Обычай (джен)

Уильям горячо молился, чтобы уж сегодня-то всё прошло удачно. Если уж говорить совсем честно, Уильям был готов воздать молитвы даже древним языческим божествам (в целом, не столь уж важно, каких именно земель), если бы это только могло помочь в его непростом деле.

За те три месяца, что он, Уильям Нойран, второй из сыновей герцога Сайнорского, по воле его императорского величества Стефана Балара служил порученцем адмирала Немериса Аджентона, отец всё ещё не успел сменить гнев на милость и с адмиралом Аджентоном общаться или хотя бы здороваться не желал. А адмирал, кажется, не больно-то жаждал, чтобы кто-либо кроме императора оказывал ему милости или даже проявлял вежливость, и поэтому тоже не делал ни единого шага для примирения.

Не то чтобы Уильям имел право осуждать кого-то из них (ибо, во-первых, в целом, мог понять обе точки зрения, а, во-вторых, статусом был ниже обоих и от обоих зависел), но ситуация порядком накалялась, и, честно говоря, юноша, которому вроде как следовало хранить преданность обеим сторонам, совсем не представлял, как можно всё исправить.

Он честно не раз пытался разговаривать с отцом — тот не желал слушать. Пытался говорить и с адмиралом — и адмирал Аджентон шутя отмахивался от любых подобных разговоров, обставляя всё так, что Уильям раз за разом оказывался в дураках или виноватым. Пытался говорить Уильям и со своей матерью, и со своим бывшим наставником, принцем Бартоломью — но матушка сказала, что не считает для себя возможным влезать в дела мужчин, а принцу Бартоломью адмирал Аджентон не нравился почти столь же сильно, что и отцу.

Вот же два упрямых барана!.. Злости на них не хватало!

Это становилось уже просто неприлично! Герцог Сайнорский и адмирал Аджентон всячески избегали друг друга на публике. Почти демонстративно! А Уильям чувствовал себя так, словно находится меж двух огней и вот-вот поджарится заживо.

Вообще-то, в доме адмирала Уильяму жилось вполне недурно — адмирал Аджентон оказался человеком совсем не злым, не слишком придирчивым, весёлым, щедрым, он давал своему порученцу увольнительные по первой же просьбе… Он даже не поручал Уильяму ничего такого, что могло бы заставить того лишний раз приближаться к Августу, герцогу Туаредскому! Хотя и мог бы, если бы того захотел. Уильям не посмел бы не выполнить поручения.

Отец не желал слушать... Матушка не желала слушать. Принц Бартоломью не желал слушать. Они только сердились на Уильяма, если он пытался защищать своего наставника в разговоре с ними. А адмирал Аджентон лишь смеялся, если Уильям пытался завести разговор о том, что могло бы помочь адмиралу поладить с представителями древнейших фамилий.

Казалось, адмирала вообще не волновало, поладит ли он с кем-либо в Неймарре!

Иногда Уильяму казалось, что он разговаривает не с живыми людьми, а с крепостной стеной. И, возможно, стена бы отвечала ему скорее.

А ведь по красивому старинному обычаю, Немерису Аджентону, коль уж он был наставником Уильяма, стоило отобедать в доме семьи своего порученца, а потом — через неделю или две — дать ответный обед! Не менее старинным и важным являлся тот обычай, что все участники подобного обмена любезностями в конечном счёте должны были остаться живы и невредимы (а в идеале — и до конце срока службы порученца). И если уж даже с первой частью могли возникнуть определённые сложности, то вторая, и вовсе, могла послужить камнем преткновения на пути к счастливому и благополучному будущему Уильяма.

Основная проблема, если Уильям понимал происходящее правильно, заключалась в том, что отец Уильяма, герцог Сайнорский, полагал адмирала Аджентона выскочкой, пиратом, паяцем, позорящим саму мысль о герцогском титуле (кажется, было что-то ещё, но Уильям не был уверен, что сумеет вспомнить все отцовские слова об адмирале), а адмирал Аджентон не только не больно-то желал опровергать чьё-то нелестное мнение о его персоне, но и, кажется, напротив, всячески желал это мнение приумножить. Отец считал, что безродному выскочке, сыну какого-то пирата, нечего было делать в одном ряду с теми, чей род вёл свою историю ещё от великого короля Витогда, правившего одним из десяти королевств, на месте которых потом возникло единое королевство, а потом, после прихода Узурпатора, и империя. Адмирал Аджентон — и, кажется, его мнение было таким же, что и у его величества императора Стефана — полагал, что главным было то, как много пользы мог принести человек своей службой империи, а вовсе не то, сколь много его предков этой империи служили.

