Пьеса без названия (джен)

В доме номер 7 по Гилфорд-стрит было двое свободных апартаментов, самых лучших — на втором и на третьем этаже, ровно друг над другом.

К Благовещению 1822-го комнаты на втором этаже наконец оказались сняты на год. Молодой человек, арендатор, уплатил аренду за три месяца сразу, чем ужасно обрадовал хозяйку. Он не шумел, лишь иногда играя на фортепиано, которое стояло в апартаментах, каждый день здоровался и вообще выглядел образцом благоразумия и достоинства.

Однажды вечером он, как всегда, вернулся из конторы в пятнадцать минут восьмого, поднялся к себе и, закрыв дверь, прилег на диван, не зажигая света.

Несколько минут стояла полная тишина, и он даже задремал, как вдруг услышал странный, высокий, тонкий звук. Подумав на миг, что это какая-нибудь мошка, залетевшая в открытое окно, он махнул рукой, отгоняя насекомое, и собрался уже закрыть глаза, когда снова услышал писк — только теперь звук был выше.

Стряхнув с себя остатки сна, он сел и прислушался. Сверху, этажом выше, доносилась игра на скрипке.

Сначала осторожное пиано, затем мелодия опустилась, стала объёмнее и ниже. Он отметил про себя, как хорошо исполнитель переходит из нижнего регистра в высокий.

Мелодия переливалась плавно, шла ровно, но каждый переход был совершенно неожиданным. По ритму она походила на вальс, но была легче, нежнее.

Он невольно заслушался, прикрыв веки, как вдруг мелодия прервалась и умолкла. Он открыл глаза, прислушался. Сверху не доносилось ни звука. Наверху прозвучали быстрые, мелкие шаги куда-то вправо — туда, где была спальня в его апартаментах. Больше в тот вечер ни одного звука, похожего на скрипку, не было.

Следующим вечером скрипка зазвучала снова. Снова то же пиано, чуть надтреснутый ре-диез и плавное легато. Мелодия в этот раз смолкла чуть позже. После снижения прозвучал аккуратный форшлаг, как бы ставя своеобразную точку в мелодии. Доиграв, сверху долго расхаживали по комнате, что-то напевая, и он с удивлением заметил, что голос — женский.

«Получается, эта девушка? Девушка играет на скрипке? Еще и живет одна? Быть того не может!»

Однако, вне всяких сомнений, это было так. К тому же шаги тоже походили на женские — слишком мелкие, лёгкие для мужчины. Девушка сверху напевала ту же мелодию — кажется, она сочиняла сама.

Он поймал себя на мысли, что невольно проникся к ней уважением.

Через неделю он уже запомнил мотив. Она играла не какое-то малоизвестное произведение; он был уверен, что это пьеса ее собственного сочинения. Две недели спустя он подобрал ноты и уже мог подыграть на фортепиано, но сомневался.

В субботу третьей недели он вернулся домой немного раньше, и, не дожидаясь скрипки сверху, сел за фортепиано сам.

Пальцы легли на те же ноты, которые он много раз проигрывал в голове.

Мелодия получилась другой по характеру.

Но настроение сохранилось.

У нее было более мягкое глиссандо в начале, на фортепиано так сыграть было невозможно. Он встал из-за инструмента, зажег еще одну лампу и прилег на диван.

Через четверть часа сверху открылась дверь, прозвучал цокот каблуков туфель. Чуть позже зазвучала скрипка. Да, действительно, здесь глиссандо нежнее. А вибрато добавляет тепла, которого в фортепиано добиться нельзя. Он прикрыл глаза, покачивая ногой в такт мелодии.

На следующий вечер он вновь сел за фортепиано. Когда скрипка заиграла, он постарался подыграть — мелодия сразу стала звучать по-другому, словно сливаясь. Скрипка сверху вдруг прервалась, словно удивившись, и снова заиграла, чуть задорней и громче. Когда пьеса (а он уже не сомневался, что это она и есть) закончилась, повисла тишина. Он стал наигрывать что-то импровизированное — и она принялась импровизировать вслед за ним.

Мелодия чем-то напоминала Шуберта, но была несколько веселей и мягче.

Теперь каждый вечер скрипка и фортепиано звучали вместе. Конечно, теперь точно стоило попросить хозяйку представить его, но он все никак не успевал.

Вечерами он приходил домой, зажигал свет и садился за пианино. Обычно он просто подыгрывал, иногда импровизируя и добавляя других нот. Словно в немом договоре, они ежедневно «переговаривались».

Со временем это стало настолько привычным, что он и не замечал уже, как каждый вечер садится к фортепиано, а сверху льётся скрипка. Он не ловил себя на мысли, как это приятно, и не считал нужным это сберечь, — просто жил внутри этого двойного звука, как живут внутри привычного, надёжного ритма: сначала его тихая фраза на клавишах, потом её отклик в верхнем регистре, глиссандо, нижние ноты с его стороны. Это перестало быть событием — стало обычным, приятным занятием.

Вечером восьмого августа он вернулся домой. В комнате было светло, несмотря на позднее время, и он решил не зажигать света. Сверху не доносилось ни звука.

Он осторожно начал первым. Пальцы привычно перебирали ноты.

Но тот вечер прошел в полной тишине сверху. Как и все последующие.

Скрипка больше не звучала.

И больше не звучала в том доме никогда.