C'est le jour (гет)

Она всегда была закована в тяжелую парчу и ткани, расшитые самоцветами. Глухое платье до самого верха, где только узкая полоска шеи оставалась уязвимой, да и та — под защитой острого взгляда. В высоких прическах слабо мерцали нити жемчуга и золотые лепестки, которые ее, всего на несколько лет старше, превращали в почтенную матрону.

Она была даром, которого Тибальт не достоин.

Впервые он почувствовал это в пятнадцать. Зал палаццо тонул в чаду восковых свечей, виолы и лютни возносили свое пение к сводам, а леди Капулетти — еще не такая величественная и холодная, как ныне, — степенно держала веер у губ. Лишь носок ее туфельки, едва заметный под волнами подола, отбивал дерзкий ритм гальярды.

Лорд Капулетти, обремененный годами и заботами, вел беседы со знатью, а она, в оковах своей роли, прятала тоску за черным пологом ресниц. Тибальт не раздумывал долго, просто перескочил через пропасть этикета и припал в глубоком поклоне.

— Прекрасная синьора… тётушка, могу ли я просить вас украсить собой этот танец.

Она опускала крыло веера на колени медленно, точно дукат в бархатный кошель, и вечность до ее ответа страшила больше, чем сам ответ. В голосе прозвучало снисхождение:

— Тонка та грань, что отделяет смелость рыцаря от невежества пажа. Но ваши слова, мой милый племянник, донес ветер из такого далекого прошлого, что я принимаю их за первое без сожалений.

Среди окружавших их дам пробежал сдержанный, словно шелест шелка, вздох; удивление, не раздавшееся вслух, прочиталось во взглядах. Леди Капулетти вложила узкую ладонь в его и последовала к рядам танцующих, гордо поправ вызванный их появлением беспорядок. И только позже, под пятой внимания хозяина дома, Тибальт начал понимать цену своей выходки.

— Мадонна… Синьора… Я покорно…

— Довольно, Тибальт, — оборвала она, взмывая над полом в его руках. Ее губы, которые обычно складывались в чарующую колючую усмешку, тронула нежность: мимолетная, едва заметная. — Вы так юны, а юности прощается многое.

К осени отцу пришло письмо с приглашением — отправить его жить и учиться в дом лорда Капулетти. Чья воля двигала пером? Чем это было: расплатой, даром, гнетом? Тибальт не знал. Отец не колебался.

Но честь семьи впиталась в плоть и кровь почти сразу — когда леди Капулетти смертельно побледнела при виде жены Монтекки, подававшей милостыню у церкви там, где годами это делали женщины их рода. Слуги, сопровождавшие ненавистную особу, кидали на них оскорбительные взгляды, и рука Тибальта легла на эфес раньше, чем шевельнулось в памяти учение новых наставников. И лишь ладонь поверх холодного металла и жаркий шепот удержали его от первой стычки на улочках Вероны.

— Твой гнев похвален, и не дай ему погаснуть, — едва слышно. — Но мостовую не омывают кровью перед службой. Ты должен их призвать к ответу позже.

Тибальт склонил голову, подчиняясь.

Леди Капулетти, которая никогда не демонстрировала свои чувства открыто, в тот день взяла его за руку, сокрыв касание в пышных складках платья, и благосклонно улыбнулась. Пламя алтарных свечей дохнуло ему в лицо и опалило щеки не то страхом Божьего гнева, не то благодатью причастия, а она опять обронила:

— Твой румянец, невинное дитя, затмевает любые розы.

И Тибальт долгие месяцы больше не решался к ней приблизиться, боясь попасть под острое жало насмешек, которые вдруг оборачивали спесивого льва мяукающим котенком. Лишь страх ее разочарования был ношей тяжелее, и потому он тратил ночи и дни на учебу.

Фехтовальный зал стал его кельей. Улицы — точильным камнем.

Он видел леди Капулетти на приемах, в коридорах палаццо, в часовне, — смотрел, снедаемый волнением, и только ударялся в поклоне. Порой, не успевая ускользнуть, сталкивался с ней в студиоло и тогда становился руками, которые подавали ей требник, или устами, которые читали о запретной любви Тристана и Изольды.

