Хозяин золотых полей (гет)

Они танцевали вдвоём. Кружились по полю в лихом задорном танце под лучами раскалённого солнца. И всюду, где бы они ни оказались, встречали их вольные просторы. Голубое небо без единого облачка, зеленевший в отдалении лес, широко-широко раскинувшееся поле — словно море злата из колосьев пшеницы.

Наконец, весело смеясь, они остановились. Высокая озорная девица в белоснежном платье и не по годам серьёзный юноша — оба светловолосые под цвет солнца, напекавшего им головы.

— Постой, тебе, кажется, на лицо что-то попало, — с хитрой улыбкой сказала девица. — Дай-ка уберу.

Миг, и вот они и сами не заметили, как уже их уста слились в долгом, захватывающем дух поцелуе.

* * *

Она очнулась в тесной душной клетке от звука приближающихся голосов.

— А вот взгляните-ка сюда, здесь у нас хранится перо Жар-птицы, — слышалось знакомое лепетание барыни. — Признайтесь, ваше колдовское сиятельство, ну разве это не прелесть?

— Вы уверены? — равнодушно отвечал ей незнакомец. — А по-моему, это — не более чем перекрашенное перо павлина.

— Да будет вам известно, ваше колдовское сиятельство, что такого прекрасного мистического салона, как у мадам Боровицкой, не сыскать ни в Петербурге, ни в Париже, — вклинился в разговор француз. — Лучшие медиумы и магнетизёры водят с ней знакомство, вот так!

— Ладно, ладно, — примиряюще сказала барыня, — довольно вам вгонять меня в краску. Пройдёмте дальше. У меня есть кое-что, что вас точно заинтересует!

При виде гостей девица медленно приподнялась с грязной подстилки, цепляясь рукой за прутья. От всего её тела исходило мягкое золотистое сияние, слегка рассеивающее таинственный полумрак комнаты. Словно маленькое солнышко заперли в клетке. Когда она поднялась — стало заметно, что там, где ступали её босые ноги, сквозь подстилку пробиваются колоски пшеницы.

— Настоящий дух полей, — торжественно представила девицу барыня, — полудница!

Они стояли в просторной комнате, уставленной разными диковинками. Слева от клетки полудницы оскалилось чучело русалки, рядом располагался набитый древними монетами глиняный горшок, а на одной из стен висел лапоть, якобы потерянный домовым.

Можно было подумать, это полудница пришла поглазеть на гостей, а не наоборот — с таким искренним и ярым любопытством она тут же принялась их рассматривать. Людей в этот раз пришло всего четверо: полная дама — сама барыня; по правую руку от неё стоял старик-француз и сопровождающий его белокурый юноша, а по левую — незнакомец граф.

— Надо же! — впервые выражение лица последнего изменилось со скучающего на заинтересованное. — Это, пожалуй, первая дельная вещица в вашей коллекции. И как же вам удалось заполучить столь ценный экспонат?

— Это всё его заслуга, — гордо указала барыня на юношу. — Колдунёнок из моей дворни. Как-то понадобился мне казачок⁽¹⁾... тогда подарили мне арапчонка, и ему под пару мне хотелось подобрать непременно самого светловолосого и красивого мальчика. Живописный был контраст, вы не находите? Два пажа... В одной из моих деревень сыскали подходящего. Арапчонок, дрянной подарок, в ту же зиму помер, а вот казачок на мою удачу ещё и с даром к колдовству оказался, — довольно рассмеялась барыня. — Вот с тех пор дома держу, всему нужному обучаю. Мне, правда, всё недосуг, так что Антуану его передала, он уж о нём позаботился.

Француз при этих словах почтительно поклонился. Сам юноша на протяжении всей этой беседы оставался невозмутим, будто и вовсе не заметил, что речь идёт о нём.

— Вот, значит, как? — задумчиво заметил граф, с интересом глядя на того. — И он так легко смог поймать духа? Этот ваш… колдунёнок. Недурно-недурно… очень даже.

Той же ночью юноша прокрался к клетке. В барской усадьбе давно уж потушили свет, но желтоватый огонёк полудницы отчасти развеивал окружающую тьму. Она не спала, ждала его. Слово за слово, и вот завязался между ними разговор. Долго они шептались.

— Послушай, — в один момент неожиданно прошептал юноша, — спасибо тебе ещё раз, что тогда пошла со мной. До сих пор не верится, что ты согласилась.

— Да ладно, чего уж там, — тепло улыбнулась полудница. — Разве я могла тебя бросить? К тому же где ещё я бы увидела столько людей вблизи? А помнишь, как мы впервые встретились? — мечтательно добавила она.

— Такое разве забудешь.

— Сколько воды утекло с тех пор, — задумчиво сказала полудница.

И они вместе погрузились в воспоминания о событиях не столь отдалённых — ведь всего пару месяцев назад впервые пересеклись их пути.

* * *

Ярко светило солнце. Стоял жаркий полдень. Пока юноша уверенным шагом пересекал поле, пот лил с него в три ручья.

Вдруг рядышком послышалось девичье хихиканье, зашелестели колосья, пробежала мимо девица. Мгновение, и то же озорное хихиканье послышалось уже с совсем другой стороны. То оно приближалось, то отдалялось. И как ни силился юноша за девицей поспеть, всякий раз она от него ускользала, лишь тень её попадалась на глаза.

— Что ты прячешься, дух полей? — наконец обратился он к ней. — Покажись, сделай милость.

