Жаркая южная осень (джен)

— Собери вещи, которые пригодятся тебе в Майноуле, и выбери трёх-четырёх мальчишек, кто с тобой отправится, — сказал после долгого и ставшего почти неловким молчания Август, всё ещё оставаясь в дверях комнаты своего племянника Стефана.

Голос у Августа был странным. Если бы Стефан знал своего дядю хотя бы чуточку хуже, непременно подумал бы, что тот пришёл извиняться. Но Стефан провёл в Туареде почти всю свою жизнь, не считая, разве что, одного года, а потому знал — Август никогда не извинялся. Не только перед Стефаном, что был в его власти, но и перед своим братом-императором. И Стефан, наверное, тоже никогда этого не умел. Даже в те моменты, когда извинения и хотя бы видимость раскаяния диктовались благоразумием, а их отсутствие грозило содранной кожей на спине.

Выражение лица у Августа тоже было странным. Непривычно задумчивым. И смотрел он на Стефана так, словно видел его впервые. И отчего-то вовсе не спешил проходить в комнату племянника, так и оставаясь на пороге.

Как же это было неудобно!.. Лучше бы Август подошёл поближе к кровати, чтобы Стефану, вся спина и ягодицы которого до сих пор болели так, что шевелиться совершенно не хотелось, не приходилось приподниматься и поворачивать голову. Впрочем, должно быть, это было очередной маленькой издёвкой Августа. Август всегда любил вдоволь по мелочи поиздеваться, когда хотел кого-то наказать.

Стефан не удержался и вновь почти уткнулся носом в подушку. От боли он чувствовал себя немощным и слабым, не способным ни на что другое, кроме как стонать и грезить о скором спасительном забытьи. А потому — обида и злость никуда не исчезали, сколь бы Стефан ни пытался себя убедить в том, что в них не было ровным счётом никакого смысла, раз уж они всё равно ничего не меняли.

Неужели Август взаправду упомянул Майноул?.. Любимый город Узурпатора?.. Тот самый жаркий край с — если верить книгам — удивительно ярким небом и палящим солнцем?.. Стефан не знал, что ему делать в Майноуле. Туда, кажется, когда-то отправляли на первое лето совершеннолетия двоих его старших братьев — и Оноре, и Бартоломью. Но не прошло и трёх месяцев с тех пор, как Стефану исполнилось шестнадцать, да и это лето было уже на исходе. В чём была нужда отсылать его туда именно сейчас?..

— Да, дядя, — не слишком правдоподобно изображая покорность ответил Стефан, прекрасно зная, как сильно Август не любит, когда кто-то называет его не по имени, и тут же поспешил назвать тех, с кем больше всего желал бы отправиться в подобное путешествие. — Я хочу взять с собой Немериса Аджентона, Юджина Вудварда и Джорджа Кернкола.

Вероятно, злить — даже немного — Августа было не слишком дальновидно со стороны Стефана. Но прошло всего четыре дня с того наказания, после которого несколько дней Стефан только и мог, что лежать в постели, страдая от боли, жара и невозможности толком пошевелиться, и оттого шестнадцатилетний принц до сих пор чувствовал обиду. Прежде столь сурово Август Стефана никогда не наказывал. К тому же, обиды добавляло ещё то обстоятельство, что, как водилось со всеми наказаниями от руки Августа, Стефан никогда не мог толком сообразить, за что именно ему досталось. И это было неизменно даже в тех случаях, когда болезненное внушение шло за каким-то конкретным проступком.

Стефану показалась забавной мысль, что на отцовские наказания он последние лет семь нисколько не обижался. Впрочем... Стефан уже давно вырос и не должен был врать хотя бы себе самому — родной отец всегда его ненавидел, а Стефан в свою очередь всегда об этом знал. Отец не мог простить младшему сыну смерть матери. И он не проявлял строгость из любви к младшему сыну как говорили священники, стоило только Стефану затронуть этот аспект семейных отношений на исповеди, а всей душой ненавидел. Разве уместны здесь были обиды? Отец ненавидел Стефана и потому причинял боль. Это было вполне естественно. Стефану порой тоже хотелось причинить боль тем, кого он сам ненавидел.

Но с Августом-то всё было совсем иначе! Август Стефана вроде как... любил.

Конечно, отчасти Стефан и сам был виноват в произошедшем недавно — он сильно покривил бы душой, если бы не признал этого. Стефан никогда не был послушным. И кротким тоже никогда не был. И отец, и Август, и старший брат Бартоломью нередко упрекали его за упрямство, за высокомерие, которого Стефан в себе никогда не видел...

Но что такого случилось в этот раз, что Август настолько вышел из себя?

Впрочем, Стефан подозревал, что дело никогда не было в случившемся, в сделанном или в сказанном. Всё это всегда было лишь поводами, которые позволяли Августу обрушить всю тяжесть своего драконьего гнева на голову или спину племянника. Стефан при этом мог вести себя каким угодно образом — и в один миг получить суровое наказание, способное не один день заставить его валяться в постели, из-за сущей мелочи вроде неправильно уложенного воротника или недостаточно приветливой улыбки за обычным домашним обедом, а в другой отделаться лёгким подзатыльником из-за слов или проступков столь дерзких, что от них голова кружилась.

Послышались шаги. Стефан невольно напрягся и вздрогнул, и потому едва не зашипел из-за вновь обострившейся боли. В следующее мгновенье ему на голову опустилась крупная ладонь Августа. Снова повисло молчание, которое ни один из них не спешил нарушать.

Почему-то Стефан в то же мгновение подумал о Лиззи. Как же жаль, всё-таки, что никак нельзя было взять её в Майноул!.. Если бы только Стефан мог взять с собой Лиззи, он чувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете!..

Стефан и сам не понимал, почему чувствовал подобное. Лиззи была одновременно и самой восхитительной собеседницей на свете и самым верным другом, и насмешливой, упрямой и часто совершенно несносной девчонкой, что нередко задирала нос, знала множество способов поставить кого-либо на место и не всегда поступала честно (чего только стоили те случаи, когда она ухитрялась обвести Стефана вокруг пальца и выставить его едва ли не дураком), и Стефан порой чувствовал себя ужасно неловко рядом с ней.

