мне люб. Только-то не так-то просто взять меня в жёны: лежит на мне проклятие. Но ты, быть может, и сможешь избавить меня от него... а теперь спи, отдохни, милый. Тебе надобно набраться сил. А завтра я расскажу тебе, что со мною приключилось...

Глаза у счастливого и довольного Всеславура и впрямь уже слипались. Так он и заснул. А прекрасная Лаурэтари глядела на него, перебирала золотые его кудри — оттенком чуть-чуть темнее, чем её собственные, и вздыхала.

И не зря, уж конечно, вздыхала она. Ибо когда Всеславур на следующее утро проснулся бодрым, отдохнувшим и полным сил, он вскочил с постели, оделся в заботливо приготовленную для него новую одежду... увидел он, что валяется на полу какая-то странная шкурка, похожая на лягушачью. Аккуратный, как и большинство эльфов, Всеславур поднял её и, не задумываясь, швырнул в очаг, в огонь.

И услышал испуганный крик: на пороге стояла Лаурэтари с кувшином в руках. На минутку вышла она к роднику, и вот — здрасти, пожалуйста!

— Ох, Всеславур, Всеславур, что же ты наделал! Всего-то несколько раз оставалось мне оборотиться лягушкою, и как женился бы ты на мне — спало бы с меня проклятие, наложенное отцом моим... а теперь он заберёт меня! Ищи, если хочешь, меня далеко-далеко, в Чёрном замке у моря Рун!

И тут поднялся ветер, загудел, завыл, пригнул к земле деревья — и унёс прекрасную Лаурэтари тёмный вихрь. Напрасно кинулся следом Всеславур: была она уж далеко...

Опечалился Всеславур, да делать нечего, казниться некогда: надобно ехать к морю Рун!

Попрощался он с хозяевами, что приняли эльфов в своём доме и, сопровождаемый добрыми напутствиями, пожеланиями удачи и благодарностями победителю трёхглавого дракона, уехал к морю Рун.

Целую книгу можно было бы написать о том, как добирался он до тех мест. Однако у нас нет на то времени; долго ли, коротко ли, ехал он на верном Асфалоте, переходил реки, переваливал через горы, и лесные звери и птицы небесные указывали ему путь. Ведь он был эльфом и умел говорить с ними и понимать их.

И вот прибыл Всеславур к Чёрному замку, что стояло на берегу потемневшего моря Рун. И услышал он дивную песню на квэнья, что пела Лаурэтари, и увидел на башне её светлый силуэт, и протянул к ней руки... но вот показалась позади неё высокая тёмная фигура: костлявый, будто скелет, господин в чёрных одеждах.

— Прочь, ты, эльф! Моя дочь тебе не достанется! — воскликнул чёрный господин. — Слишком хороша она для тебя, слишком рода высокого: и я, отец её, и жена моя, мать её, — майа, силы великой! А ты, глупец, убирайся восвояси!

— Вот уж нет, — ответил Всеславур, — я поклялся твоей дочери в верности, и она согласилась стать моей женой. Теперь я за нею приехал. Отворяй ворота, отдавай мне мою невесту!

— Как бы не так! Убирайся, не то... — и повёл рукою чёрный господин, да только Лаурэтари повисла у него на плече, сдержала его силу. А всё ж поднялся ветер, разбушевалось море. Едва-едва удержался на скале Асфалот, пригнулся к шее коня Всеславур; но уходить не собирался.

Правда, что-то слишком сильно море разбушевалось... такого чёрный господин не ожидал. Тревожно взглянул он на морскую стихию и вдруг увидел, как вырисовываются в воде черты сурового вала Ульмо.

— Слушай-ка, ты, осколок Морготова царства, — загрохотал Ульмо, — хватит! Довольно! Уморил ты свою жену, скрылась она в чертогах Мандоса... и дочь свою туда же отправить надумал? Смотри мне! Утоплю, как щенка слепого, не посмотрю, что тебя победить другому на роду написано!

— Это кому — ему, что ли? — и указал чёрный господин на промокшего до нитки, пригнувшегося Всеславура.