— Какой серьёзный! — снова рассмеялась она.

На миг яркое солнце заслонило юноше взор — свет почти ослепил его. А как он прозрел, так перед ним уже стояла довольно улыбающаяся полудница — сияет белоснежное платье, блестит серп в руке. Длинные светлые волосы её были распущены по плечам, голову украшал венок из полевых цветов; ростом выше юноши на целую голову.

— Что, добрый молодец, — насмешливо смотрела она на юношу сверху вниз, — не боишься нечистой силы?

— Отчего же тебя бояться? — отвечал он, бесстрашно глядя полуднице прямо в глаза. — Что ты, зверь какой или чудище? Нет вроде, напротив, всем хороша девица, краше многих будешь.

— Другие крестьяне все боятся, — возразила она, — робеют, взгляд отводят, двух слов связать не могут.

— А кто сказал, что все крестьяне одинаковы?

— Твоя правда, — согласилась девица. — Говори тогда, с чем пришёл, добрый молодец? Зачем потревожил мой покой? Али просто хотел лаской меня задобрить?

— Да вот говорят, что ты крестьянам проходу не даёшь, — серьёзно сказал юноша, — солнечные удары насылаешь, бьёшь жаром по голове — люди в обморок падают, заболевают — в самый-то разгар страды! Им перед управителем да барыней ответ держать. Уж стон стоит по деревням. А ещё и зима впереди. Как летом потопаешь, так зимой полопаешь. Что же ты с ними так сурово?

Тут будто тень набежала на личико прежде весёлой полудницы.

— Да разве же я со зла, — отвечала она неохотно, — а только чего это они в неурочный час работают, когда надобно всем отдыхать? Ежели они вели себя прилично, так я бы и не подумала их трогать! Мне ведь и самой нет никакого удовольствия от их мук.

— Хм, — задумался юноша, — тут ведь вот какое дело. Крестьяне тоже не просто так в неположенное время урожай собирают. Их барыня совсем загнала. Слышала про барщину, про барскую повинность? Пока они с барских полей всё не уберут, им своими заняться не разрешают, а время уходит. Нет у них выбора, полудница. Разве могут они ослушаться барыню?

— Да, плохо дело… — погрустнела полудница. — А знаешь, — начала она после недолгого молчания, — нравишься ты мне! Не боишься меня, как другие люди, не отводишь взгляд. Давай так. Если ты меня сейчас перепляшешь, так я тогда сразу отстану от крестьян, перестану жаром их палить, солнечные удары насылать. А коль не перепляшешь, так пеняй на себя, — заиграла в её глазах искорка озорства.

— Перепляшу? — озадаченно нахмурился юноша.

— Да, перепляшешь! Я давеча видела, как люди праздник справляли... — она мечтательно улыбнулась и вздохнула совсем по-человечески. — Девушки вокруг берёзки хороводы водили, песни пели... и ещё с парнями пели, плясали! Ах, как они плясали! Вместе... Танцы быстрые, удалые, весёлые! Красота какая... Глаз не отвести...

И вновь она улыбнулась мечтательной улыбкой, поглядела затуманенными глазами в золотую даль полей, а потом глянула парню прямо в глаза.

— Но разве ты это не красным девицам обычно предлагаешь? Я думал… — неожиданно тут смутился паренёк.

— А кто сказал, — лукаво взглянула она на него, — что все полудницы одинаковы? Да и ведь ты сам, что иная красна девица! — рассмеялась она звонким смехом. — Румянец какой — кровь с молоком! Уста сахарные, глазки ясные, как чистое небушко весеннее... и кудри золотистые, как солнце, густые — хоть косу заплетай!..

— Хорошо, почему бы и нет, — решился юноша, — могу и сплясать.

И какой это был пляс, всем пляскам на зависть! Словно во сне, они вместе кружились в диком огненном танце под лучами раскалённого полуденного солнца. Юноша, казалось, забыл обо всём — он летал, не чуя ног под собою, шёл вприсядку, раскидывая широко руки; а полудница кружилась вокруг него, бросала лукавые взгляды. Она то плыла белой лебедью, то обращалась в золотистый вихрь; белые рукава её взметались, как крылья птицы. Она была сильна, вынослива, неутомима — дух полей; но и человек рядом с нею был непростой, природой одарённый щедро.

Однако с каждой минутой всё меньше становилось в их взорах и движениях вызова, всё меньше танец походил на лихой перепляс, когда один старается перещеголять другого; что-то изменилось в тот миг, когда соприкоснулись в танце их руки, и полудница глянула юноше в глаза — и улыбнулась широко, откровенно-радостно. Исчезла насмешка — осталось чистое веселье и наслаждение пляской, собственной силой и музыкой, что звенела в воздухе — хоть никто поблизости не играл и не пел...

Наконец уморилась полудница, упала на пшеничное поле и счастливо рассмеялась.

— Ладно, ладно, твоя взяла! Совсем ты меня уморил, добрый молодец!

— Оставишь ты теперь крестьян в покое, позволишь им работать без препятствий? — сразу спросил юноша.

— Что поделать, уговор есть уговор. А только!.. — окликнула его полудница, когда он уж собирался уходить.

— В чём дело? — обернулся юноша.

— Приходи ещё ко мне плясать. Порадовал ты меня. Я сегодня знаешь как веселилась! Сколько себя помню, никогда не было мне такого раздолья. Будешь приходить — не стану озоровать! — хитро прибавила она.