Но это ведь была Лиззи — его Лиззи, рядом с которой с самой первой встречи, не смотря ни на что: ни на пылающие совсем недостойно особы императорской крови уши, ни на злость, которая иногда накрывала его, ни на жаркий мучительный стыд из-за мыслей, которые не следовало иметь в отношении порядочной девушки, было так хорошо, что в сердце что-то замирало и обрывалось. И Стефан готов был простить ей всё, что угодно, лишь бы только она оставалась рядом.

Но Лиззи была девушкой. Лиззи не место было на корабле среди мальчишек и корабельной команды. Для Лиззи куда безопаснее и правильнее было оставаться в Туареде, а не плыть в далёкий-далёкий Майноул. И как сильно Стефан бы ни желал взять её с собой, ему стоило прежде всего думать о ней и её благополучии, а вовсе не о том, каким необходимым казалось ему её присутствие рядом с ним и сколь мучительной представлялась одна только мысль о том, что Лиззи будет далеко. Довольствоваться следовало уже и тем, что через Джорджа, брата Лиззи, получится обмениваться с ней письмами, не привлекая ненужного девушке внимания опекунов.

— Хорошо, бери их, — наконец, послышалось сверху. — Корабль отправится завтра утром. Не задерживайся со сборами.

Голос у Августа был мягче обычного. Он всё ещё не убирал своей ладони с головы племянника, и почему-то именно сейчас Стефану куда больше, чем четыре дня назад, когда ему сказали, как именно его накажут, и когда слёзы и мольбы о прощении ещё могли бы хоть как-то смягчить его участь, захотелось разрыдаться.

— Завтра? — удивился Стефан, а потом огрызнулся, стараясь стряхнуть с себя позорное желание расплакаться, словно малое дитя. — Я встать с постели толком не могу — куда мне куда-то плыть? Ты моей смерти хочешь? Всегда знал, что ты втайне мечтаешь от меня избавиться, как и отец.

Конечно, Стефан вовсе не думал, что Август ненавидит его так же, как ненавидит отец. Не хотел думать. Не мог думать — Август был рядом всё Стефаново детство, и, сколь бы непредсказуемым и противоречивым Август ни казался, сколь бы болезненными ни были порой проявления его гнева, сколь бы часто в душе Стефана не вспыхивало желание спорить с Августом едва ли не из-за каждой мысли, он всё ещё являлся единственным родным по крови человеком, которому было на Стефана не наплевать.

Август хохотнул. И, наконец, убрал ладонь. Стефан едва не выдохнул облегчённо от мысли, что в глазах перестало позорно щипать.

— Маленький лжец! — усмехнулся Август, и тон его голоса стал куда больше похож на тот, который Стефан привык слышать. — Не выдумывай, мальчик, небольшое путешествие совсем не повредит юноше вроде тебя.

Стефан не был уверен, что путешествие стоило называть «небольшим», особенно учитывая то обстоятельства, что никогда прежде он не выбирался дальше Сан-Эдгарцитты. И, в отличие от Немериса, никогда прежде не совершал водных прогулок более длительных, чем жалкая пара часов, тогда как только до Вешейны добираться предстояло самое меньшее две недели — и то, при попутном ветре и хорошей погоде.

А Август вновь склонился над Стефаном и почти ласково добавил:

— Не соберёшь вещи до отплытия — отправлю прямо в том, что будет на тебе.

Стефан закатил глаза и постарался немного приподняться на постели. Раны заболели сильнее — впрочем, сегодня боль не была столь острой, как в предыдущие дни, и терпеть её стало куда более выносимо, чем раньше.

Впрочем, в эту угрозу Августа он не больно верил. Не то чтобы Август не мог отправить его нагишом в подобную поездку — Стефан догадывался, что с того сталось бы совершить нечто в таком роде. Но тон Августа сейчас говорил скорее о том, что угроза наверняка пустая. Из тех, что Август порой кричал Стефану вслед, но никогда, на самом-то деле, не выполнял.

Вновь послышались шаги. Теперь — удаляющиеся.

Стефан опёрся на свои локти и всё же снова повернул голову. Август стоял уже у самых дверей. Если Стефан не желал целый день мучиться со сборами, стоило что-нибудь придумать. Мысль пришла сама собой.

— Крикни Немерису, чтобы он пришёл! — то ли крикнул, то ли буркнул Стефан, догадываясь, что, кажется, сейчас подобная наглость сойдёт ему с рук. — Я пошевелиться не могу!..

Должен же был этот пиратский выскочка Немерис Аджентон приносить Стефану хоть какую-то пользу, не правда ли?.. Не всё ж им лупить друг друга, сцепившись из-за какой-то очередной ерунды. К тому же, кому как не Немерису было лучше всего знать, что именно стоит взять в столь продолжительное путешествие?

Август обернулся, хмыкнул и молча кивнул.

— Неужели — уже тошнит? — то ли участливо, то ли насмешливо отозвался Немерис, появившись в комнате и уже в следующее мгновенье становясь рядом со Стефаном. — Стефан, мы ещё не поднялись на корабль, а тебя уже тошнит? Что же тогда с тобой станется завтра, когда ты окажешься на палубе?

Стефан стоял, согнувшись в три погибели над изножьем кровати. За всё прошедшее с ухода Августа время он сумел разве что подняться на ноги, натянуть хотя бы нижние штаны — спине на этот раз досталось сильнее, и помыслить о прикосновении ткани к ней сейчас было бы слишком смело (и Стефан с трудом представлял, как сумеет натянуть хотя бы рубашку завтра) — и опереться руками об изножье. На большее ни сил, ни времени не хватило.

От одной мысли о том, какое мучение Стефану предстоит завтра с самого утра, хотелось на кого-нибудь накричать. Или кого-нибудь ударить. Или сделать ещё какую-нибудь гадость, за которую наверняка в следующее же мгновенье станет мучительно стыдно. Ну или — хотя бы — сказать какую-нибудь колкость, из-за которой глаза какого-нибудь неженки непременно наполнятся слезами.

Впрочем, Стефан не был уверен, что сейчас мог кого-то ударить.