А ещё — оба имели неожиданно единое мнение о том, когда стоит исполнить один красивый обычай и вместе отобедать. То есть — желательно, никогда. Оба находили по тысяче самых уважительных причин отложить сие знаменательное событие. То адмиралу жизненно необходимо оказывалось выйти на ялике на морскую прогулку, то отец выдумывал себе удивительно важное занятие, к которым он и не притронулся бы, не случись подобной оказии.

О, Уильям в жизни не мог даже представить, что когда-нибудь станет упрекать отца в упрямстве! Пусть даже и мысленно. А теперь Уильям упрекал. И злился — так, как не злился на своего дорогого родителя никогда прежде.

Чем была вызвана эта неприязнь отца к адмиралу? Обидой за друга, герцога Марноурского? Но адмирал не был виноват ни в отставке герцога, ни в том, что вскоре того разбил удар — в том, если уж так подумать, стоило винить либо самого герцога Марноурского, либо императора, либо, хотя бы, принца Бартоломью. Адмирал Немерис отношения к отставке не имел никакого. И наставником Уильяма адмирал был назначен по воле императора, а император в этом вопросе не стал считаться и с волей своего друга, а не только с волей отца Уильяма. Почему же отец, казалось, так ненавидел этого человека? Была ли эта неприязнь внезапным помутнением рассудка, не позволявшим взглянуть в глаза правде, пусть, может, и не вполне приятной? Или в этой враждебности скрывалось ещё что-то, чего Уильяму не дано было понять?

Адмирал Немерис Аджентон ведь был не только близким другом императора Стефана, но и блестящим морским полководцем, сумевшим существенно расширить принадлежащие империи владения, а потому, сколь бы небезупречным ни было его, адмиральское, происхождение, стоило с этим человеком считаться.

И для начала стоило хотя бы пригласить его на этот проклятый обед! А не бодаться с адмиралом словно два барана!

Уильям и сам не мог объяснить, почему исполнение этого обычая так важно ему самому. Но почему-то это было так важно, словно бы ничего серьёзнее в жизни Уильяма не происходило и не могло произойти. Что ему вообще было до этих двух обедов? Адмирал Аджентон и без всяких старинных обычаев проявлял себя довольно-таки радушным хозяином. И наставником был, кажется, не самым плохим, если Уильям хоть что-то в этом понимал. А отец всё равно оставался для Уильяма отцом — справедливым и заботливым, тем, кого Уильям всем сердцем любил и всей душой уважал. И будущее Уильяма, возможно, вовсе не было под угрозой из-за этой злополучной вражды, как он уже успел себе вообразить.

В конце концов, не мстил же ему адмирал за решение императора Стефана. Не мстил и за высокомерие семьи Нойран, что не больно-то спешила раскрывать свои объятия для нового человека. Это скорее отец злился! И почему-то порой казалось, что и на Уильяма тоже.

Но наставника себе ведь не Уильям выбрал!

Только узнав, что в их дом приезжает младшая сестра матери, Полин, вместе со своим супругом, Уильям, наконец, решился.

— Полин, — в отчаянии обратился Уильям к тёте неделю назад, в первый же день её пребывания в Сан-Эдгарцитте, — я вынужден просить тебя о помощи…

В тот день — и это Уильям Нойран счёл хорошим знаком — адмирал поручил Уильяму передать одно письмо его величеству императору Стефану. Предполагалось, что Уильям прождёт в приёмной долго, но император освободился от каких-то своих дел несколько раньше, взял письмо и, так как письмо, походу, было о делах личных, а не государственных, велел передать адмиралу довольно-таки короткий устный ответ, состоящий из всего одного слова «четыре».

Так что, так как до вечера адмирал не собирался появляться у себя дома, Уильям решил заглянуть к Полин и поскорее с ней поговорить. Ибо тянуть со званным обедом дальше Уильям просто не мог.

