Зинькина завалинка (джен)

Зиновий с войны не вернулся, а память о нём осталась.

Хотя пострелят-погодок Любашу и Павлика Матрёна нажила уже без него — от одного залётного гастролёра, который на летний сезон подряжался в «Светлый Путь» пастухом. Наталье Митрофановой он тоже оставил подарочек, а потом и пропал. Может, подался в другие места, а может, и вовсе сгинул.

А жизнь продолжалась.

Всем миром ребятишек поднимали. Матрёна своих, Наталья Маняшку, сестра Зиновия Прасковья — близнецов, позднюю усладу взамен троих, унесённых лихорадкой. Да в каждом дворе было шумно, а дворов этих тогда в Желтоножке насчитывалось порядка семидесяти.

Любимым местом сходки сельчан была Зинькина завалинка. Зиновий свою пятистенку поставил на ровном месте, на пригорке, ухитрился и оврага избежать, и Кивчея, что начинался чуть дальше, превращая пыльную дорогу в месте переправы в извечное болото. Никакие мостки долго не выдерживали из-за коровьих троп, и мужики смачно ругались, когда колёса телеги застревали в подгнивших щелях.

А здесь, возле дома Матрёны и детей, просторно было. Кто из города шёл, с перекладных, присаживался передохнуть. Кто из правления — за три километра — спешил поделиться новостями. Бабы ждали вечером коров из стада, мужики собирались скрутить самокрутку да погоду обсудить — пора уже огороды пахать или дать земле подышать ещё немного после дождей.

Сидеть-то особо и некогда было, даже у ребятни забот хватало — старшие наравне со взрослыми работали, младшие за гусями смотрели. И какой же сладкой была минутка, когда можно было позволить себе присесть напротив колодца на Зинькину завалинку — короб из тёса, прикрывающий второй венец, потемневший от времени по бокам, но почти белёсый в поперечине, вытертый многочисленными юбками и штанами, где сидели всей улицей.

Вот баба Лена Гуртёнкова.

Никто и не помнил её фамилии, а прозвище сгинувшего в лихолетье войны мужа Антипа осталось. «Идём гуртом!» — покрикивал он на коров, и тонкий свист хлыста рассекал туманное утро.

Рядом Настя Мирофанова, сестра Натальи.

Даром что одноглазая, видела всё, что делается за закрытыми ставнями соседей. По возрасту ближе к погосту, но все её звали просто Настей.

Пристраивая культю, кряхтит Иван Барага.

Когда он был маленький, мать брала его с собой на ферму, на раннюю дойку. Боялся Ванюшка колхозного быка, ревел, растирал кулачком грязные слёзы и умолял мать увести его домой. «Мама барагая!» — причитал он между всхлипами. Так Барагой и остался.

Любаша и Павлик Зинькины перебираются с крылечка на край завалинки. Никакие они, конечно, не Зинькины. Да вернись Зиновий, может, у них с Матрёной таких пострелят ещё пяток народился бы. Годовалую Любашу дверью шибанули, когда из избы выходили, стала она горбатенькой. А Павел уехал после восьмилетки в город, да там и остался.

Шушукаются о своём близнецы Тая и Володя Никифоровы, хотя вся улица их звала тоже Зинькиными, потому что роднёй они Матрёне приходились. Тая учительницей стала, гордостью села. Володя военное училище закончил, а после в чужом Афганистане погиб.

Неразлучные Лёня Зеленец и Тамарча — работа у обоих в руках так и горела, за поллитру могли и огород вспахать, и шифер на крыше заменить, и дров наколоть. Лёня отравился сивухой, а Тамарча поголосила, да и нашла утешение в соседнем селе.

Желтоножка так и не стала полноценным селом, разъехалось население во все стороны света: кто на север, кто в соседний регион. А те, кто остались, тихо перебрались на погост.

Текло время, как хвоя, которой Зиновий завалинку для тепла набил. В соломе мыши сразу бы завелись, а пакля на вес золота была, вот и собирали мешками в посадках хвою прошлогоднюю, засыпали завалинки, прежде чем закрыть полностью. В подполе крысы всё же точили себе потихоньку норы, тонкой струйкой убегала хвоя. За год — незаметно вовсе, за сто лет — утекла вся.

Дремлет Зинькина завалинка. Поседела поперечная доска, покрылась морщинами, как лица Матрёны и Парани в тот последний год, когда сидели они ещё здесь и вглядывались подслеповатыми глазами вдаль — не летит ли пыльное облако по дороге, не едут ли правнуки проведать.

Никто не присаживается, не лузгает липкий душистый подсолнух, не пересказывает новости, не сетует на заморозки, из-за которых пропали всходы тыквы.

Вздыхает завалинка — это ветер в щелях гуляет: давно доски разошлись, а в некоторых местах и вовсе провалились, — а потому не слышит, как останавливается рядом машина. Выбирается из неё баба Тая, давно уже не та смелая девчонка, активистка и комсомолка, что первой была и в учёбе, и на сенокосе, и в клубе. Опираясь на руку правнука, подходит Тая к завалинке, кладёт шершавую ладонь на такую же шершавую поверхность.

Глаза у бабы Таи прикрыты, но видит она как наяву перед собой соседей-сельчан, слышит шум колодезной цепи, свист хлыста, разудалый окрик пастуха, ленивое мычание коровы Машки, пытающейся рогом открыть калитку.

Слёзы катятся по её щекам, но на губах играет улыбка. Она дома.