Если уж говорить честно, Стефан надеялся, что его оставят в покое хотя бы на неделю после этого наказания. Это, вообще-то, было чертовски больно, и Стефан до сих пор недостаточно от этой экзекуции, окончание которой вдобавок лишило его остатков гордости, отошёл. Как оказалось сегодня утром — тщетно надеялся. Август не собирался давать ему достаточно времени на то, чтобы отлежаться и прийти в себя. Август желал — то ли в качестве неуклюжей попытки загладить вину, то ли в желании поиздеваться ещё больше, — чтобы Стефан завтра же отправлялся в далёкий-далёкий Майноул.

— Конечно. От твоей-то глупой физиономии, — сквозь зубы прошипел Стефан, злясь скорее на собственную немощь и Августа, нежели на Немериса.

Вообще-то, стоило поблагодарить судьбу, что, вопреки обыкновению, Немерис догадался не хлопнуть его по плечу. Да и за самого Немериса тоже стоило поблагодарить судьбу — пусть отношения их с самого начала и не могли называться безоблачными, он всё же относился к кругу — весьма узкому, на самом-то деле — тех, кого Стефан мог назвать другом.

И, возможно, Немерис был единственным, кроме Августа и Мартина, своего камердинера, кому Стефан мог позволить увидеть себя... в столь плачевном состоянии. Уже одно это многого стоило.

— Вижу, что ты вполне оправился, раз уже рычишь на друзей, — добродушно отозвался Немерис, улыбаясь столь же солнечно, как и всегда. — Стой!.. Так что выходит? Я уже могу хлопнуть тебя по плечу?

— Дотронешься до меня хоть пальцем — и я тебя укушу, — предупредил Стефан, из последних сил стараясь придать голосу достаточно строгости и угрозы.

Должно быть, получилось скорее жалко, чем сколько-нибудь угрожающе. Но выдавить из себя угрозы сколько-нибудь убедительной Стефан сейчас не сумел бы. Для этого надо было хотя бы на ногах держаться без необходимости хвататься за изножье.

Немерис лишь рассмеялся. На душе почему-то — вопреки всем ожиданиям — стало немного легче. И Стефан почувствовал, как в душе разливается благодарность по отношению к другу.

— Говори, что я должен делать, и я всё сделаю, — сказал Немерис после непродолжительного молчания, и в голосе его, наконец, послышалась серьёзность. — Скажу тебе честно, я не в восторге от идеи нашего дорогого Августа отправлять тебя так скоро. Нет, я знаю, что ты очень упрямый и сильный, и способен вытерпеть больше, чем способен я, а в Майноуле просто замечательно, но ты ноги-то не протянешь от таких заботы и участия?

Стефан хмыкнул. Немерис стоял рядом и просто смотрел. Спокойно. Без жалости, что Стефана сейчас уязвила бы.

— Я спросил Августа о том же, веришь? — а в следующее мгновенье силы оставили его, и голос прозвучал больно уж жалобно. — Собери мои вещи, пожалуйста. Я не смогу один.

Стефану уже приходилось просить Немериса о помощи. Не один раз, на самом деле. И Немерис всегда, когда становилось необходимо, протягивал руку, чтобы Стефан мог за неё ухватиться. Но, признаться честно, Стефан никогда прежде не чувствовал себя при этом настолько беспомощным.

— Полагаю, ты облёк это несколько в иные слова, но верю, — раздался голос Немериса над самым ухом перед тем, как тот придержал Стефана за локоть и потянул в сторону. — Ложись уже в кровать, болезный! В ногах правды нет. Особенно, когда ты едва на них стоишь. И говори, какие вещи — из тех, которые обычно не нужны мне — тебе жизненно необходимы в ближайшие полгода. До остального я додумаюсь и сам.

И, опираясь на руки Немериса, Стефан молча подумал: спасибо.

И по глазам Немериса было видно, что тот всё понял и без слов.

«Ну уж нет!» — подумала Лиззи Кернкол, упрямо поджав губы, когда услышала от брата Джорджа о предстоящем путешествии в Майноул в качестве одного из сопровождающих принца Стефана. Путешествии, в которое Лиззи, конечно же, никто не собирался брать. Путешествие, в котором не место было девицам её возраста и происхождения.

Девицам её возраста — впрочем, иногда казалось, что возраст тут и вовсе не играл роли — и происхождения следовало молча собирать в дорогу младших братьев, периодически взволнованно охать, а затем послушно ждать, пока мужчины, юноши и даже мальчики намного младше её увидят всё самое волнительное и замечательное и благополучно — или не столь уж благополучно — вернутся домой. И довольствоваться лишь книгами о далёких краях да скупыми или напротив — чрезмерно приукрашенными — рассказами о странствиях. И надеяться на то, чтобы увидеть далёкие края, кажется, следовало лишь в том случае, если её решат выдать замуж за кого-нибудь, кто будет в этих далёких краях жить.

Ну уж нет! Дудки! Лиззи не была готова с этим смириться!

И чем дольше Лиззи над этим размышляла, тем крепче становилась её решимость что-нибудь сделать — из такого, о чём кузины, дядя и братья ещё очень долго будут наперебой охать и, быть может, всё же решат запереть её в монастыре во избежание повторения подобных глупостей.

— С принцем Стефаном ведь поедут только юноши, ты же понимаешь? — участливо вздохнула кузина Лиззи, Шарлотта, нежно обнимая её за плечи. — Ты не сможешь быть рядом с Джорджем всю жизнь — ему уже пора становиться взрослым. Не переживай так — за ним хорошо присмотрят в дороге. Он ведь друг принца.

Да, Лиззи понимала. Конечно, понимала. Всё-таки, не настолько она была глупа, чтобы не понимать — все вокруг ожидают, что она останется дома, вместе со своими кузинами, будет вышивать узоры на платьях, читать книжки, музицировать на лютне или клавикордах, помогать кузинам вести хозяйство (хотя от попыток Лиззи, признаться, было куда больше вреда, чем пользы, и Шарлотта с Анной обычно предпочитали отсылать её куда-нибудь... в библиотеку) да периодически переписываться с младшими братьями — двое из которых отправились вместе с дядей в столицу, а ещё один должен был вот-вот отбыть в Майноул.

Вообще-то, Майноул был её мечтой, а не Джорджа!.. И это казалось ужасно нечестным, пусть, вообще-то, и вполне ожидаемым.