Полин была молодой ещё женщиной — совсем ещё малышкой застала она свадьбу своей старшей сестры с герцогом Сайнорской, и по возрасту была куда ближе к старшему брату Уильяма, Якобу (да и к самому Уильяму), чем к своей собственной сестре. Лет семь назад Полин выдали замуж за графа Александра Таймерна — человека достойного, хоть и с давним увечьем и в летах, — и теперь большую часть года она (к большому сожалению и Уильяма, и Генри, и Якоба, и Изабеллы с Мартой) проводила в поместье супруга близ Крангорры.

Уильям сбивчиво пересказал Полин все события последних трёх месяцев — начиная с того, как император назначил его, Уильяма Нойрана, порученцем адмирала Немериса Аджентона, и оканчивая тем, что и отец, и адмирал совершенно не желали уступать ему, Уильяму, в этом важном вопросе

— Тебе он не откажет, если ты пригласишь, — выдохнул Уильям, когда окончил свой рассказ. — И отец тоже не откажет, если пригласишь матушку.

Полин была красивой женщиной. Очень красивой. А адмирал Аджентон, кажется, вовсем не умел отказывать красивым женщинам. И сейчас Уильяму было это на руку.

— Почему мне кажется, что в этой маленькой проблеме не два, а целых три упрямых барана? — Полин тепло рассмеялась и подошла к окну, только юбки её сшитого по майнодийской моде платья зашелестели. — Я попрошу Алехандро пригласить твоего отца. Посмотрим, что можно сделать. В конце концов, это должно оказаться весело...

Устроить всё оказалось не так-то уж просто, хоть теперь у Уильяма и была надёжная союзница (и, как он подозревал — ещё и союзник в лице Александра Таймерна).

Легче всего было пригласить на обед к Таймернам адмирала Аджентона — он, как Уильям и ожидал, не стал отказывать Полин, очарованный её нежным голосом и прелестным лицом (как подозревал Уильям, было ещё кое-что, ибо платье в ту встречу Полин надела чересчур... майнодийское). С отцом всё прошло... менее гладко. И всё же Александр Таймерн — да храни его Создатель за его изобретательность и настойчивость — сумел заручиться и его согласием и даже убедить написать официальное приглашение адмиралу. Сложнее всего — и Уильям того совсем не ожидал, если говорить честно — дело обстояло с матушкой. Она предстоящим обедом оказалась столь недовольна, что Уильям не был столь уж уверен в том, что его не проклянут. Вместе с адмиралом, Полин и графом Таймерном.

И вот теперь, сидя со своей семьёй и наставником за одним столом, Уильям никак не мог расслабиться. Пальцы юноши судорожно сжимали тяжёлый серебряный прибор, а дублет показался вдруг слишком слишком тесным. Он то хотел что-то сказать, пытаясь хоть немного разбавить висящую в воздухе гробовую тишину, то думал, что стоит лучше промолчать...

В столовой Таймернов были слышны лишь едва заметное потрескивание свечей да мерный, раздражающий стук напольных часов. Но ведь, в конце концов, гробовое молчание ведь могло означать, что сидящие за столом отец и адмирал не вопьются друг другу в глотки в следующий миг, ведь так?.. Оба они сидели почти неподвижно, словно два готовых к прыжку тигра или льва. И, казалось, малейший шорох, малейшая неловкая фраза способны заставить их вскочить и переубивать друг друга.

Уильям не знал, куда себя деть.

— Не отведаете ли вина, господин адмирал? — с улыбкой предложила Полин, нарушая эту гнетущую тишину, и Уильям почувствовал огромное облегчение. — Нам доставили его из Майноула. Там производят потрясающие вина.

Звук её голоса — как и всегда, когда дело не касалось сугубо семейных посиделок — был нежным и чистым. Лишённый тени недовольства или язвительности, которую она себе порой позволяла в адрес сестры или племянников.

— Из ваших прекрасных рук, мадам, хоть чашу с ядом, — тепло (на взгляд Уильяма — даже слишком) улыбнулся ей в ответ адмирал Аджентон, подавшись чуть вперёд.