Она слушала молча — пусть даже голос его в сотый раз дрожал, как в первый, — и неизменно перед уходом выныривала из тяжелых рукавов и касалась его плеч. Ее ладони под завесой его волос припадали невесомо, подобно крыльям ангела, но низвергали его на второй круг ада.

— Без тебя это реквием. С тобой — павана, где жизнь не в шаге, а в строке. Ты создан для этой истории, Тибальт.

А он надеялся, что нет. Что более всего он достоин доверия покровителей, потому в такие дни еще яростнее защищал честь семьи на улицах, а свою марал в объятиях случайных горожанок.

Юную Джульетту с кормилицей в ту пору он встречал ежедневно. Их дружба (если можно было этим словом назвать обожание, которое испытывал к очаровательному ребенку Тибальт) возникла с первой минуты. Он сопровождал ее в прогулках по саду и вел в танцах на уроках маэстры, она называла его то своим братом, то пажем, то ручным песиком и была в этой вольности так похожа на свою мать, что сердце Тибальта порой замирало. Но обрамляли всё смех, веселье и детское счастье, а не взгляды, от которых перехватывало дыхание, и потому Тибальт в подобных играх находил истинное удовольствие.

Много позже Джульетта стала проклятьем, которого он не заслуживал.

Тибальт часто возвращался боковыми галереями палаццо, чтобы не встретиться с патроном. Временами — во хмеле, порой — в крови, как в тот раз. Лорд Капулетти ждал его у комнат.

— Ты поздно. Не оттого ли, что на Пьяцца делле Эрбе снова звенела сталь?

Он склонялся, пряча раны, но факел на стене высветлял сеченый дублет и липшую к нему рубаху. Патрон смотрел так, словно видел всё: и пятна вина на его вороте, и следы грязных поцелуев, и пустоту, которую он пытался ими заполнить. Ведь не было иных причин, отчего слова его тогда звучали мягко, как не звучали никогда:

— Ты стал защитником семьи за эти годы, Тибальт. Ты — мой меч, но мечу не пристало тупиться о камни мостовой. По крайней мере, без нужды.

— Нужда была, дядя. Никто не смеет без расплаты порочить имя Капулетти.

Он не обрадовался его ответу, как всегда рада была леди, только взгляд сделался усталым.

— Ты ищешь смерти?

— Нет. Но к ней готов, — склонялся Тибальт в поклоне и слышал снова властное:

— Тогда знай свое место.

В покоях Тибальт стянул дублет и вытер кровь. Он знал, что назавтра его призовут к ответу за беспорядки, но до того герцог не имел над ним власти. Лишь та имела, которая, ворвавшись вскоре, принесла с собой запах воска, гвоздики и роз. Тибальт не мог открыть глаз, и потому происходившее казалось сном. Он слышал далеко:

— Немедля за цирюльником, девчонка! — И близко: — Ты весь горишь.

И хватал узкую ладонь, что ночным вором пыталась ускользнуть прочь с его лба, шептал сухими губами:

— То от любви. Я не от шпаги болен, тетя, а от шелеста парчи! Твоих шагов касанья… Мне не цирюльник надобен, а брат Лоренцо! Он смоет мой позор с души, как с имени патрона — кровь Монтекки. Я должен встретить смерть на этом ложе…

— Мальчишка! Мальчишка! — звучал полный гнева голос, а Тибальт продолжал говорить: что ему восемнадцать, что он просит ее прекратить забавляться его сердцем и не прекращать никогда. Что он не может больше выносить ее насмешливый взгляд и готов натянуть шутовской колпак, едва она скажет. Он прижимал ее ладонь к щеке, пытаясь убедиться, что она чувствовала тончайшие, как шипы садовых роз, уколы — щетину, оскорбительную для общества Вероны, и силу, которая за ней скрывалась.