Но Шарлотте Лиззи всё же кивнула. Та посмотрела сочувственно — и за это стало стыдно, потому что в голове уже созрел план, как именно можно всё исправить (или всё ухудшить до такого состояния, что даже Стефан и Немерис посчитают её полной дурой и не сумеют, а то и не захотят помочь) — и потянула Лиззи за собой — помочь Джорджу собрать вещи в дорогу, ибо об отбытии в Майноул объявили столь внезапно...

Было что-то очень забавное и трогательное в том, что Шарлотта полагала, что всё дело только в Джордже и том, что Лиззи, будучи старшей сестрой, никак не могла его отпустить. Если бы это было так, то разве не волновалась бы Лиззи ещё больше за Ричарда и Джона, близнецов, что были на целых два года младше Джорджа? А Шарлотта вновь сочувственно улыбнулась — и от этой улыбки захотелось закричать от отчаяния и жгучего стыда, пронизывающего всё естество Лиззи — и открыла дорожный сундук.

И, молча складывая одежду, что могла пригодиться Джорджу, Лиззи то и дело возвращалась к мысли, что, всё же, это было чудовищно несправедливо, что из-за того, что она, Елизавета Кернкол, по какой-то нелепой насмешке судьбы родилась девочкой, а не мальчиком, ей нельзя было посмотреть чудесную провинцию на самом юге Неймарры, тогда как её младший брат уже завтра утром отправлялся в дорогу! Сколько приятных впечатлений было Лиззи недоступно просто потому, что она была девочкой!

Нет, Лиззи никак не могла это оставить так!.. Определённо не могла! И если для исполнения своего плана надо было рискнуть, то... Что же... Дальняя родственница Лиззи же когда-то покорила дракона, неправда ли? И ведь всё у неё оказалось вполне неплохо. Ну... Недолго, конечно, и Лиззи это до сих пор казалось несправедливым. Но в том был не дракон виноват. А ведь то, что придумала сама Лиззи, было куда менее безрассудно.

Конечно, Лиззи было уже целых семнадцать лет, и ей стоило бы вести себя как взрослая девица на выданье, которой она, вообще-то, и являлась на самом деле, а вовсе не как капризный глупый ребёнок, которому следовало бы поменьше потакать.

Но Лиззи Кернкол не была бы собой, если бы оставила всё как есть. Да, в конце концов, она, вероятно, была упрямой нахальной дурой, которую следовало бы где-нибудь запереть во избежание неприятностей. Во всяком случае, так обычно говорила в сердцах покойная тётка. Но Лиззи всё ещё была собой — Елизаветой Кернкол, которую все на свете ругали за своеволие, острый язык, непочтительность, дерзость, излишнюю мечтательность и всё в таком духе.

— Девочки, положите нашему Джорджу ещё одни тёплые чулки, — произнесла возникшая на пороге кузина Анна. — Я слышала, что предполагается, что принц вернётся в Туаред не раньше весны. Мне кажется, такому мерзляку зимой холодно будет даже в Майноуле.

Шарлотта предупреждающе цыкнула, как можно более незаметно кивая в сторону Лиззи, и Анна закатила глаза. Вот перед Анной Лиззи было уже чуть менее стыдно. Анна тоже, как и Лиззи, не всегда была сдержана на язык и гораздо менее покладиста и нежна, чем Шарлотта, а потому от мысли о том, что придётся обмануть её, совесть не столь возмущалась.

— Как тебе не стыдно, Анна! — воскликнула Шарлотта, вскакивая на ноги. — Наша кузина волнуется за брата, которого не будет в Туареде ужасно долго! Они никогда раньше не расставались на такой долгий срок!

— Думаю, Лиззи расстроена вовсе не из-за Джорджа! — весьма неизящно хихикнула Анна, присаживаясь на подлокотник стоявшего в комнате её кузена кресла. — Думаю, Лиззи льстит внимание принца Стефана, и ей жалко, что он уплывёт в Майноул!

Следовало отметить, что в какой-то мере совесть Лиззи облегчало ещё то обстоятельство, что Анна была куда проницательнее старшей сестры. Да, наверное, и самой Лиззи тоже.

— Он не может нравиться Лиззи, Анна! — возмутилась Шарлотта столь горячо, будто бы речь шла о ней самой. — Он же противный, мрачный и вечно задирает нос, словно все вокруг хуже него! А когда Лиззи рядом — он даже и не пытается сделать вид, что ему приятно её присутствие!..

Лиззи сделала вид, что её ужасно занимает то, как сложены рубашки Джорджа.

Стефан, подумала она, и в сердце что-то вдруг дрогнуло, улыбался только тем, чьё присутствие с трудом мог выносить. Тем, кому... не мог доверять. Лиззи выяснила это ещё в первый год их знакомства, когда впервые задалась вопросом, почему он никогда не улыбался ей. Чем больше Стефан злился на человека, чем больше его презирал — тем мягче и искреннее казались его улыбки. Но если Стефан чувствовал себя свободно в чьём-либо обществе, его губы никогда не трогала улыбка. Щёки Лиззи против воли обдало жаром.

— Он — сын императора. Здесь все, кроме Августа, и так ниже его по происхождению, — пожала плечами Анна, разглядывая свои ногти. — Так что, вероятно, принц Стефан всё же имеет право задирать нос. Даже если мы привыкли к другому.

Кажется, Шарлотта хотела что-то ответить. Лиззи прекрасно знала, что Шарлотте никогда не нравился Стефан — их общение не задалось с самого начала и за прошедшие десять лет не стало более тёплым.

Милая Шарлотта всегда и со всеми старалась быть искючительно обходительной и приветливой, но всегда болезненно воспринимала чей-то холод, подумала Лиззи с некоторым сочувствием. Чужая холодность обижала её, даже если у Шарлотты хватало ума и такта вести себя после так, чтобы никто посторонний — никто, кроме Анны, Лиззи и Джорджа — не увидел её переменившегося отношения к человеку.

А Стефан... Стефан иногда казался очень холодным. Если знать его плохо и не подмечать, как вспыхивает то волнение, то нежность, то гнев в его янтарных глазах. Если не слышать, как сменяют один другой — едва заметно, на самом деле, и иногда это сложно было различить — оттенки его голоса.

