Фея (джен)

— Лиззи! Лиззи! — испуганно закричал Стефан, и со всех ног бросился к только что взвизгнувшей и куда-то провалившейся девочке.

Ещё мгновение назад Лиззи — казалось, совершенно всерьёз — рассуждала о том, какие языческие божества «населяли» в древности земли герцога Туаредского, вспоминала сказки о таинственной и безжалостной Хозяйке гор и рек, о которой до сих пор любили пугать непослушных детей, забредающих далеко в лес, о её влюблённом в людей сыне, опаснее которого, если верить сказкам, не было на свете, об уродливой старухе-ведьме с единственным глазом, об оборотне-драконе, похищавшем прекрасных дев... Рассуждала, пересказывала Стефану уже знакомые ему сказки и старинные поэмы (не то чтобы Стефан был против их слушать в её весьма вольном изложении), а потом... Потом Лиззи вдруг громко закричала и в то же мгновенье куда-то свалилась.

За те секунды, что Стефан бежал к ней, он успел придумать кучу плохих вещей, что могли с Лиззи произойти. Например — что Лиззи умудрилась свернуть себе шею. Или сломать себе ногу. Или напороться на какую-нибудь острую ветку.

Лиззи обнаружилась в овраге, куда Стефан из-за спешки и сам едва не свалился. Она сидела на земле, удивлённая, испачкавшая из-за грязи и травы своё красное платье, ссадившая кожу с ладоней, но, кажется, в остальном — вполне целая. Юбки Лиззи из-за падения несколько задрались, и из-под них виднелся полосатый сине-зелёный чулок.

— Слава Создателю, ты цела! — с облегчением выдохнул Стефан и принялся осторожно спускаться к ней. — Болит что-то? Лиззи, как ты?

Когда Стефан подбежал к ней, совсем позабыв и о том, что из правил приличий стоило бы отвести взгляд от нижних юбок и полосатого чулка, и о том, что к девочке из знатной семьи следовало бы обращаться, называя её «леди» и полным именем, Лиззи медленно подняла голову, медленно качнулась всем телом, словно подавшись навстречу Стефану, и медленно моргнула. Затем — медленно покачала головой. И, задумчиво посмотрев на Стефана своими серыми глазами, едва разборчиво буркнула одно-единственное слово — «цела».

— Возьмите меня за руку, чтобы встать, леди Елизавета, — Стефан протянул ладонь, и Лиззи тут же за неё схватилась.

Стефан помог подруге встать. Она, вновь оказавшись на ногах, потёрла запястье, а потом, опомнившись, одёрнула юбки.

В лесу они, кажется, были одни. Вообще-то, Стефан и Лиззи (и Джордж, и Пол, и Ричард, и Лентон, и, кажется, ещё кто-то из мальчишек, что служили пажами в свите Августа) отправились сюда искать ту полянку, на которой рос тот таинственный куст сирени, о котором говорилось в одном из семейных преданий Баларов — кажется, посадила этот куст первая императрица из династии, и цветы с этого куста приносили удачу и счастье. Если найти один-другой с пятью лепестками. А сначала отыскать тот самый куст, почему-то посаженный не рядом с новым или хотя бы старым замком, а где-то далеко-далеко в лесу.

Куда именно делись остальные, Стефан не особенно хотел сейчас думать. В конце концов, в их компании не было совсем чужаков, что ни капли не знали бы Туаредских лесов.

— Вот уж не думала, что ваше высочество умеет так кричать, — задумчиво сказала Лиззи, а потом ехидно усмехнулась. — Ну и был смысл так вопить? Я в полном порядке, если не считать того, что чуть не оглохла!

Лиззи осторожно шагнула вперёд. Потом сделала ещё шажок — уже посмелее. Стефан осторожно придержал её за локоть, чтобы той было чуть проще шагать, но Лиззи недовольно замахала руками, отталкивая его, и поспешила вновь шагнуть сама.

Из оврага они сумели выбраться быстро.

— Вам необязательно обращаться ко мне по титулу, — тихо заметил Стефан, когда они уже стояли наверху. — Вы можете... ты можешь называть меня просто Стефаном, когда...

— Когда мы одни? — перебила его Лиззи, повернувшись так резко, что взмахнула своими тоненькими светлыми косичками.

Стефан смутился. Было что-то неправильное в том, что Лиззи называла его «высочеством». Стефан не знал, как это объяснить. Не понимал. Знал только, что если бы Август называл его «высочеством» это было бы что-то столь же неправильное. Или как если бы Стефан называл Августа «высочеством» или «светлостью».

— Когда рядом нет взрослых, — поправил Стефан, подумав, что совсем не против, если Лиззи будет называть его по имени всегда.

Уверенности же, что Лиззи за то не наругают, если она позволит себе подобную вольность при многочисленных наставниках, не было. Стефану же совсем не хотелось, чтобы Лиззи кто-то ругал. Эта нескладная сероглазая девчонка, быть может, и доставляла ему хлопот больше, чем любая особа её пола, но была всё же другом. А Стефан не любил, когда наказывали его друзей. Не любил даже больше, чем если наказание падало на его голову.

Лиззи лишь весело фыркнула в ответ.

Вообще-то, кажется, благовоспитанным леди — как и благовоспитанным юношам — не следовало фыркать, отстранённо подумал Стефан. Впрочем, благовоспитанным юным леди и благовоспитанным юношам не следовало и уходить в лес, никого не спросясь, чтобы отыскать какой-то несчастный куст, которого, может, и не существовало никогда.

К тому же, Стефан был готов возносить хвалу Создателю уже за то одно, что Лиззи вовсе не была похожа на благовоспитанную леди. В конце-концов, разве дышалось бы рядом с ней так легко и хорошо, если бы Лиззи была леди?..