— Что же, — задумчиво ответил юноша, — я совсем не против. Барыня часто меня с заданиями в эту сторону посылает. Да и ты мне тоже приглянулась. Но главное, — строго сказал он, — не трогай больше крестьян.

— Даю слово, — весело рассмеялась полудница.

* * *

Так оно и повелось с тех пор. Всякий раз, как юноша из дома барыни отлучался, то зверушку какую-нибудь поймать, то ещё по какому поручению, так обязательно заскакивал по пути полудницу проведать. Бывало, всё ограничивалось лихим танцем, а случалось и так, что завязывались между ними долгие задушевные беседы — обо всём, что только в голову придёт.

Полудница много юношу про людей расспрашивала. Её интересовало всё: людские обычаи, традиции, праздники. Юноша охотно делился с ней всем, что сам знал из жизни в деревне, а она заворожённо слушала.

— Вот тот праздник, за которым ты наблюдала, например, зовётся Троицыным днём. В честь Святой Троицы, значит. Три дня справляем мы праздник... весну провожаем, лето встречаем: потому и берёзками всё украшаем, зеленью... всё, что из земли растёт, в эту пору самую великую силу имеет — самое время травы целебные собирать. Интересно... откуда простым людям про то известно? Про травы? Кто из вашего племени удружил? Я слыхал — бывало... духи лесные учили людей уму-разуму. Да только правду ли люди сказывают?

— Бывало. И я про то слышала. Расскажу... а ты ещё про праздники ваши скажи!

Парень вспоминал, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Сам-то он давно жил в барском доме, но живы были в памяти свычаи и да обычаи родной деревни.

— Избы, дворы убираем... пироги бабы пекут, когда есть из чего. Девки и парни хороводы водят, песни поют... девки гадают, — усмехнулся парень, — на женихов... а бабы торопятся холсты доткать: не то русалки расшалятся, растреплют, что недоткали... да про русалочий обычай ты сама знаешь.

— Знаю... — вздыхала полудница, — ты мне про людской расскажи...

И он рассказывал: всё, что казалось ему таким привычным и обыкновенным, незначительным, для неё было прелюбопытнейшей диковинкой.

— Ах, как это всё замечательно! Вот бы хоть раз самой побывать на людском празднике, вблизи на вас посмотреть, — вздыхала полудница.

В другую их встречу она вдруг внимательно к юноше присмотрелась и радостно воскликнула.

— А я ведь тебя помню! Наблюдала когда-то издали за белокурым мальчиком, который вместе с матерью по полям ходил. Ты деду поле засевать помогал — помню! Гордый такой шёл, первую борозду засевать! И матери ты помогал... колоски собирал, когда она жала... Это ведь ты был! Точно-точно ты! Хозяин золотых полей…

— Ну ты скажешь порой, — смутился юноша, — какой же я хозяин, если здесь, куда ни кинешь взгляд, всюду владения барыни?

— Вот уж не знаю, кто такая эта твоя барыня, а только по моему разумению, кто на земле трудится, кто её засевает и урожай убирает — тот ей и хозяин. Так у духов заведено, — гордо отвечала тогда полудница. — А отчего же ты тогда вдруг пропал? — тут же поинтересовалась она. — Смотрю однажды, и вот уже матушка одна да одна ходит. Куда же ты делся?

— Барыня меня к себе в дом забрала, полудница. Пришлось мать тогда оставить и к ней пойти.

— А ты мог отказаться?

— Нет, это было исключено, — тихо ответил юноша, — ведь все мы у барыни в крепости: и я, и мать, и вся родня моя до седьмого колена — все мы её собственность. Захочет — к себе возьмёт, захочет — учить будет, прогневается — до смерти запорет, в солдаты забреет. А то продаст кому. Мамкину сестру соседке, княгине, продала — не видели её с тех пор... Не властны мы над своими жизнями.

— И неужели ты никогда больше с матушкой не виделся? — расстроенно спрашивала полудница.

— Иногда она сама приходила в барский дом, а так… — юноша покачал головой.

— Но как же так… разве же можно разлучать родных...

— А вот так, — мрачно подытожил юноша, — у нас, крепостных, сердце должно быть из камня, полудница. Иначе не выжить. Любить, привязываться, скучать да тосковать в разлуке — это для бар, а не для нас.

Юноша и сам частенько засыпал полудницу вопросами, только если её интересовало всё людское, он, напротив, спрашивал про нечисть. Так уж оно вышло, что полудница часто видалась с духами из леса — с русалками, с лешим — и с удовольствием всё про них ему рассказывала.

— Знаешь… а ведь они считают меня странной, — сказала она однажды про русалок.

— Отчего же?

— Оттого, что я так часто вижусь с тобой, с человеком. И потому что… потому что сама втайне мечтаю стать такой, — выпалила она эти слова, словно боясь, что ещё мгновение — и уже не решится.

— Такой? Да неужто… простой смертной? — нахмурился юноша.

— Да, — мечтательно вздохнула полудница, — помню, однажды дядюшка леший говорил нам про отличие между нечистью и вами, людьми. Мы ведь не умираем, но и не живём тоже. Потому что у нас нет души. А мне бы так хотелось!.. — воскликнула она.