— Он не противный. И вовсе не высокомерный, — возразила Лиззи, почему-то почувствовав потребность поскорее отвернуться в сторону, чтобы не видеть лиц своих кузин. — Он несчастный. И он... сирота.

Его величество император был отцом Стефана и был жив и — слава Создателю — вполне здоров, но порой Лиззи казалось, что от могильного камня, под которым лежали кости её собственного отца, можно было дождаться больше тепла и ласки.

В каком-то смысле, сиротство Стефана было даже более ощутимым, чем сиротство самой Лиззи, лишившейся не только матери, но и — спустя каких-то пару лет — и отца. Лиззи была в этом почти уверена.

— Как и ты, — голос Шарлотты был даже мягче обычного. — Но ты ведь весёлая и бываешь очень милой, когда хочешь понравиться. И с тобой очень просто и легко заговорить, даже если ты ведёшь себя как... ведёшь себя как...

Кажется, Шарлотта опять не могла найти слова, чтобы не обидеть и вместе с тем — выразить свою мысль.

— Как язва, — поспешила прийти сестре на помощь Анна. — Или как блаженная. Или как мальчишка-сорванец. Или как полная дура. В зависимости от обстоятельств.

Шарлотта закатила глаза и шикнула на Анну. Та весело хихикнула.

Лиззи кивнула, отложила рубашки Джорджа в сторону и некоторое время провела в молчаливой задумчивости.

— Как и я, — тихо согласилась она. — Но у меня ведь есть вы. У меня есть Джордж, есть Джон и Ричард. У меня есть ваш отец. Я люблю вас, даже когда делаю глупости или злюсь. И знаю, что и вы все меня любите, даже если я не всегда согласна с проявлениями вашей заботы. В конце концов, я часто витаю в облаках — мои мечты тоже у меня есть, и их никто не способен отнять, даже Создатель. А у Стефана никого нет, кроме Августа. И Август тоже не всегда к нему добр.

Лиззи встала, бросила взгляд на сложенные вещи Джорджа и вновь подумала, что уже совсем скоро ей будет очень и очень стыдно перед кузинами и дядей — пусть даже Лиззи не согласна из-за этого чувства отказываться от своих планов.

В конце концов, подумала Лиззи с тоской, ей вряд ли когда-нибудь ещё в жизни предоставится возможность посмотреть Майноул, насладиться дворцом Узурпатора и искупаться в тёплом море. И если она сейчас сдастся, так и не рискнув... Не будет ли она корить себя за это всю — может быть, ужасно долгую — жизнь?..

— Только не вздумай влюбляться в принца! — посоветовала Анна, кидая к сложенным вещам молитвенник Джорджа, когда-то давно принадлежавший отцу. — Он на тебе всё равно никогда не женится! Лет через пять ему подберут какую-нибудь заграничную принцессу, и лучше бы тебе к этому времени оказаться приличной замужней дамой, чем его любовницей!

Лиззи едва удержалась от того, чтобы не закатить глаза. Анна, вероятно, была права. И всё же, как-то отвечать на её опасения совсем не хотелось.

— Ты хочешь в Майноул вместе с нами, и тебе непременно нужен хоть кто-нибудь, кто проведёт тебя на корабль и до поры до времени скроет твоё присутствие там, — сказал Немерис, и в голосе его не слышалось вопросительных интонаций, — и это вряд ли Джордж, потому как он трус, вряд ли Юджин, потому как он высокомерный зануда, с которым ты большую часть времени ругаешься, вряд ли Стефан, потому как он после недавней порки совсем не в том состоянии, чтобы что-то придумывать даже ради тебя, и вряд ли кто-то из команды, потому что там ты никого не знаешь. Я ничего не упустил?

Услышав звуки его голоса позади себя, Лиззи вздрогнула от неожиданности, обернулась и едва не запустила в него надкушенным яблоком. Удержало, наверное, то, что помощь Немериса сейчас была как нельзя кстати. Ибо Немерис, на удивление, был прав до последнего слова. Тем более, что Лиззи уже стояла у дверей его спальни.

Так что, Лиззи поспешила поскорее засунуть недоеденное яблоко в карман⁽¹⁾, тяжело вздохнула, прошла в комнату Немериса и постаралась вспомнить все те аргументы, что уже успела мысленно проговорить, пока добиралась от дядиного дома до дворца Августа.

Отчего-то именно сейчас всё напрочь вылетело из её головы. Среди мыслей не было ничего путного. Следовало выкручиваться так.

— Ну, пожалуйста, Нейм! — Лиззи сложила руки в умоляющем жесте. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ты не представляешь, как сильно мне надоело сидеть здесь взаперти, и как сильно я хочу увидеть Майноул!.. Мне кажется, я сойду с ума, если останусь!..

Немерис, знала Лиззи, и сам терпеть не мог сидеть на одном месте. Немерису не доставало простора, свободы и новых впечатлений. Так что, если кто-то во всём Туареде и мог Лиззи понять, так это был именно он.

Тем более, что Немерис всё ещё оставался единственным, помимо Стефана, человеком, которого можно было посвятить в план её побега из Туареда, не опасаясь того, что он мог раньше времени выдать Лиззи кузинам, наставнице, Августу, дяде или ещё кому-нибудь. А беспокоить сейчас Стефана... Лиззи, быть может, и полагала себя человеком весьма наглым (и даже немного этим гордилась), но не настолько же, чтобы лезть с глупыми просьбами к тому, кто совсем недавно едва не отдал Создателю душу.

— Меня вовсе не обязательно так умолять! Я и без того в деле! — как-то слишком уж довольно хмыкнул Немерис, хлопнув в ладоши, а потом вытащил из-за пазухи письмо. — Тем более, что всё вроде как удачно складывается: Август чиркнул записочку капитану корабля, и так уж вышло, что именно меня попросили эту записочку отнести... И я знаю, что ты умеешь писать похоже на кого угодно, если того хочешь.

Это была чистая правда, что уж говорить. Но Лиззи пока, честно говоря, не особенно понимала, что именно Немерис от неё хочет. Она вопросительно приподняла бровь, и Немерис рассмеялся.