— Вы, Стефан, тоже можете называть меня Лиззи всегда, а не только тогда, когда испуганы за мою жизнь, — хитро прищурившись сказала Лиззи, а потом, несколько смягчив тон, добавила. — Ну или... Ты можешь. Если мы говорим друг другу «ты», как ты говоришь моим братьям.

С её братьями в каком-то смысле Стефану было чуть проще. И Джордж, и Ричард, и Джон, в конце концов, были такими же мальчишками, как и он сам. С ними Стефан проводил большую часть своего дня, слушая учителей, читая книги или же упражняясь в стрельбе или в фехтовании, с ними можно было даже подраться — и Август, вероятно, не усмотрел бы в честной драке ничего такого, за что следовало бы немедленно наказать.

Но Лиззи была девчонкой. Уже почти девушкой, на самом-то деле — ведь Лиззи через пару дней исполнится тринадцать, и тогда она перестанет считаться ребёнком.

И всё же, это было неправильно, нехорошо — когда Лиззи называла Стефана «высочеством», приседала перед ним в вежливом реверансе или вела себя не так, словно он был просто её другом. Ведь, вообще-то, рядом с Лиззи Стефану было хорошо. Лучше, чем с любой девчонкой, которую только Стефан встречал в своей пока ещё довольно-таки короткой жизни. Да и — чем с любым мальчишкой, если на то пошло.

Ему было хорошо с ней тогда, когда она смеялась — иногда, над ним самим, — когда придумывала истории про фей, колдунов или жителей морского царства, когда спорила, противореча каждому слову, что было сказано ей в недостаточно учтивом тоне, когда сердилась и когда радовалась, позабыв обо всех делах и о манерах...

Лиззи и сама была очень похожа на фею — на тех непостоянных мстительных созданий, что в одно мгновенье могли всласть поиздеваться над незадачливым путником, а в следующее — спасти и стать ему другом столь верным, что и вообразить было невозможно. Её худенькое лицо с огромными глазами, немного неправильное, но очень живое, её хрупкая высокая фигурка — всё это напоминало тех фей, которых порой рисовали в книжках...

И Стефану очень хотелось быть Лиззи другом, а не важным господином, перед которым надо приседать в реверансах.

Стефан уловил момент, когда в худеньком лице Лиззи что-то изменилось. Она словно прислушивалась к чему-то, и с каждым мгновеньем её улыбка сияла всё ярче.

— Древние верили, что это Ашгонар, богиня ветра, играет на своей флейте, когда ведёт свои корабли в бой! — восторженно отозвалась Лиззи, и только теперь Стефан заметил, что северные скалы запели. — Об этом сложены поэмы! Как нам повезло, что мы это слышим!..

Это было... красиво, пожалуй.

Стефан, на самом деле, прежде лишь однажды слышал пение скал. Года три или четыре назад. Тогда Август взял его в лес собой, и они зашли так далеко, как никогда прежде Стефан не заходил. Август тогда, хмыкнув, сказал, что проку в этой красоте немного. И что предпочёл бы слышать рёв дракона или звон колоколов, а не «эти завывания».

И, когда они с Августом вернулись в замок, Стефан расспросил у своего учителя философии об услышанных у скал звуках.

— Сэр Джон говорит, что это просто ветер задевает скалы, — Стефан повернулся к Лиззи и увидел, что та задумчиво накручивает кончик косички на палец. — Скалы здесь неровные, и пещер много — вот и получаются такие звуки!

— Мне, пожалуй, гораздо больше нравится верить в Ашгонар и её флейту, в фей, морского царя или Хозяйку, — засмеялась Лиззи, обхватив себя руками. — Объяснения сэра Джона всегда довольно скучны. И иногда приятно вообразить себя... Феей, драконом или ещё кем, даже если знаешь, что они нереальны. Представить, что где-то есть удивительное царство, и ты можешь его увидеть, или что за спиной есть крылья, которые позволят просто улететь, или что хотя бы получится когда-нибудь взглянуть на настоящую фею...

Стефан подумал, что, пожалуй, ему того тоже порой хотелось. Улететь. Куда-нибудь далеко. За море. И не за одно море, а куда-нибудь на другой конец света!.. Хотелось помечтать — о будущем, что представлялось пока таким далёким и таким непонятным. Или представить, что возможно перенестись куда-нибудь в прошлое. Или в будущее...

Разве что в том, чтобы увидеть фею, Стефан не испытывал особой нужды. Ему для счастья и феи вроде Лиззи вполне хватало.

— К тому же, — задумчиво добавила Лиззи, подмигнув Стефану, — может, Ашгонар такая огромная, что эти скалы для неё — что флейта для кого-то из нас?

В этой мысли что-то определённо было.

Стефан попытался вообразить себе, каких размеров должна была достигать эта богиня древности, если огромные скалы Туаредского севера казались ей флейтой. Получалось с трудом. Но по всему выходило, что дамой Ашгонар должна была быть весьма и весьма внушительной.

Стефан и Лиззи успели сделать, наверное, ещё с десяток шагов, когда Лиззи вдруг остановилась и вдруг принялась не сильно толкать Стефана в плечо.

— Ой, смотри — это ведь сирень!.. — улыбалась она, и от её улыбки этот пасмурный день, казалось, мог расцвести. — Мы нашли эту сирень!.. Пойдём же! Скорее!

Лиззи схватила Стефана за рукав куртки, и потянула в сторону старого куста сирени, который, за всё время, минувшее со дня, когда императрица его посадила, успел превратиться в настоящее и огромное дерево.