— Что же хорошего в том, чтобы быть простой смертной? Мне, знаешь, самому так хотелось бы странствовать по свету. Узнать все его тайны, заглянуть в каждый уголок мира. А вместо этого, поди, умру в барском доме, — вздохнул юноша, — потому что человеческий срок короток, и всего успеть нельзя.

— Зато люди свободны! По-настоящему свободны, — заявила полудница. — Могут идти куда захотят, а не привязаны на всю жизнь к одному полю. Мне бы только вырваться отсюда… вот как ты говоришь, повидать свет! Русалки из-за этого зовут меня наивной и смеются, — печально сказала она.

— Понимаю, — серьёзно отвечал юноша, — правда понимаю. Зря ты даёшь русалкам смеяться над собой. Нет в такой мечте ничего смешного. Знаешь, когда я был маленький и к нам в деревню пришёл слуга из барского дома, чтоб меня забрать, мать не хотела меня отпускать. Переживала очень, руки заламывала, плакала, умоляла не отнимать у неё сына единственного. Слуга на неё тогда рукой замахнулся прямо у меня на глазах.

— И что случилось потом? — взволнованно спросила полудница.

— Я на него глянул тогда, крикнул, и его тут же огнём обожгло, как по волшебству. До сих пор не знаю, как это сотворил. Уж такая обида во мне за мать поднялась, так больно стало — точно сам огнём ожёгся! Слуга убежал, пятками сверкая... Меня, конечно, всё равно забрали потом. А уже в барском доме встретился один человек, который всю мою жизнь переменил.

— Как так?

— Он рассказал про то, что если я буду упорно работать и правильно ум свой приложу, то может так статься, что смогу я однажды выкупить себя у барыни. Стать свободным человеком! Сказал, что каждый сам творит свою судьбу, — при этих словах глаза у юноши зажглись каким-то таким необыкновенным внутренним огнём. — С тех пор я живу одной этой мыслью. О том дне, когда стану свободным. И ты тоже, полудница, когда-нибудь обязательно станешь!

— Эх, как было бы прекрасно, если бы мы могли однажды сбежать вдвоём! — не выдержала полудница. — Далеко-далеко… Прочь от повинностей духа и ярма крепостного. И жить там вместе долго и счастливо.

— Да… было бы славно, — грустно вздохнул юноша.

В один день он пришёл на поле совсем понурый. Возникшая перед ним полудница тут же обеспокоенно спросила:

— Что ты голову повесил, ясны очи опустил, хмуришься, невесел?

— Да вот, — покачал юноша головой, — уговор-то наш ты нарушила. Вызывает меня сегодня к себе барыня и говорит, что на её полях залом⁽²⁾ обнаружился. А барыня-то знает, ей-то ведомо, кто такие проклятья страшные на поля накладывает... Мне велено тебя тащить к барыне, чтоб не озоровала. Я уж не знаю теперь, что и делать.

— Я не нарушала! Крестьяне-то целы! А насчёт заломов разговору не было! Ваша барыня совсем их загоняет, должна же я была как-то помочь. Но ты не бойся... — добавила она при виде опечаленного юноши, — с тобой к твоей барыне и так пойду. Куда угодно пойду.

— Правда? — удивился он.

— Конечно! Раз ты считаешь, что я договор нарушила... К тому же разве я могу упустить такую прекрасную возможность поглядеть на людей вблизи! Только вот, — оглянулась она вокруг, — не знаю как. Мне же нельзя поля родные покидать.

— Есть один способ, — задумчиво сказал юноша и неожиданно подобрал с поля горсть земли, — если ты не можешь покинуть поле… то можно взять поле с собой.

Так они и поступили. Юноша рассыпал по дну клетки землицу с пшеничного поля, полудница смогла в неё войти, и вот, слово за слово, шажок за шажком — полудница попала в барский дом.

* * *

— Вот бы знать, зачем барыня пригласила сюда графа, — задумчиво говорил юноша в ночь после приезда его колдовского сиятельства.

— А что же, он кто-то важный? — доносился голосок полудницы из клетки.

— Ты же слышала, как к нему обращаются. “Ваше колдовское сиятельство”. Видать, он колдун. Только не недоучка, как я, а настоящий, в совершенстве освоивший это ремесло.

— Может, она позвала его из-за призраков? Из-за тех, про которых ты раньше рассказывал?

— Может, и из-за них, — согласился юноша, — священника-то нельзя, уж больно много барыня баловалась с тёмной магией. Остаётся только колдун. Беда в том, — мрачно добавил он, — что этот граф хочет со мной завтра при барыне о чём-то поговорить. И я себе даже не представляю, в чём может быть дело.

— Не переживай, — тепло улыбнулась полудница, — что бы ни случилось, я тебе помогу, и мы вместе со всем управимся! В конце концов, разве может быть нам ещё что-то страшно после всего, пережитого за последние месяцы в барском доме?

Робкая тень улыбки тронула уста юноши.

— И то правда.

* * *

В первый день после прибытия полудницы в барский дом она была вне себя от счастья. Никогда прежде ещё она не видела за раз столько разных людей! Здесь их, должно быть, сновало туда-сюда не меньше сотни.

Сама барыня поначалу тоже в полуднице души не чаяла, с гордостью её гостям при каждом удобном случае показывала. Ещё бы — настоящий дух оказался в её коллекции, таким сложно не гордиться. Эта помещица с давних пор увлекалась всем мистическим и колдовским, собирала в своём доме любые редкости и диковинки, на которых была хоть тень волшебства, хоть предположенье — поэтому полудница стала для неё настоящим подарком.