— Я знаю, как можно провести тебя на корабль вполне открыто так, чтобы никто не задал не нужных вопросов, — фыркнул Немерис, присаживаясь на краешек стола и размахивая письмом. — Для этого нужно всего лишь дописать ещё одно имя там, внутри — например, Ричарда или Джона. И тогда, если поможешь мне погрузить на корабль вещи Стефана, ты сможешь подняться на борт ни от кого особенно не скрываясь, а потом просто пересидеть пару деньков в нашей с тобой общей каюте. А уж то, что ко мне в каюту не подселят ни Юджина, ни Джорджа — я возьму на себя.

Да, пожалуй, план был куда более... хорош, чем тот, который про себя составила Лиззи. Лиззи посмотрела в чуть залившееся румянцем удовольствия лицо Немериса, и поняла, что тот о её участии в их маленьком приключении подумал даже раньше её самой. Это было, пожалуй, забавно. И очень мило.

Да, подумала Лиззи. Им нужно просто вскрыть письмо, вписать имя одного из братьев Лиззи — уж для того, чтобы написать «Джон» никаких сложностей не возникнет, ибо Август привык сначала отчерчивать где-то треть листа, куда затем вписывать всё, что забыл написать с самого начала, — а потом действовать именно так, как предложил Немерис. И где-то ближе к столице можно будет посвятить в их небольшую шалость Джорджа и Стефана. И, может быть, и Юджина, которому уже некуда будет деваться.

— Только я не знаю, как вскрыть печать незаметно, — вздохнул Немерис, легонько постукивая пальцем по сургучу.

— Нашёл проблему! — Лиззи закатила глаза, улыбнулась и выхватила заветное письмецо из рук Немериса.

Немного терпения, осторожности и ловкости рук вместе с нагретым над свечой канцелярским ножом — и вот драгоценное письмо развёрнуто, а печать Августа вроде как вполне даже цела. Остаётся совсем немного — вписать имя младшего брата сразу после имени Немериса, подождать немного и запечатать письмо обратно.

— Леди Елизавета, — одобрительно присвистнул Немерис, наклонившись над плечом Лиззи, — должен сказать, что, я искренне восхищён вами и вашими весьма полезными умениями!

Лиззи довольно улыбнулась и взяла в руки перо.

1) Тканевый мешок, привязанный на талии между нижней и верхней юбкой. Чтобы положить или достать вещь, женщине нужно было просунуть руку через специальные вертикальные разрезы (прорези) в швах верхних юбок.

Вернуться к тексту

— Помни, мой милый, что твоя крепкая дружба с его высочеством — шанс для нашей семьи вернуть былое положение, — мягко, но настойчиво напоминала Юджину Вудварду мать, поправляя ворот его плаща и нежно коснувшись щеки. — Возможность выдать твоих сестёр замуж за достойных людей, равных им по происхождению. Надежда, что тебе и твоим детям не придётся прозябать в нищете и безвестности.

Сложись обстоятельства иначе, Юджин едва ли пожелал бы водить дружбу с его высочеством принцем Стефаном Баларом. Нет, Стефан не был неприятен или груб с ним, и гнев принца редко изливался на голову Юджину — доставалось обычно безродному выскочке Немерису, что спешил ответить принцу взаимной неприязнью. И, наверное, Юджин — сколь бы недостойным благородного человека ни были подобные мысли — с лёгкостью смирился бы с этим обстоятельством, будь дело только в извечных стычках его высочества с Немерисом. Только вот... Холодность и какое-то вечное, словно бы высеченное где-то на подкорке, высокомерие Стефана отталкивали. В Туареде юный принц почти не улыбался и едва ли кому-то выказывал своё расположение (хотя Юджин знал — со столичными гостями Стефан вполне улыбчив, вежлив и предупредителен), бывал резок в словах, хоть за теми словами редко следовали действия...

И хотя Юджин не чувствовал какой-либо неприязни по отношению к младшему принцу Неймарры (пожалуй, если уж говорить по справедливости, Стефан едва ли того заслуживал), лишний раз говорить с ним тоже не особенно хотелось. Даже удивительно, что в Майноул среди провожатых Стефана был выбран именно Юджин Вудвард, а не кто-нибудь другой.

И всё же — особого выбора у Юджина не было, и то как складывались нынче обстоятельства, стоило почитать за огромное счастье. В свои семнадцать Юджин был безземельным и нищим герцогом, старшим ребёнком своих родителей и единственным сыном, всё наследство которого составляли титул, родовой перстень, что ещё во времена Эдгара Вудварда был старинным, да скромный, даже ветхий, дом в Туареде, что когда-то составлял матушкино приданное — единственное, что не мог проиграть и пропить покойный отец. Даже наставника, что мог бы хоть как-то облегчить участь Вудвардов, Юджину не досталось — минул уже год с тех пор как он перестал быть пажом Августа, но поступить куда-нибудь на службу так и не удалось.

— Я это помню, мама, — почти кротко ответил Юджин, почтительно целуя материнскую руку. — Я обещаю вам, что непременно буду предупредителен с его высочеством и никогда не посрамлю родового имени. Вы будете мной гордиться, мама.

Род Вудвардов, надо сказать, за время своего существования пережил множество взлётов и падений разной высоты и глубины, и всё же, пожалуй, следовало отметить, что характер покойного папеньки Юджина оказался испытанием даже более суровым, чем некогда — гнев Узурпатора. И об этом тоже следовало помнить, если Юджин не желал, чтобы его будущее стало ещё более безрадостным, чем настоящее.

Вудварды... Не сказать, чтобы обладали хорошей... репутацией. За последние двести лет, что правили Балары, Вудварды были замешаны, по меньшей мере, в десяти мятежах весьма разного размаха и ещё более разных последствий (и это — только за последние двести лет). При Узурпаторе они обзавелись герцогским титулом, но лишились родового гнезда — тот пожелал, чтобы Ториад (нет, с того времени и на веки вечные — Туаред, как называл эти земли Узурпатор), вопреки всем законам наследования, принадлежал потомкам первой императрицы. Его собственным потомкам.

Взамен Вудварды получили тогда на некоторый срок возможность почти беспрепятственно пользоваться казной и ещё кое-какими благами...

