Жаркая южная осень (джен)

— Собери вещи, которые пригодятся тебе в Майноуле, и выбери трёх-четырёх мальчишек, кто с тобой отправится, — сказал после долгого и ставшего почти неловким молчания Август, всё ещё оставаясь в дверях комнаты своего племянника Стефана.

Голос у Августа был странным. Если бы Стефан знал своего дядю хотя бы чуточку хуже, непременно подумал бы, что тот пришёл извиняться. Но Стефан провёл в Туареде почти всю свою жизнь, не считая, разве что, одного года, а потому знал — Август никогда не извинялся. Не только перед Стефаном, что был в его власти, но и перед своим братом-императором. И Стефан, наверное, тоже никогда этого не умел. Даже в те моменты, когда извинения и хотя бы видимость раскаяния диктовались благоразумием, а их отсутствие грозило содранной кожей на спине.

Выражение лица у Августа тоже было странным. Непривычно задумчивым. И смотрел он на Стефана так, словно видел его впервые. И отчего-то вовсе не спешил проходить в комнату племянника, так и оставаясь на пороге.

Как же это было неудобно!.. Лучше бы Август подошёл поближе к кровати, чтобы Стефану, вся спина и ягодицы которого до сих пор болели так, что шевелиться совершенно не хотелось, не приходилось приподниматься и поворачивать голову. Впрочем, должно быть, это было очередной маленькой издёвкой Августа. Август всегда любил вдоволь по мелочи поиздеваться, когда хотел кого-то наказать.

Стефан не удержался и вновь почти уткнулся носом в подушку. От боли он чувствовал себя немощным и слабым, не способным ни на что другое, кроме как стонать и грезить о скором спасительном забытьи. А потому — обида и злость никуда не исчезали, сколь бы Стефан ни пытался себя убедить в том, что в них не было ровным счётом никакого смысла, раз уж они всё равно ничего не меняли.

Неужели Август взаправду упомянул Майноул?.. Любимый город Узурпатора?.. Тот самый жаркий край с — если верить книгам — удивительно ярким небом и палящим солнцем?.. Стефан не знал, что ему делать в Майноуле. Туда, кажется, когда-то отправляли на первое лето совершеннолетия двоих его старших братьев — и Оноре, и Бартоломью. Но не прошло и трёх месяцев с тех пор, как Стефану исполнилось шестнадцать, да и это лето было уже на исходе. В чём была нужда отсылать его туда именно сейчас?..

— Да, дядя, — не слишком правдоподобно изображая покорность ответил Стефан, прекрасно зная, как сильно Август не любит, когда кто-то называет его не по имени, и тут же поспешил назвать тех, с кем больше всего желал бы отправиться в подобное путешествие. — Я хочу взять с собой Немериса Аджентона, Юджина Вудварда и Джорджа Кернкола.

Вероятно, злить — даже немного — Августа было не слишком дальновидно со стороны Стефана. Но прошло всего четыре дня с того наказания, после которого несколько дней Стефан только и мог, что лежать в постели, страдая от боли, жара и невозможности толком пошевелиться, и оттого шестнадцатилетний принц до сих пор чувствовал обиду. Прежде столь сурово Август Стефана никогда не наказывал. К тому же, обиды добавляло ещё то обстоятельство, что, как водилось со всеми наказаниями от руки Августа, Стефан никогда не мог толком сообразить, за что именно ему досталось. И это было неизменно даже в тех случаях, когда болезненное внушение шло за каким-то конкретным проступком.

Стефану показалась забавной мысль, что на отцовские наказания он последние лет семь нисколько не обижался. Впрочем... Стефан уже давно вырос и не должен был врать хотя бы себе самому — родной отец всегда его ненавидел, а Стефан в свою очередь всегда об этом знал. Отец не мог простить младшему сыну смерть матери. И он не проявлял строгость из любви к младшему сыну как говорили священники, стоило только Стефану затронуть этот аспект семейных отношений на исповеди, а всей душой ненавидел. Разве уместны здесь были обиды? Отец ненавидел Стефана и потому причинял боль. Это было вполне естественно. Стефану порой тоже хотелось причинить боль тем, кого он сам ненавидел.