В какой-то момент барыня даже послушала просьбу духа и показала ей другие комнаты в доме. В особенности полудница осталась под впечатлением от девичьей: с неподдельным восторгом смотрела она, как под руками мастериц плясали с лёгким перестуком-перезвоном коклюшки и рождалось кружевное чудо, как сновала иголка и блестела в воздухе золотая нить, а на алую ткань ложился дивный узор.

За работой девушки пели: то печальный напев, то разудалой-развесёлый разносился по помещению. Склонённые лица рукодельниц были серьёзными и почти торжественными в своей сосредоточенности. Искоса, едва заметно поглядывали они на гостью-полудницу, но от дела не отвлекались. И никто не кричал, не пугался, не бросался в бегство! Как радовалась этому полудница, как радовалась!

— Эти девушки такие трудолюбивые, такие... величавые будто, — восхищалась потом полудница во время одного из ночных разговоров с юношей. — И барыня у вас всё-таки не злая, а по-своему очень даже добрая.

— У тебя всякий человек добрый, — откликался тогда юноша. — Нельзя же быть такой наивной.

— Как же жить на белом свете, если не верить в свет и доброту? — удивлялась полудница. — В каждом живом существе есть зёрнышко доброе. Как же иначе?

— Может, и так. А только барыня совсем не добрый человек. Просто ты ей ещё не надоела, не стала для неё старой игрушкой. Вспомни, как она обходится с нами, с крепостными своими. Да и с мастерицами не всё так просто, — и рассказал он тогда, как с величавыми красавицами из девичьей взаправду дело обстоит.

Оказалось, что была среди них заводила, не самая искусная, но самая наглая и хваткая: Аглашка белобрысая, камеристке барыни родная племянница. Где посулами, где угрозами Аглашка подчинила других девушек себе, заставила выполнять за неё работу — и совсем обнаглела, чужими руками загребая жар. Пользовалась тем, что приходится роднёй камеристке, ведь та — средь дворни едва ли не первый человек! А была среди мастериц прежде талантливая девушка, Марьюшка — даровитая она была кружевница, и характер у ней был — ой-ой, огонь! Не хотела она подчиняться ленивой нахалке Аглашке, хотела правды искать — ничего не вышло, со свету её сжили.

— Обзавидовалась Аглашка Марьюшке, обозлилась на неё. Да и шепнула камеристке пару слов — мол, нечиста Марья-то на руку, да и ведёт себя развязно с лакеями, в людской толчётся, да и... — рассказывая, юноша поморщился и махнул рукой, — а уж камеристке только дай повод! Уж она барыне те сплетни принесла-донесла в виде преувеличенном. Выгнали Марьюшку с позором, а в наказанье выдали замуж за Авдея-пропойцу из дальней деревни — ну, за большими оврагами, знаешь? Так и сгинула там Марья... не то в проруби утопла, не то в избе угорела, — почти равнодушно излагал он события. — Вот так оно и выходит. В этом доме в люди выбивается не самый трудолюбивый или добрый, а кто понаглее, — мрачно подытожил юноша.

Несколько мгновений они молчали: юноша глядел в темноту, поджимая губы, а полудница часто-часто моргала, потрясённая страшной судьбой кружевницы Марьи.

— А кто тогда камеристка эта, что она так легко барыней крутит? — огорчённо спросила полудница наконец.

— Одна из горничных. Зря ты их за трудолюбие хвалишь, они такими только притворяются, когда на них смотрят. А так при любой возможности делают работу спустя рукава, стараются поживиться, съесть или выпить что-нибудь с барского стола. Вот камеристка главная из них, лично барыне прислуживает уже многие годы; за утренним да вечерним туалетом сплетни ей передаёт, развлекает болтовней-то. Барыня у нас скучает-то... скука смертная! Вот камеристка на том и играет. Может она как походатайствовать за кого-то перед хозяйкой, так и наоборот — оболгать, вот прочие слуги перед камеристкой и заискивают.

Юноша также рассказал про одну из баек, которую камеристка передавала барыне — а барыня, помимо сплетен про собственную дворню, про соседскую прислугу и соседские дела, охоча была до историй про колдовство, нечисть да привидения. Вот и добилась барыня от камеристки рассказа о том, что якобы барский дом испокон веков населяют призраки. Это многие и многие души невинно убиенных, замученных ещё прежними лютыми хозяевами крепостных. Кости их неупокоенные под фундаментом барского дома лежат, а душеньки маются: бродят по ночам, стонут, покою никому не дают. Юноша-то всё это пересказывал со смехом, и тем удивительнее было, как эти слова восприняла полудница.

— А, так я их видела! — воскликнула она.

— Неужели? — удивился юноша.

— Да, они порой появляются рядом с моей клеткой. Проходят мимо, когда никто не видит. Часто в комнату барыни уходят, сон её тревожат, кошмары насылают.

— Надо же, — покачал головой юноша.

В целом, как быстро поняла полудница, он был невысокого мнения обо всех обитателях дома, считал их всех ленивыми, лицемерными, особенно ругал приживалок. Их тут был целый сонм — барские барыни, сиротки, вдовы без гроша за душой — все они жили милостями барыни и грызлись из-за этих милостей, ровно собаки из-за кости.

— Неужели в этом доме нет ни одного достойного человека? — спросила однажды полудница.