— Тибальт… Тибальт! — вырывал его из плена лихорадки шепот, а ледяные поцелуи обжигали кожу. Когда веки его распахнулись, лишь служанка касалась лица тряпицей с холодной розовой водой и жадно коптили свечи. За окном едва брезжил рассвет.

Леди Капулетти рядом не было. Тибальт не знал, чего хотел более — рыдать от того, что она привиделась, или молиться, чтобы так и было. И на всякий случай молился.

Летом, когда зной выгнал знать из Вероны на виллы, судьба снова свела его с искушением лицом к лицу. Патрон приказал, и Тибальт не смел отказаться. Он сопровождал леди Капулетти на соколиной охоте, развлекал разговорами и ненавидел уединение загорода за то, что случайные краткие касания и взгляды оставались тлеть внутри без возможности забыться. Он мечтал встретить врага (хоть самого распоследнего Монтекки!), чтобы в пылу драки остудить голову, но Господь был глух.

Только Джульетта — все еще ребенок — стала ему личной капеллой, где душа, истерзанная адской бурей, находила покой. Той светлой частью семьи, что не держала его в тисках долга, как кошка — пойманную птицу. Но ни она, ни лорд, ничто другое не в силах были удержать Тибальта от падения.

Леди Капулетти оказалась в его объятьях случайно. Она поскользнулась на мраморных плитах у летней беседки — он подхватил. Без слуг, без кинжалов колких слов, без кружева брони до самой шеи — лишь платье под легким мантелло, сквозь которое ладони ощущали живое тепло ее тела.

Как неизбежность предательства.

Они стояли в косых медовых лучах заката так близко, что Тибальт мог видеть голубые нити вен под тонкой алебастровой кожей. Запах жасмина и цветущей липы в саду кружил голову, последние заблудшие, потерявшие улей пчелы жужжали над виноградными лозами — и он тоже чувствовал себя потерянным.

— Леди… — выдохнул он, не в силах разжать рук.

— Джованна, — прошептала она тише шороха листа и потянулась к его губам.

Небеса не разверзлись, гром не грянул, но невидимая десница вбила клин в самую его сердцевину, и Тибальт распался, точно старое трухлявое дерево. Одна половина теперь горевала о преданном доверии патрона, другая — ликовала от наслаждения.

Уста собирали поцелуй, как жгучее лекарство, и в этой боли он находил утешение. Только ее он и был достоин.

Леди… Джованна — он проводил эту грань, чтобы не потерять рассудок, — скользила узкими ладонями по дублету, ласкала шею над воротом и пряталась в гриве его волос. Поцелуй длился вечность, пока чужой вскрик не прорвался сквозь грохот в ушах, и мадонна не отстранилась.

— Сгинь с глаз моих! — бросила она служанке, застывшей у куста. — И коли рот твой раскроется, язык тебе станет саваном.

Девчонка исчезла. Тибальт, тяжело дыша, склонился, чтобы поднять опрокинутую корзину. Когда он выпрямился, перед ним снова стояла леди Капулетти — холодная и безупречная. Лишь дрожь пальцев выдавала ее.

— Ночь наступает, Тибальт, — произнесла она, глядя поверх его плеча, туда, где угасало солнце. — Слова пусты, как и мои надежды… Но завтра, когда смотритель затрубит в рог, не гонись за дичью, будь подле моего стремени. Я не желаю иной свиты, кроме тебя.

Он провожал взглядом удаляющуюся фигуру, уже зная, как убедит патрона отпустить его. Как использует частое «Ты — мой щит». Как склонит голову в видимости покорности. Истинно, на девятом круге было самое ему и место.

На следующий день они ускользнули от слуг быстро и почти обыденно. В памяти остались не скачка или риск быть замеченными, а то, насколько легко это произошло — будто судьба им благоволила. Охотничий домик встречал их тишиной и прохладой. Дерево, потемневшее от времени, запах пыли и трав, узкие окна, в которых еще держался свет уходящего дня — и только они двое.

Леди Капулетти шагнула внутрь первой. Ее ладони легли на грудь тяжело, требовательно, как рука покровителя; но нежность щек тронул румянец, точно цвет персиковых деревьев, и в голову Тибальту ударило опьянение. Он все еще болел предательством, но более того хотел распробовать, испить, подобно терпкому вину, ее губы и лишь после этого — каяться.