Но с Августом-то всё было совсем иначе! Август Стефана вроде как... любил.

Конечно, отчасти Стефан и сам был виноват в произошедшем недавно — он сильно покривил бы душой, если бы не признал этого. Стефан никогда не был послушным. И кротким тоже никогда не был. И отец, и Август, и старший брат Бартоломью нередко упрекали его за упрямство, за высокомерие, которого Стефан в себе никогда не видел...

Но что такого случилось в этот раз, что Август настолько вышел из себя?

Впрочем, Стефан подозревал, что дело никогда не было в случившемся, в сделанном или в сказанном. Всё это всегда было лишь поводами, которые позволяли Августу обрушить всю тяжесть своего драконьего гнева на голову или спину племянника. Стефан при этом мог вести себя каким угодно образом — и в один миг получить суровое наказание, способное не один день заставить его валяться в постели, из-за сущей мелочи вроде неправильно уложенного воротника или недостаточно приветливой улыбки за обычным домашним обедом, а в другой отделаться лёгким подзатыльником из-за слов или проступков столь дерзких, что от них голова кружилась.

Послышались шаги. Стефан невольно напрягся и вздрогнул, и потому едва не зашипел из-за вновь обострившейся боли. В следующее мгновенье ему на голову опустилась крупная ладонь Августа. Снова повисло молчание, которое ни один из них не спешил нарушать.

Почему-то Стефан в то же мгновение подумал о Лиззи. Как же жаль, всё-таки, что никак нельзя было взять её в Майноул!.. Если бы только Стефан мог взять с собой Лиззи, он чувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете!..

Стефан и сам не понимал, почему чувствовал подобное. Лиззи была одновременно и самой восхитительной собеседницей на свете и самым верным другом, и насмешливой, упрямой и часто совершенно несносной девчонкой, что нередко задирала нос, знала множество способов поставить кого-либо на место и не всегда поступала честно (чего только стоили те случаи, когда она ухитрялась обвести Стефана вокруг пальца и выставить его едва ли не дураком), и Стефан порой чувствовал себя ужасно неловко рядом с ней.

Но это ведь была Лиззи — его Лиззи, рядом с которой с самой первой встречи, не смотря ни на что: ни на пылающие совсем недостойно особы императорской крови уши, ни на злость, которая иногда накрывала его, ни на жаркий мучительный стыд из-за мыслей, которые не следовало иметь в отношении порядочной девушки, было так хорошо, что в сердце что-то замирало и обрывалось. И Стефан готов был простить ей всё, что угодно, лишь бы только она оставалась рядом.

Но Лиззи была девушкой. Лиззи не место было на корабле среди мальчишек и корабельной команды. Для Лиззи куда безопаснее и правильнее было оставаться в Туареде, а не плыть в далёкий-далёкий Майноул. И как сильно Стефан бы ни желал взять её с собой, ему стоило прежде всего думать о ней и её благополучии, а вовсе не о том, каким необходимым казалось ему её присутствие рядом с ним и сколь мучительной представлялась одна только мысль о том, что Лиззи будет далеко. Довольствоваться следовало уже и тем, что через Джорджа, брата Лиззи, получится обмениваться с ней письмами, не привлекая ненужного девушке внимания опекунов.

— Хорошо, бери их, — наконец, послышалось сверху. — Корабль отправится завтра утром. Не задерживайся со сборами.

Голос у Августа был мягче обычного. Он всё ещё не убирал своей ладони с головы племянника, и почему-то именно сейчас Стефану куда больше, чем четыре дня назад, когда ему сказали, как именно его накажут, и когда слёзы и мольбы о прощении ещё могли бы хоть как-то смягчить его участь, захотелось разрыдаться.

— Завтра? — удивился Стефан, а потом огрызнулся, стараясь стряхнуть с себя позорное желание расплакаться, словно малое дитя. — Я встать с постели толком не могу — куда мне куда-то плыть? Ты моей смерти хочешь? Всегда знал, что ты втайне мечтаешь от меня избавиться, как и отец.