Кажется, отец и мать тоже сочли тон адмирала неподобающим. Уильям заметил, как челюсть отца едва заметно вздрогнула, как пальцы матери сжали лежащую на столе салфетку. Увидел, как отец взглянул на графа Таймерна, что, впрочем, казался невозмутимым.

— В столице ходят слухи, что ваш отец был пиратом? — вновь нарушила тишину Полин и вдруг хихикнула, заправила за ухо выбившуюся из причёски прядь кудрявых волос. — Утолите же дамское любопытство — правда это или нет?

Граф Таймерн усмехнулся и наполнил свой бокал вином.

Уильям обречённо прикрыл глаза, желая оказаться где-нибудь в другом месте. Как же он мог забыть, что Полин порой бывала... весьма бесцеремонна?.. Уильям уже хотел было извиниться перед своим наставником и попросить Полин умерить своё неуместное любопытство, но не успел этого сделать...

— Врут, мадам! И врут совершенно бессовестно! — ничуть не смущаясь хохотнул адмирал Немерис, вальяжно откинувшись на спинку стула. — Я сын пирата, это правда, но подобным ремеслом промышляла моя мать. А отец... Впрочем, может он и был пиратом, как знать? Может и пиратствует до сих пор. Мать никогда не говорила мне, кто он. И я вовсе не убеждён, что она и сама знала. Моя мать была хороша собой и нравилась мужчинам, знаете ли.

Матушка вскочила из-за стола и быстрым шагом выбежала из столовой. Полин хихикнула. Граф Таймейн усмехнулся и принялся выспрашивать адмирала о пиратских кораблях, обычаях и нравах. А взгляд отца стал столь тяжёлым и суровым, что Уильям мысленно порадовался, что возвращаться сегодня ему предстоит в дом адмирала.

Сам же адмирал, поймавший свою любимую тему для разговоров, выглядел донельзя довольным.

Уильям поставил локти на стол и в отчаянии прикрыл пылающее лицо руками.

— Как вы думаете, дорогой мой интриган, как ваша прекрасная тётушка относится к туаредской кухне? — как-то чересчур уж мечтательно поинтересовался адмирал Аджентон, когда они наконец очутились под крышей его дома.

Стояла уже ночь. В пустынных коридорах адмиральского особняка, когда-то давным-давно принадлежащего кому-то из баларских принцев, было прохладно и темно.

— Что? — растерянно переспросил Уильям, сдерживаясь, чтобы не свалиться от усталости прямо в гостиной.

Голос его, должно быть, прозвучал хрипло. Уильям сжал пальцами спинку стоявшего неподалёку кресла и почти опёрся на него. Ему казалось, он вот-вот уснёт прямо здесь — и с каждым новым проведённым на ногах мгновеньем мысль завалиться прямо на пол и немедленно заснуть, становилась всё более и более заманчивой.

— Я спрашиваю, как вашей тётушке понравится туаредская еда, — повторил адмирал Аджентон. — Раз уж со стороны вашей семьи, благодаря вашим интригам, теперь соблюдены все условности, я допускаю, что вы умудритесь вынудить и меня пригласить ваших родственников в ответ. Так вот, предупреждаю, что я ни за что не соглашусь, если вы не пригласите свою очаровательную тётушку. Так что, ей понравится туаредская еда?

Он, в отличие от своего порученца, выглядел удивительно бодрым: скинув плащ в сторону какого-то стула (наверняка, опять промазал в темноте, и утром плащ окажется лежащим где-то на полу), адмирал принялся расстёгивать манжеты рубашки, и в его движениях не заметно было никакой вялости или сонливости.

Уильям кое-как припомнил, что сам он сумел хотя бы посмотреть в сторону туаредской еды лишь спустя неделю почти что голодовки. И пусть еда оказалась куда лучше на вкус, чем на вид, Уильям не был уверен, что Полин захочет к ней хотя бы прикоснуться.

— Моя тётушка Полин замужем, — напомнил Уильям как-то без особой надежды, что адмирала это образумит. — И ей нравится майнодийская кухня, если вы не поняли это по сегодняшнему затянувшемуся обеду.

Адмирал хлопнул Уильяма по плечу и в приподнятом настроении куда-то удалился.