Джованна была против промедлений — и всё случалось торопливо, без осторожности, словно она боялась оставить им время на размышления. Шнурки, крепившие платья, разъезжались под ее пальцами. Тонкие нити жемчуга, которыми откупался от молодости жены лорд Капулетти, дождем ссыпались на деревянный пол.

— Им там и место, — в гневе бранилась она, растаптывая перламутровые капли. А потом с порочным наслаждением падала в его объятья, и в этой близости Тибальт наконец-то мог ее рассмотреть. Всё: горячее, живое, нетерпеливое в сбившемся дыхании — и была Джованна. Видел ли кто-то еще ее истинное лицо?

Она пылала в золоте вечера; свет отражался в ее глазах и украдкой скользил по тонким запястьям, а Тибальт скользил вслед за ним. Их движение навстречу друг другу с Джованной; столкновение, словно волны и камня, казалось сродни таинству. Когда Тибальт был близок к тому, чтобы умереть и снова возродиться, он попытался остановиться — поймать это мгновение губами, удержать его в своих руках, как сокола, вырвавшегося из-под клобучка... Не дать только что обретенной Джованне скрыться под холодной маской матроны.

Но всё было тщетно. Увлекши ее за собой, он сорвался в пропасть, а вернувшись, застал лишь угасающее пламя в глазах леди Капулетти. Она остро и сыто улыбалась ему, точно бросила кому-то особенно дерзкую фразу, и спустя всего несколько минут отстранилась, чтобы привести в порядок одежды и уложить длинные темные волосы в замысловатую прическу.

Ее туфелька поддела носком жемчужины на полу.

— Жаль, — единственно произнесла она и направилась к ширме в углу покоев. Она была с ним ровно столько, чтобы найти силы жить дальше в своей золотой клетке. А он не знал, как реагировать.

Позднее Тибальт не раз думал об этом дне и задавался вопросом: почему же он поклонялся леди Капулетти, но искренне и всей душой полюбил Джульетту? Почему она — прекрасная, идеальная, порочная — не смогла стать для него так же важна, как ее дочь?

Он не находил ответ. Возможно, ответа не было.

По возвращении Джованна представилась больной, и выдумка о взбеленившемся жеребце легко сошла ей с рук. Лорд Капулетти сжал его плечо:

— Ты уберег мою жену от беды. Благодарю тебя, племянник.

Тибальт отвечал что-то о чести. Будто вмерзший по пояс в озере Коцит, он не мог двигаться и не мог дышать, а рука патрона продирала дублет до костей. Но он лишь кланялся ниже, а той же ночью пробрался в покои своей синьоры, чтобы заглушить эту боль или испить ее до дна. Чтобы вернуть себе божество или пасть окончательно. Чем он оправдывал все следующие встречи у озера и под листвою лип, неслучайные касания рук на службах за спиной лорда и поцелуи в темных галереях, Тибальт не помнил. Не хотел помнить.

— Моя алчность к тебе безгранична, Тибальт, — признавалась Джованна, лаская пальцами его профиль: ведя по длинной линии носа, по холмам губ и щетине на подбородке. — Столько юности, столько пыла… Как бы хотела я продлить это навечно… Но нет ничего вечного под луной.

Лишь когда улыбка стала снова ранить, а не ласкать, когда летний зной уступил промозглой осени, Тибальт понял, что все кончилось. Он вновь возвращался в Верону безропотным вассалом, а Джованна исчезла, оставив коридоры палаццо для леди Капулетти.

Его голос больше не дрожал, когда он читал ей о Тристане и Изольде, и только новой горькой печалью наполнялись строчки. Порой в касании, в преисполненном достоинства повороте головы леди Тибальту виделась его возлюбленная. Когда тени от оконной решетки в студиоло ложились на бледную кожу, он представлял ее узницей холодных парчовых оков — и жаждал отмщения. Если не лорду Капулетти, то хотя бы всему миру.