Конечно, Стефан вовсе не думал, что Август ненавидит его так же, как ненавидит отец. Не хотел думать. Не мог думать — Август был рядом всё Стефаново детство, и, сколь бы непредсказуемым и противоречивым Август ни казался, сколь бы болезненными ни были порой проявления его гнева, сколь бы часто в душе Стефана не вспыхивало желание спорить с Августом едва ли не из-за каждой мысли, он всё ещё являлся единственным родным по крови человеком, которому было на Стефана не наплевать.

Август хохотнул. И, наконец, убрал ладонь. Стефан едва не выдохнул облегчённо от мысли, что в глазах перестало позорно щипать.

— Маленький лжец! — усмехнулся Август, и тон его голоса стал куда больше похож на тот, который Стефан привык слышать. — Не выдумывай, мальчик, небольшое путешествие совсем не повредит юноше вроде тебя.

Стефан не был уверен, что путешествие стоило называть «небольшим», особенно учитывая то обстоятельства, что никогда прежде он не выбирался дальше Сан-Эдгарцитты. И, в отличие от Немериса, никогда прежде не совершал водных прогулок более длительных, чем жалкая пара часов, тогда как только до Вешейны добираться предстояло самое меньшее две недели — и то, при попутном ветре и хорошей погоде.

А Август вновь склонился над Стефаном и почти ласково добавил:

— Не соберёшь вещи до отплытия — отправлю прямо в том, что будет на тебе.

Стефан закатил глаза и постарался немного приподняться на постели. Раны заболели сильнее — впрочем, сегодня боль не была столь острой, как в предыдущие дни, и терпеть её стало куда более выносимо, чем раньше.

Впрочем, в эту угрозу Августа он не больно верил. Не то чтобы Август не мог отправить его нагишом в подобную поездку — Стефан догадывался, что с того сталось бы совершить нечто в таком роде. Но тон Августа сейчас говорил скорее о том, что угроза наверняка пустая. Из тех, что Август порой кричал Стефану вслед, но никогда, на самом-то деле, не выполнял.

Вновь послышались шаги. Теперь — удаляющиеся.

Стефан опёрся на свои локти и всё же снова повернул голову. Август стоял уже у самых дверей. Если Стефан не желал целый день мучиться со сборами, стоило что-нибудь придумать. Мысль пришла сама собой.

— Крикни Немерису, чтобы он пришёл! — то ли крикнул, то ли буркнул Стефан, догадываясь, что, кажется, сейчас подобная наглость сойдёт ему с рук. — Я пошевелиться не могу!..

Должен же был этот пиратский выскочка Немерис Аджентон приносить Стефану хоть какую-то пользу, не правда ли?.. Не всё ж им лупить друг друга, сцепившись из-за какой-то очередной ерунды. К тому же, кому как не Немерису было лучше всего знать, что именно стоит взять в столь продолжительное путешествие?

Август обернулся, хмыкнул и молча кивнул.

— Неужели — уже тошнит? — то ли участливо, то ли насмешливо отозвался Немерис, появившись в комнате и уже в следующее мгновенье становясь рядом со Стефаном. — Стефан, мы ещё не поднялись на корабль, а тебя уже тошнит? Что же тогда с тобой станется завтра, когда ты окажешься на палубе?

Стефан стоял, согнувшись в три погибели над изножьем кровати. За всё прошедшее с ухода Августа время он сумел разве что подняться на ноги, натянуть хотя бы нижние штаны — спине на этот раз досталось сильнее, и помыслить о прикосновении ткани к ней сейчас было бы слишком смело (и Стефан с трудом представлял, как сумеет натянуть хотя бы рубашку завтра) — и опереться руками об изножье. На большее ни сил, ни времени не хватило.

От одной мысли о том, какое мучение Стефану предстоит завтра с самого утра, хотелось на кого-нибудь накричать. Или кого-нибудь ударить. Или сделать ещё какую-нибудь гадость, за которую наверняка в следующее же мгновенье станет мучительно стыдно. Ну или — хотя бы — сказать какую-нибудь колкость, из-за которой глаза какого-нибудь неженки непременно наполнятся слезами.