— А вот увидим, — прогремел Ульмо и скрылся в волнах. Море успокоилось, выпрямился Всеславур, и улыбнулся.

— Давай, чёрный господин, выходи на бой! Или трусишь?

Тот презрительно расхохотался, повёл рукою — и открыл ворота.

— Стой, милый Всеславур! — закричала Лаурэтари. — Стой! Он тебя заманивает в ловушку!

Чёрный господин выругался сквозь зубы и как отвесит дочери звонкую пощёчину!

Всеславур же ахнул и поскакал во всю прыть во двор. Сейчас он покажет этому тирану и деспоту! Накинулись на него тут твари мерзопакостные, и так их было много, что едва не стащили они Всеславура с коня, но держался он крепко и бился на славу, разбрасывая врагов и обрушивая удары направо и налево. Наконец он остановился среди поверженных неприятелей. Отдышался немного и говорит:

— Ну, где же ты, чёрный господин? Что ж ты, трусишь выйти со мною на честный поединок?

И тогда спустился с башни во двор чёрный господин, обнажил тёмный меч — и долго, долго бились они со Всеславуром, и никак не мог тот одержать верх. Наконец повалил он своего неприятеля на спину, приставил клинок к его горлу.

— Сдавайся! Отдавай мне Лаурэтари в жёны и отпусти нас с миром. А об остальном, о чём тут Ульмо толковал, после ещё поговорим!

Но чёрный господин только расхохотался.

— Убей меня! Попробуй. Я ведь бессмертней тебя: и телу моему ты вреда не причинишь. Смерть моя надёжно спрятана... — и тут лицо его вытянулось.

— Не так уж надёжно, как ты думал, — послышался голос Лаурэтари, и увидел и Всеславур, и чёрный господин — стоит она на башне и держит в руках что-то крошечное: блестит в её пальцах маленькая тонкая иголка. — Сил моих нет больше терпеть твои преступления. Будь со мной что будет!

Страшным голосом закричал чёрный господин, повеяли вокруг тёмные вихри... выпала иголка из руки Лаурэтари и упала в морские волны, а следом за нею, покачнувшись, полетела с башни и прекрасная дева. Ахнул Всеславур, забыл о своём противнике, и тот вновь вскочил на ноги, но не суждено им было биться вновь друг с другом: двор замка затопила морская вода, и вновь показался в своём грозном облике Ульмо. На одной руке его повисала бесчувственная Лаурэтари, а в другой держал он иглу, где заключена была жизнь и смерть чёрного господина.

— Жизнь моя, смерть моя! — завопил хозяин замка.

— Лаурэтари! — воскликнул Всеславур.

— Вот сразу видать, кому что дорого, — фыркнул Ульмо и протянул Всеславуру иглу: — ломай! Сумеешь?

Чёрный господин кинулся к Всеславуру, но тот взял в руки иголку — надо же, обыкновенная иголка, какой одежду шьют! Миг — вспомнился ему добрый, уютный Имладрис, милая маленькая Арвен — смешно и сосредоточенно хмурясь, склонилась она над шитьем... добрая госпожа Келебриан...

— Не медли! — прогремел Ульмо. — Ворожит он, проклятый, глаза отводит тебе!

Собрал всю волю, всю силу в кулак Всеславур — и сломал иголку. Не поддавалась она, тяжко, будто дуб с корнями выворачивал и дракону голову рубил Всеславур — а всё ж сломал тонкую металлическую штучку.

И разом исчез, истаял, развеялся дымом чёрный господин.

Со вздохом уложил Ульмо на торопливо расстеленный Всеславуром плащ бледную Лаурэтари. Она до сих пор не открывала глаз.

— Не очнулась, — разочарованно произнёс вала, — бедные, бедные дети!

Вздохнул тяжко Всеславур и, наклонившись, поцеловал свою невесту. И тогда её светлые ресницы затрепетали, вернулся на щёки румянец, и она открыла глаза.

Ульмо от радости всплеснул руками — и окатил влюблённую чету солёными брызгами.