Впрочем, поток земель и богатств, сыпавшийся на головы тогдашним Вудвардам, иссяк ещё при жизни Узурпатора, а при его дочери и наследнице, императрице Цецилии, родство — тогда ещё близкое — с императорской семьёй и вовсе едва не обернулось для Вудвардов крахом. Что уж было о том говорить? Далёкому предку Юджина не следовало поднимать мятеж против её величества Цецилии. Что было теперь удивляться и сетовать, что тот предок лишился головы?

Путешествие же Юджина — да не простое путешествие, а в гнездо покойного Узурпатора, в сам великолепный и величественный Майноул, что по слухам был даже краше Сан-Эдгарцитты — в свите принца Стефана, младшего из сыновей императора Максимиана, могло вернуть Вудвардам хотя бы тень — не былой славы, нет, о славе и речи быть пока не могло — благосостояния, весьма поубавившегося по воле недальновидного папеньки Юджина.

Мать могла бы и не говорить Юджину, сколь судьбоносный час настал для него и для всего их семейства, коль уж принц Стефан брал его в это путешествие. Юджин и сам прекрасно это знал. Может быть, он никогда и не отличался особенным прилежанием в науках да изрядным умом, но дураком, всё же, никогда не был.

Вероятность, что Стефан станет следующим герцогом Туаредским день ото дня становилась всё крепче. Всё-таки, Август не молодел, это все знали. И не за горами были те времена, когда и речи не станет идти о том, что он сумеет произвести на свет законного сына. А без законного сына наследником Туареда должен был стать Стефан, и тогда уже от него станет зависеть, сколь много благ выпадет на долю многострадальному — пусть нередко и по своей вине — семейству Вудвардов. И следовало убедиться, что к тому времени Юджин станет Стефану достаточно близок, чтобы где-то простить старый долг, а где-то пожаловать мелочь-другую...

— Я буду за это молиться, мой мальчик, — с чуть грустной улыбкой ответила мать и поправила под чепец выбившуюся прядь тронутых сединой волос. — Я каждый день возношу молитвы Создателю за то, что ты не...

Мать тут же осеклась и опустила глаза. Словно то, что она собиралась сказать, не стоило произносить вслух. Впрочем, Юджин прекрасно понимал, что это означало, и без лишних слов — его мать благодарила Создателя за то, что он, Юджин Вудвард характером не слишком походил на своего покойного отца.

На борт корабля Юджин поднялся на следующее же утро.

Корабль, на котором им предстояло плыть к далёким майноульским берегам, назывался Святой Сесилией — почему-то именно в Туаредской транскрипции⁽¹⁾ — и выглядел, на неискушённый взгляд Юджина весьма... добротно. Возможно, для принца и можно было бы подобрать судно пороскошнее, но и этот корабль выглядел весьма представительно.

Не сказать, чтобы Юджин хорошо разбирался в кораблях — те никогда не занимали его дольше пары минут, и он никогда прежде не поднимался на борт. Из знакомых Юджина в кораблях что-то понимал разве что пиратский бастард Немерис... Но с ним юный герцог Вудвард никогда не желал общаться ближе, чем то диктовали приличия.

Наверное, подумал Юджин, оглядываясь по сторонам, единственным человеком в их маленькой компании, с которым будет приятно поддерживать разговор во время путешествия, был Джордж Кернкол — этот парень пусть и не отличался ни особым умом, ни особой храбростью, но всё же умел быть достаточно любезен и, вместе с тем, не особенно навязчив.

Джорджа и Немериса Юджин заметил почти сразу же — те о чём-то спорили, и Джордж, кажется, проигрывал. Джордж вообще проигрывал Немерису, когда дело касалось... да почти всего, кроме, разве что, знатности. Юджин едва удержался от того, чтобы не закатить глаза — он сам полагал, что не стоило вступать в подобные перепалки — и продолжил наблюдать.

И принца Стефана отчего-то в этот раз удалось заметить не сразу, хотя он не сказать, чтобы от кого-то прятался. Юджин едва не ударил себя по лбу — лет пять назад водилась у него эта вредная привычка, — что не догадался повернуть голову в ту сторону.

— Стефан, — поприветствовал стоявшего у самого борта принца Юджин, припоминая, что тому не слишком нравится обращение по титулу.

— Юджин, — даже не кивнул, а скорее моргнул принц, не поворачивая головы, — рад видеть тебя рядом со мной... Располагайся...

Принц словно высматривал кого-то вдали. И с каждым мгновением лицо его принимало всё более холодное — даже отрешённое скорее — выражение.

Наверное, не стоило его сейчас беспокоить, подумал Юджин, занимая место подальше от принца. Ждал Стефан, что ли, кого-то?.. В Туареде было полно красивых девиц, что могли бы привлечь внимание. На некоторых Юджин и сам с удовольствием засматривался и подумывал, не попросить ли у матушки благословения жениться на одной из этих красавиц через год-другой. Может и принца занимало, придёт ли какая-то девица его проводить? Юджин бы не удивился, хоть и не замечал никогда, чтобы принц проявлял внимание к кому-нибудь из туаредских дам.

Юджин улыбнулся и помахал рукой матери и сёстрам, что пришли проводить его самого, и погрузился в мысли о том, кем именно могла быть та девушка, которая могла бы завладеть вниманием принца.

Если верить господину Мальтгерру, отцу одного из пажей Августа, знание вкусов своего господина в дамах, в вине, еде и прочих мелочах могло существенно облегчить продвижение по службе. Жаль только, что Юджин, похоже, был столь невнимателен, что не мог назвать ни одной девицы, что могла сколько-нибудь завладеть душой, сердцей и думами принца Стефана.

Кроме Лиззи Кернкол, разве что, пришла в следующее мгновение мысль, которую Юджин решительно отбросил как глупую и не имеющую никаких логических причин — во-первых, даже в захолустье вроде Туареда вполне возможно было найти девицу покрасивее или побогаче (впрочем, едва ли принца из рода Баларов могли волновать мелочи вроде благосостояния семьи невесты), а, во-вторых, общение принца Стефана с Лиззи едва ли как-то отличалось от того, как он предпочитал общаться с юношами из своего окружения. Они даже спорили не особенно меньше, чем у обоих же выходило ругаться с Немерисом. К тому же — и это было «в-третьих» — пусть собеседница и подруга по всяческим невинным забавам из Лиззи была и неплохая, нрав у этой девчонки бывал весьма непростой. А кому нужна в жёны или хоть бы и любовницы девица с непростым нравом? Даже если эта девица самая умная девчонка в округе...