— Отчего же, один есть, — не растерялся юноша. — Помнишь француза, который вечно барыню сопровождает? Ты не смотри на глупую рожу. Это он так, прикидывается глупцом, чтобы барыне польстить, а на деле прозорливее всей её дворни будет. Единственный честный человек во всём доме.

Со слов юноши выходило, что, когда он в барский дом попал, многие его пытались наукам светским научить. Поначалу сама барыня усаживала его учить мудрёные талмуды, посвящённые магии, пока ей это не наскучило. Однако француз единственный взялся за дело всерьёз. Был тот мастер на все руки: служил при доме и парикмахером, и кондитером, и учителем, и архитектором — всё в одном лице.

— Он-то как раз и открыл мне, что каждый человек сам свою судьбу творит и что я тоже однажды могу стать свободным. Доставал для меня из библиотеки тома Вольтера и Расина, рассказал про Наполеона и про прочих великих людей, что взяли судьбу за рога — да и повернули как им надобно! Не только свою судьбу, судьбы целых народов и королевств! И открыл мне ещё кое-что, одну тайну, услышанную от барыни.

— Какую? — заинтересованно спрашивала полудница.

— Мать мне никогда про отца не рассказывала, я уж думал, что никогда о нём и не узнаю. А тут оказалось, — воодушевлённо говорил юноша, — что она когда-то давно с приезжим немцем согрешила — не из простых он был. Не то из тех учёных, что к нам приезжают машины свои устанавливать — они ведь и из знати такие бывают! У них за границей всё иначе устроено... Тот потом её бросил и восвояси уехал. А это значит, что до сих пор находится где-то там... там, на чужой стороне — мой отец. И если я когда-нибудь вырвусь на свободу, то, быть может, смогу его взаправду найти.

Его глаза вновь зажглись тем необычно ярким огнём, что полудница заприметила когда-то на полях — глядел он, и будто пламенем сиял.

— Он, должно быть, не простой человек — твой отец, — осторожно заметила она.

— Конечно, иначе и быть не может. Это ведь не какой-то там крестьянин-поселянин, а настоящий дворянин, к тому же ещё и талантливый, — горячо заключил юноша, — такой никак не может оказаться дурным человеком!

Время шло, и всё оказалось так, как предсказывал юноша. Барыня и вправду совсем позабыла про полудницу и однажды совсем перестала её навещать или показывать гостям. Так и пылилась клетка солнечного духа в укромном уголке. Лишь когда по прошествии пары месяцев в дом приехало его колдовское сиятельство, о полуднице вновь ни с того ни с сего вспомнили — и вытащили её клетку на белый свет.

* * *

Поутру барыня вызвала юношу к себе. Она сидела в креслах, в утреннем капоте и кружевном чепце, пила мелкими глоточками кофе из фарфоровой чашечки и изредка подкидывала кусочки бисквита суетившейся у её ног болонке.

— Видишь ли какое дело, колдунёнок, — томно протянула барыня, — подвели меня эти лентяи, так и не поспели убрать урожай с моих полей, а меж тем уже лето близится к концу.

Слева от неё стоял граф и с любопытством на юношу посматривал. Тот же внимательно барыню слушал, не смея её перебивать и взгляд ни на миг не отводя.

— Стало быть, раз не справились деревенские, придётся тебе меня выручать, — медленно, сонно тянулись её слова. — Желаю, чтобы весь урожай убрали до рассвета завтрашнего дня.

— Весь урожай? Всего за одну ночь? — теперь лишь не выдержал юноша.

— Ну что ты, — неожиданно вмешался в разговор граф, — разве для того, кто поймал полудницу, может быть что-нибудь невозможное? Барыня давеча изволили твоё мастерство весьма высоко оценить.

— Чтобы до рассвета всё было исполнено. Иначе сам понимаешь, — подытожила барыня и кинула болонке ещё кусочек бисквита. Собачка поймала его со звонким тявканьем, похожим на издевательский смешок.

— Да-а, нелёгкую задачку задала тебе барыня, — сказала полудница, когда юноша ей всё рассказал, — но ничего-ничего. Не печалься и не хнычь, добрый молодец. Проведи меня ночью на барские поля, а я уж всё устрою.

Так и поступили. Вышла ночью полудница на залитое лунным светом поле, огляделась по сторонам и затянула прекрасную и необычайно грустную песню. И чистый голос её поплыл над землей, и всё притихло, будто прислушивалось: и луна в чистом звёздном небе, и молодая берёзка у межи, и само широкое поле. Вдруг, откуда ни возьмись, показалась меж колосьев пшеницы полевая мышка, одна, вторая, третья, и вот уже целое полчище мышей сбежалось на звук песни. Собрались они все вокруг полуденной девы.

— Удружите мне, сестрицы, помогите добру молодцу в беде, соберите урожай с этого поля до первых лучей солнца.

Сразу же взялись за работу мышки, резво поскакали по полю — и началось тут диво дивное, колдовство неслыханное. Мышки — все как одна! — перекувырнулись ловко через голову да и обратились в малорослых, но ладных да ловких девиц с пепельными косами. В лунном свете их маленькие тёмные глазки блестели озорно и весело. И весело принялись девицы за работу: рассыпались по полю фигурки в серых рубашках, блеснули остро отточенные серпы, и полилась над полем песня — тоненькими-тоненькими голосками пели помощницы, и работа в их руках так и горела, так и спорилась. И едва посветлело небо, едва показался за краем поля солнечный диск — дело было уж сделано. Перекувырнулись девицы в серых рубахах через головы, обратились снова мышками — и были таковы.