— Твоя ярость, — говорил тот за ужином, — однажды сожжет этот дом.

— Или спасет его, — возражала мужу леди Капулетти, отставляя бокал. Огонь в ее глазах снова был не страстью. — Монтекки получили по заслугам.

Тибальт смиренно кивал, отводя от них взгляд и рассеянно задерживая его на Джульетте — единственной, кто ничего не ждал и не прятал души под маской. Она улыбнулась ему: тени от камина уже не падали в ямочки по-детски округлых щек, а собирались под губами. Ее улыбка наполнилась радостью внимания, братской любви, чтобы через мгновение скрыться за кружевной салфеткой по указке кого-то за спиной Тибальта.

Конечно. Этикет. Приличия. Оковы. Тибальт отложил приборы.

Он больше не чувствовал голода.

В один из дней, когда Джульетта пела, перебирая струны лютни, и ее искренний, тонкий, нежный, как первый рассветный луч, голос разливался по палаццо, в залу вошел граф Парис. Вошел, сияя новым дукатом, золотясь вышивкой и улыбкой, а рука Тибальта метнулась к подвесу шпаги раньше, чем он вспомнил о ее отсутствии дома.

Он понял всё без слов: Джульетта достигла брачного возраста и совсем скоро должна была пойти под венец. Замерзнуть в объятиях нелюбимого мужчины, зачахнуть, как и мать, в саване шелков. А граф Парис был истинно тем — идеальным, зрелым, знатным, — кому лорд Капулетти отдал бы дочь без сожалений.

Песня кончилась, и Джульетта, искрясь восторгом, вскочила со своего места, поправ все условности и порядки, кинулась Тибальту на шею. Он подхватил ее, обнял, прижимая, как ценнейшую из статуй храма Петра, вскинул взгляд, тяжелый и мрачный, к застывшим у дверей мужчинам.

Он проиграл этому миру, его правилам и нормам Джованну, но не хотел проиграть Джульетту.

— Ах, брат мой, слышал ли ты, как покорилась мне фратолла? Ах, несчастная любовь из песни вышла воистину несчастной! Мне надобно еще! Тогда же, коль отец одобрит, ее исполню я на день Зенона.

Лорд Капулетти погрустнел и, возложив руку на плечо Парису, увлек его из залы. Патрон не стал срывать бутон, вот-вот готовый расцвести, и Тибальт заново обрел потерянный смысл: быть защитой чести семьи, ручным песиком или цепным псом — можно по-разному. И он годился на все роли.

Он готов был посвятить себя — ей.

— Твой родитель милосерден, о прекрасная Джульетта. Он согласится, без сомнений.

Он готов был заточить себя — в ней.

Патрон сказал: через два лета ее рука будет отдана Парису, а Тибальт защищал уже не цветок, а свою святыню. И пусть к исходу срока в прогулках по саду он искал в ее улыбках насмешку или обещание, он смирился.

Пусть всё, что было в нем, всё, что вырастила леди Капулетти для себя, вскипело и забурлило, разъедая братскую любовь до мужской ревности — он всё равно смирился. Видел на балу искреннего, очарованного красотой Джульетты Париса и, даже думая, что ненавидит его всей душой, признавал, что тот, быть может, окажется лучше патрона.

Возможно, замужем за ним Джульетта могла бы стать счастливой.

И когда слухи поползли по Вероне грязными змеями: Ромео — видели! шептались! узнали! — он вдруг понял, что ранее не испытывал ненависти. Что настал день, в который он испил этот яд, понес проклятье, так возжелал крови — или смерти! — как никогда. Ни ярость на балу от лиц Монтекки под масками, ни презрение к себе от собственных нарушенных клятв не шли ни в какое сравнение с тем, что он познал к ничтожному мальчишке!

Тибальт рыскал по Пьяцца Бра в поисках Ромео и мечтал, что убьет его. Убьет! Или лучше ранит — так же глубоко и неизлечимо, как был ранен сам.

Чтобы она поняла… Чтобы все они поняли, что у него тоже было сердце.

Растоптанное женщинами Капулетти.