— Ой, извините, это я на радостях, — сказал он, но Всеславур и Лаурэтари, кажется, даже ничего не заметили. Они поцеловались ещё раз, и ещё. Наконец Асфалот ткнул Всеславура в плечо, чтоб хозяин вспомнил о приличиях, и эльф смущённо обернулся. Лаурэтари спрятала лицо у жениха на груди.

— Вот что, милые, пора вам в Имладрис возвращаться, — сказал Ульмо, — но не верхом же. Далековато и... вообще, — тут он махнул рукою, на этот раз никого не окатив, и показался в небе могучий силуэт орла. То был один из знаменитых орлов Манвэ.

Он опустился во двор замка и позволил Всеславуру с Лаурэтари забраться к нему на спину. Асфалот, кажется, не был в восторге от того, что орёл будет нести его в лапах, точно ягнёнка, но делать нечего. Впрочем, к концу путешествия конь совсем освоился с гигантским орлом и, кажется, думал, что обратный путь в Имладрис был куда как удачней и удобнее.

Когда Всеславур вернулся с невестой в Имладрис, все радовались и веселились. Элладан и Элрохир увидели с самой высокой башни, как летит орёл, аккуратно несёт в лапах Асфалота, а верхом на орле сидят Всеславур, то есть Глорфиндель, и какая-то светловолосая красавица.

— Ура! Ура! — закричали братья на весь Имладрис. — Арвен! Мама! Папа! Глорфиндель вернулся!

Орёл опустился в сад Имладриса, выбрав самую большую поляну. Он только немножко помял одну клумбу, но никто и не думал обижаться. Все были очень рады вновь увидеть своего дорогого друга — и тепло приняли его невесту.

Келебриан сразу же начала обдумывать свадебное торжество, но Лаурэтари её остановила: хоть её отец, злой волшебник, уже отправился на суд к Намо (ох и солоно ему придётся, ну да никто о том не сожалел, так ему и надо!), но чтоб окончательно избавиться от проклятия, надобно было соблюсти ещё несколько условий.

— Вы, дорогие господин Эльронд и госпожа Келебриан, моему Всеславуру вместо родителей, так что вы должны испытать меня: дать мне задание испечь хлеб и вышить моему жениху рубашку, да оценить, хороша ли я в этих искусствах.

— А если мы и так тебе верим? — спросил Эльронд.

— И потом, вы уже всё доказали главное: верность друг другу и храбрость, — добавила Келебриан, — что ещё важнее? Даже если б ты не умела ни печь, ни шить, беда невелика. Этому и научиться можно.

— Так надобно... — вздохнула Лаурэтари.

Нужно ли говорить, что и пышный каравай хлеба, и тонкая вышивка удались ей на славу? И какой превосходный, роскошный и радостный пир закатили в Имладрисе! Все пели и веселились, и стол ломился от разных вкусных яств, и танцевали все до утра.

И жили Всеславур и Лаурэтари весело и счастливо.

Впрочем, постепенно Всеславур снова стал Глофринделем. И только иногда, временами, накатывало на него странное настроение. И тогда бродил он в берёзках в окрестностях Имладриса, прислушивался к шёпоту листвы и кликам журавлиным, и пытался поймать напев тех дивных песен и сказок, что станут известными смертным лишь через много-много веков, когда там уже не останется бессмертных.

* * *

Хотите — верьте, хотите — нет, но такова история, записанная почтенным Бильбо Бэггинсом в Алую книгу. Говорят, были ещё стихи, сочинённые им в честь славного Глорфинделя и его прелестной супруги Лаурэтари, но они, увы, затерялись.

Потомки славного Сэма Гэмджи, что ещё живут в зелёном весёлом Шире, любят эту сказку не меньше прочих. Она забавна и занимательна, пожалуй. Может, Глорфиндель и посмеялся над легковерным хоббитом, может, во время важных размышлений кое-какие мысли и образы перепутались в его голове — да только в таком виде сия история дошла до нас, в таком виде мы её вам и передали.

На том и сказочке конец, а кто слушал — молодец!

1) "Тари" на квэнья значит "королева", таким образом, получается аналог имени "Василиса" — "царственная". А "Лаурэ" — "золотой", намёк на золотые кудри героини, должно ж быть у них с Глорфинделем что-то общее)

Вернуться к тексту