— Надо же! — только и мог что сказать граф на следующий день при виде собранного урожая. — Недурно-недурно… — довольно хмыкнул он себе под нос.

— Признаю: не зря ты числишься колдуном в моей дворне, — манерно протянула барыня, — духа полей поймал, урожай за одну ночь собрал. Только этого мало.

— Уж что ваше высокоблагородие пожелает — всё исполню, — поклонился ей тогда юноша.

— Вот уже какую ночь нет мне покоя. Как ни засну, всё тревожат меня жуткие кошмары, — начала издалека барыня, — да и слуги что-то в последнее время всё доносят мне о страшных видениях да явлениях. То половица скрипнет, то портьера шуршит, то шкафы сами собою открываются. Врут, выдумывают лентяи, бездельники! Но ведь и мою особу страхи ночные мучают! Я уж не знала, что и делать, пока граф не указал на истинную причину этих безобразий.

— Это не ложь, — вступил в разговор граф, — дом и вправду переполнен призраками... по моим наблюдениям — беспокоятся души, чьи... кости не были как следует погребены.

Граф улыбнулся тонкой улыбкой, и юноша понял, что рассказы о замученных до смерти крепостных ему ведомы.

— Так что вот тебе моё третье и последнее задание, — заявила барыня, — желаю, чтобы ты очистил дом от призраков. Тогда уж точно не будет сомнений в твоём колдовском мастерстве.

— Изгнать призраков — дело возможное, — говорила следующей ночью полудница, — и не такое уж тяжкое. Узнала я, что под самым домом барским, в подвалах ныне заколоченных, лежат их непогребённые кости. Надобно их отыскать да похоронить в земле, только чтоб непременно между домом и местом упокоения торная дорога пролегала. И тогда не вернутся призраки, обретут они вечный покой и перестанут тревожить живых. Вот только… — окликнула она юношу, когда тот уже собрался уходить.

— В чём дело? — обернулся он.

— Помнишь, как мы когда-то мечтали о побеге? Ещё тогда, на полях?

— Да?

— Я тогда не всё сказала, о чём мне поведали русалки, — смутилась полудница. — Они говорили тогда, что даже такие, как мы, существа... могут обрести бессмертную душу… только надобно выйти замуж за смертного. За того, у кого смертное тело и бессмертная душа. Понимаешь, о чём я говорю? — она нежно улыбнулась. — Тебе необязательно идти на поводу у барыни. Мы могли бы сбежать и быть счастливы вдвоём далеко-далеко отсюда.

Юноша глубоко и надолго задумался. В этой звенящей тишине полуднице даже страшно стало от его молчания. Но в конце концов он покачал головой.

— Сначала я всё же должен выполнить это последнее, третье задание, — решительно сказал он, — нельзя же вот так бросать дело на полпути. Это… бесчестно. Да и к тому же призраки мешают не одной только барыне, но и всем в доме, а она сама так просто не перестанет мучить крепостных. Нет, полудница, сейчас ещё не время.

Исполнил юноша всё по наказу полудницы. По забытой уже лесенке, по истёртым мелким ступенькам спустился в подвал, который отперли по его просьбе. Тяжко загремел железный засов, едва повернулся в двери ключ. Дохнуло сыростью и затхлостью — смертью; над головой простёрлись гулкие старинные своды, оставшиеся от старого, ещё в семнадцатом столетии отстроенного дома. Нынешний барский дом ничем на него не походил, кроме царившей внутри жестокости. В подвале, как и говорила полудница, лежали без погребения жёлтые кости несчастных страдальцев прежних времён. Похоронили их всех в одной яме на краю кладбища: благо даже не одна торная дорога отделяла погост от господского парка...

И долго ещё потом в доме и окрестных деревнях передавались из уст в уста рассказы: будто бы в ту ночь призраки предстали перед юным колдуном, и всё длилась и длилась у них странная беседа, и упорно, горячо убеждали его в чём-то неупокоенные души, долго вились над его головою, подкрепляя слова свои тяжкими вздохами да стонами. Но о чём они говорили — неведомо никому, полудница и та не знает. Известно лишь то, что только после этого разговора призраки, наконец, упокоились с миром.

— У меня вышло очистить дом от призраков, ваше высокоблагородие, — говорил потом юноша, представ снова перед барыней, — однако я не могу обещать, что они снова не вернутся.

— Как же это? Неужели это всё, на что хватило твоих чар? — недовольно ответила барыня, глядя на него сквозь золочёную лорнетку.

— Призраки стали являться, ваше высокоблагородие, для того, чтобы предупредить вас: смилуйтесь над вашими людьми, будьте милосердны! Ежели вы к крестьянам переменитесь, пожалеете наши руки и спины, наши души — призраки в доме более не появятся. Если же нет... я не могу ничего обещать.

Барыня даже выпрямилась в кресле, где сидела, лениво развалясь. Лорнетка в её руках дрогнула и ослепительно сверкнула, поймав солнечный луч.

— Экая дерзость! Ты совсем забылся! — нахмурилась барыня. — Что же это я? Уже и над своими крепостными не властна? Мною теперь какие-то там призраки будут помыкать? К чему это ты клонишь, колдунёнок? Забыл, кто твоя хозяйка? — прогремел её рассерженный голос.