Впрочем, Стефан не был уверен, что сейчас мог кого-то ударить.

Если уж говорить честно, Стефан надеялся, что его оставят в покое хотя бы на неделю после этого наказания. Это, вообще-то, было чертовски больно, и Стефан до сих пор недостаточно от этой экзекуции, окончание которой вдобавок лишило его остатков гордости, отошёл. Как оказалось сегодня утром — тщетно надеялся. Август не собирался давать ему достаточно времени на то, чтобы отлежаться и прийти в себя. Август желал — то ли в качестве неуклюжей попытки загладить вину, то ли в желании поиздеваться ещё больше, — чтобы Стефан завтра же отправлялся в далёкий-далёкий Майноул.

— Конечно. От твоей-то глупой физиономии, — сквозь зубы прошипел Стефан, злясь скорее на собственную немощь и Августа, нежели на Немериса.

Вообще-то, стоило поблагодарить судьбу, что, вопреки обыкновению, Немерис догадался не хлопнуть его по плечу. Да и за самого Немериса тоже стоило поблагодарить судьбу — пусть отношения их с самого начала и не могли называться безоблачными, он всё же относился к кругу — весьма узкому, на самом-то деле — тех, кого Стефан мог назвать другом.

И, возможно, Немерис был единственным, кроме Августа и Мартина, своего камердинера, кому Стефан мог позволить увидеть себя... в столь плачевном состоянии. Уже одно это многого стоило.

— Вижу, что ты вполне оправился, раз уже рычишь на друзей, — добродушно отозвался Немерис, улыбаясь столь же солнечно, как и всегда. — Стой!.. Так что выходит? Я уже могу хлопнуть тебя по плечу?

— Дотронешься до меня хоть пальцем — и я тебя укушу, — предупредил Стефан, из последних сил стараясь придать голосу достаточно строгости и угрозы.

Должно быть, получилось скорее жалко, чем сколько-нибудь угрожающе. Но выдавить из себя угрозы сколько-нибудь убедительной Стефан сейчас не сумел бы. Для этого надо было хотя бы на ногах держаться без необходимости хвататься за изножье.

Немерис лишь рассмеялся. На душе почему-то — вопреки всем ожиданиям — стало немного легче. И Стефан почувствовал, как в душе разливается благодарность по отношению к другу.

— Говори, что я должен делать, и я всё сделаю, — сказал Немерис после непродолжительного молчания, и в голосе его, наконец, послышалась серьёзность. — Скажу тебе честно, я не в восторге от идеи нашего дорогого Августа отправлять тебя так скоро. Нет, я знаю, что ты очень упрямый и сильный, и способен вытерпеть больше, чем способен я, а в Майноуле просто замечательно, но ты ноги-то не протянешь от таких заботы и участия?

Стефан хмыкнул. Немерис стоял рядом и просто смотрел. Спокойно. Без жалости, что Стефана сейчас уязвила бы.

— Я спросил Августа о том же, веришь? — а в следующее мгновенье силы оставили его, и голос прозвучал больно уж жалобно. — Собери мои вещи, пожалуйста. Я не смогу один.

Стефану уже приходилось просить Немериса о помощи. Не один раз, на самом деле. И Немерис всегда, когда становилось необходимо, протягивал руку, чтобы Стефан мог за неё ухватиться. Но, признаться честно, Стефан никогда прежде не чувствовал себя при этом настолько беспомощным.

— Полагаю, ты облёк это несколько в иные слова, но верю, — раздался голос Немериса над самым ухом перед тем, как тот придержал Стефана за локоть и потянул в сторону. — Ложись уже в кровать, болезный! В ногах правды нет. Особенно, когда ты едва на них стоишь. И говори, какие вещи — из тех, которые обычно не нужны мне — тебе жизненно необходимы в ближайшие полгода. До остального я додумаюсь и сам.

И, опираясь на руки Немериса, Стефан молча подумал: спасибо.

И по глазам Немериса было видно, что тот всё понял и без слов.