Лиззи могла быть другом. Юджин сам считал её своим другом порой — и, пожалуй, готов был закрыть глаза на некоторые проявления её весьма вздорного нрава, о которых стоило бы донести её дяде. Но фактом было то, что в прекрасные дамы Лиззи нисколько не годилась, сколь бы прискорбно это не звучало. В феи разве что — чудесные и чудные создания, злопамятные, вредные, но порой дружелюбные и приносящие удачу, что водились в Туареде.

Но кому в здравом уме придёт в голову воспылать к фее романтическими чувствами?

Юджин вздохнул и поругал себя за невнимательность.

Коль уж он обещал матушке, что сделает всё возможное, чтобы не повторить судьбы отца и сделать род Вудвардов вновь процветающим, стоило подмечать то, что пропускали мимо глаз и ушей остальные... Юджин старался представить ещё кого-нибудь на месте вероятной «прекрасной дамы» Стефана, но всякий раз не мог придумать ни одной барышни, которой бы принц уделил хотя бы чуточку больше внимания, чем того требовали приличия.

Спор Немериса и Джорджа, между тем, завершился. Судя по победному выражению на лице Немериса, тут же едва не свалившегося от радости и собственной дурости за борт — полным поражением Джорджа Кернкола. Джордж — и это было вполне ожидаемо — надулся, примостился поближе к Юджину и кидал на Немериса обиженные взгляды. И даже вскочил и куда-то отбежал, вероятно, в свою каюту, когда Немерис Аджентон решил сделать шаг в их сторону.

— Дорогой Юджин, не мог бы ты занять ту же каюту, что занимает Джордж? — самым легкомысленным тоном поинтересовался этот юный пират Немерис, обнажая белые зубы. — Дело в том, что на этом корабле всего три каюты выделены для нашего Стефана, а нас, видишь ли, четверо... Думаю, вы с Джорджем устроите друг друга куда больше, чем кого-либо из вас устрою я, и определённо больше, чем кто-нибудь из вас устроит меня.

Юджин едва не задохнулся от неожиданности, возмущения чужой наглостью и какой-то глухой обиды, которая больше подобала ребёнку, чем почти взрослому человеку, уже окончившему пажеское обучение.

— Как я рад, что ты так быстро согласился! — по-своему истолковал долгое молчание Немерис и оскалился ещё шире и радостнее прежнего. — Твои вещи в вашу с Джорджем каюту я уже отнёс!

В это мгновение Юджин понял, что молчать больше нельзя.

— Я не понимаю, почему именно тебе должна достаться отдельная каюта, Немерис, — скривился Юджин, чувствуя как поднимается в груди раздражение к этому несносному мальчишке. — И я, и Джордж куда как родовитее тебя, и...

— Именно поэтому! — перебил Юджина Немерис со свойственной ему бесцеремонностью и в следующее мгновенье рассмеялся. — Из нас всех я один тут — несчастный безродный выскочка, который даже имени своего отца не знает! И вы все вообще — родственники. В каком-то там... сотом?... поколении... Ладно, не в сотом! Может, в десятом?..

Юджин прикрыл глаза ладонью и постарался выдохнуть. Он был герцог, напомнил себе Юджин. Он был глава и надежда своей семьи. Он должен и обязан был опираться не на своё сиюминутное желание разбить наглому пиратскому выскочке нос, а на то, что должно было принести благо его семье.

Джордж возник за плечом Немериса почти тут же. Почувствовав в Юджине вероятного союзника (до спора друг с другом о том, кто именно в итоге займёт каюту), он явно воспрял духом и тут же подошёл к Юджину, встав с ним плечом к плечу.

— Юджин прав, — сказал Джордж не слишком-то уверенно. — Юджин прав — отдельная каюта должна достаться кому-то из нас, а вместе со вторым отправишься ты.

Немерис посмотрел куда-то за плечо Юджину и — вопреки ожиданиям и Юджина, и, вероятно, Джорджа, — сложил руки на груди в молитвенном жесте и улыбнулся почти что... кротко.

Позади Юджина раздалось тихое покашливание. Юджин Вудвард тут же обернулся и замер, увидев его высочество принца Стефана. Тот стоял как-то странно, и только теперь Юджин вспомнил о суровом наказании, что должно было свалиться на голову — или же скорее на спину — принца за не слишком-то даже и дерзкие слова, прилетевшие в лицо Августа. И как только Вудвард мог об этом позабыть? Может быть, забыл оттого, что лицо Стефана почти ничего не выражало?

— Немерис младше всех на корабле, — прошелестел едва слышно Стефан, и Юджин подумал вдруг, что губы его были почти что белыми, и на почти мертвенно бледном лице это выглядело почти пугающе, — и я прошу вас обоих уступить ему отдельную каюту.

Юджин молча кивнул, соглашаясь на то, чтобы по просьбе (или — приказу?) его высочества отдать каюту Немерису, увидел, как кивает расстроенный больше, чем раньше, Джордж. И едва не закатил глаза, увидев, как Немерис с явным удовольствием — и нисколько не стесняясь принца Стефана — показывает Юджину и Джорджу язык.

А ведь Немерис был младше Стефана и Джорджа всего лишь на год, и на два года младше Юджина. Не сказать, чтобы это было большой разницей в возрасте. А с тем, как Немерис с ними общался, как фехтовал, как умел стрелять и какие познания показывал, если речь заходила об оружии или же о море — эта разница и вовсе не казалась сколько-нибудь ощутимой. Так что... Решение справедливым не казалось.

Юджин заставил себя выдохнуть и повернуться к Джорджу.

— Покажешь, где наша каюта, сосед? — поинтересовался Юджин. — Хочу посмотреть, все ли мои вещи донёс этот проныра.

Джордж вздохнул, кивнул и слабо улыбнулся.

1) Существует имя «Cecilia», а есть его менее распространнённый — кажется, валлийский — вариант «Sesilia». На русском языке, как я поняла, оба этих имени звучат как «Сесилия», но в работах этой серии первый вариант будет выглядеть как «Цецилия», а второй как «Сесилия»

Вернуться к тексту