— Вы вольны сделать со мной, что хотите, ваше высокоблагородие, — бесстрашно отвечал юноша, и вновь пламя зажглось в его глазах. — А только это единственное условие, на котором призраки согласились уйти.

— Довольно вам, юноша ни в чём вас не обманул и дело своё сделал на совесть, — вмешался граф, до сих пор хранивший молчание, будто его тут и не было. — Теперь я во всём убедился и знаю, что сделал правильный выбор. Позвольте мне поговорить с ним наедине, как было обещано, ваше высокоблагородие.

* * *

Когда юноша ночью того же дня пришёл к полуднице, он тут же, не тратя лишних слов, принялся возиться с замком её клетки.

— Что это ты делаешь? — непонимающе воскликнула она.

— Прости меня, полудница. Я не смогу сбежать с тобой, — мрачно говорил юноша, — а значит, теперь должен тебя освободить. Хоть так отдать тебе мой долг.

— Но… почему? — огорчённо спрашивала она. — Что переменилось?

— Тот господин и вправду оказался не просто... не только графом. Он колдун и принадлежит к старинному роду, где секреты магического искусства передаются из поколения в поколение. Но ему не повезло — у него нет сына, нет наследника. И он странствует по свету в поисках того, кто мог бы стать его учеником. И граф считает, что я мог бы им стать. Понимаешь, полудница? — он бросил взгляд на неё украдкой. — С таким покровительством я смогу однажды выкупить себя из неволи, выбиться в люди. Буду путешествовать по свету, может, даже найду своего отца-немца, сделаю всё, о чём всегда мечтал!

— Но тебе вовсе необязательно идти к нему в ученики. Ты мог бы добиться всего.... всего того же, обрести свободу и вместе со мной, — тщетно возражала она, в волнении сжимая свои светлые белые руки, — ведь ты способен и сам, сам встать на ноги, самостоятельно! Ты сможешь сделать себе имя, стать всем, чем хочешь. Я верю... я знаю, ты способен на это!

— И всё это в нищете? — переспросил юноша строгим тоном. — Как беглый крепостной? Ты хоть знаешь, что бы со мной сделали, если бы поймали? Полудница, ты ведь даже не знаешь, каково это — голодать, переносить лишения, ужасную стужу, унижение и позор. Ты мечтаешь стать простой смертной, но на деле не протянула бы и дня на нашем месте. — Немного подумав, он тихо добавил: — У людей ведь всегда так. Не всё выходит так, как мы того хотим.

— Не трудись так над замком, — холодно сказала тогда полудница. — Я могла уйти отсюда в любое время. Никакая клетка не удержит вольного духа. Я пошла в этот дом и оставалась здесь только ради тебя.

В комнате повисла тяжёлая, удушающая тишина, и нескоро юноша посмел снова её нарушить.

— Не сердись, — торопливо зашептал он, — мы непременно ещё свидимся. Просто не сейчас.

— Правда? — в голосе полудницы вновь послышались пропавшие было тёплые нотки.

— Конечно. Я ведь многим тебе обязан и никогда этого не забуду. Ты мечтала обрести бессмертную душу, стать простым человеком? Это нелёгкая задачка, но клянусь: я найду способ. И когда я наконец сделаю себе имя, выйду в люди, тогда я снова призову тебя. Смотри, — он показал ей ларец, — у меня осталась про запас землица с твоего поля. Однажды… обязательно… мы ещё встретимся!

— Тогда, — печально улыбнулась полудница, — до встречи.

Широко-широко распахнулась дверца клетки, будто от мощного дуновения ветра, и вот во мгновение ока пропала полуденная девица, рассеялась, подобно солнечному свету. Лишь лёгкое мерцание некоторое время ещё заметно было в сумрачном помещении, но вскоре и оно исчезло, как лёгкая грёза.

* * *

Француз долго поправлял воротничок юноши и украдкой всё смахивал слёзы.

— Ты уж береги себя там. Кто его знает… как оно обернётся.

— Конечно, Антуан. Как же ещё.

Но вот пришло время отправляться. Юноша сел в карету к графу, кучер щёлкнул кнутом, и великолепная упряжка тронулась с места. Юноша посматривал в окошко на оставленную позади усадьбу барыни, колонны, блестящие на солнце окна и на грустную фигурку француза, одиноко стоящего на ступеньках подъезда.

История не сохранила сведений, случилось ли ещё пересечься путям полевой девицы и крепостного юноши. Однако он и вправду со временем стал выдающимся колдуном и прожил долгую-долгую жизнь — быть может, бо́льшую, чем того заслуживал.

Много воды утекло со времени их знакомства, но он так и не позабыл полуденную деву, подругу своей юности. И по-прежнему нет-нет да и мерещился ему смешливый блеск её глаз в игре солнечных лучей. Не забыл он их плясок, бесед, золота её волос и певучего голоса. Равно как и прозвище, которое она когда-то дала ему.

Хозяин золотых полей.

1) Казачок — мальчик для мелких поручений.

Вернуться к тексту

2) Залом (зажин, пережин) — вид вредоносного колдовства, когда колосья сплетают, "заламывают", образуя этакий колтун из стеблей на поле. Считался страшным проклятием, которое может перепортить весь урожай, повлечь за собой разнообразные несчастья вплоть до смерти хозяина поля. Для уничтожения зажина и ликвидации проклятия в разных областях существовали различные колдовские обряды.

Вернуться к тексту